Цветы зла

      Мир всколыхивается.       Тишина.       А, нет. Рывок идëт волнами по черноте, заставляя попятиться.       Ещë один.       И ещë.       Пока всë не разобьëтся вдребезги.       Как удар когтями по луже, рябью прокатившийся и пошатнувший реальность, так выходит змеиным броском из сна Хризохватка: прорывая несколько полотен, пролетая несколько слоëв.       На языке остаëтся привкус кошмара — неясный чëрный пепел и безыдейственная толща воды; на глазах остаëтся налëт беспросветной, безграничной в своих пределах тьмы; на мыслях остаëтся отпечаток жгучего ожидания чего-то… Важного.       Чëрный сон.       Кошмара как такового и не было.       Но Хризохватка дышит глубоко, срываясь на резкий прерывистый хрип в такт бешеного сердца, дышит тяжело и испуганно, мечтая поскорее окунуться в густой покой ночи, чтобы успокоиться. Ведь, в самом деле, весомых и объяснëнных причин для беспокойства нет.       Она сглатывает.       Страх уходит медленно, насмехаясь своей неторопливостью, крадясь обратно и прячась так же, как и когда пришëл — от него в лапах дрожь, а кровь леденеет.       Знакомое до мурашек чувство.       Болезненно знакомое.       На подгибающихся лапах Хризохватка выходит под лунный рассеянный свет луны, отчаянно желая напиться им до опьянения, так, чтобы смыть вином остаток неприятного, но знакомого до неумолимости сна, залить игристым шампанским весь пробуждëнный, вырвавшийся из дальних, нижних этажей с извилистыми безвыходными закоулками страх; и погружается словно в плотный туман, по-доброму обнимающий, успокаивающий и усмиряющий, обволакивающий мягкими, нежными струйками. В нëм хочется раствориться.       Хризохватка мурчит, забывая о черноте и о кошмаре.                   мотыльки летят на огонь             собственные обожжëнные крылья ведут их к нему       Луна мягко гладит по светлой шерсти, и еë лëгкий холодок маком и упокоением пропитывается в черты Хризохватки, проникая всë глубже и вылизывая по пути до онемения весь испуг. Луна напоминает мать, и воительница ластится к ней котëнком.       Покой приходит окончательно вместе с Глубоководной.       Неизвестно почему, но Хризохватка всегда верила Глубоководной. Верила ей и верила в то, что она сможет, спасëт, если понадобится, поддержит — сделает всë, чтобы помочь. Было в ней нечто такое твëрдое, целеустремлëнное, то, что ни перед чем не остановится — и это восхищало; слово воительницы было тяжелее всех речей кого-нибудь другого, мысль — острее и чëтче, била в цель с первого раза. Невозможно смотреть в еë сине-голубые как море пред бурей, уже вздымившее свои спокойные, безмятежные до сих пор воды, глаза и не видеть в них то, что ведëт за собой. Не успокаиваться от их напускной жëсткости — алмаз тем красивей, чем чëтче его грани. Не охлаждаться, в конце концов, от еë непоколебимости. Глубоководная стала бы отличной глашатой, но и в сердце еë на первый вид каменном хватило бы любви на семью и котят; прямолинейная и горькая в спорах, она улыбалась майской улыбкой друзьям и приятелем — и Хризохватка воистину гордилась относиться к этому списку.       Глубоководная замечает еë, смотрит непроницаемо пару секунд — и разворачивается, хвостом подав знак идти следом. Хризохватка и идëт — молча, дожидаясь безопасного от лагеря расстояния, чтобы никого не разбудить.       — Не спится? — первое, что спрашивает дымчатая как калëная сталь кошка, мягкими движениями продвигаясь куда-то — к озеру, что ли? Молодая воительница кивает, но тут же, поняв, что еë жест не заметили, отвечает вслух: немного тихо и скрытно. Тишина ночи так хрупка, и так страшно нарушить еë.       — Да… Кошмар приснился, вот и проснулась — а ты? — они доходят до озера одинаково бесшумно, литые в две тени. Даль всë так же ускользает от зрения, и Хризохватка моргает глазами, всë ещë не привыкнув к знанию того, что не поможет.                   им уже ничего не поможет       — Просто спать не хотелось, — лëгкий как белокрылые голуби, взвившиеся медленным танцем в прозрачное небо, голос растекается жидким мëдом в соитии с азотом, заполняя пространство целиком, под завязку — и тут же распадаясь на мириады звëздных искр, выцветая из звуков притихшей природы. Хризохватка понимающе улыбается, а затем отрывает взор от сопутницы и врезается им в чернеющую горелым клубом воронку.       Вода мерно журчит, утекая в неë.       Хризохватка изучает каждый изгиб, окружность этой бездонной ямы, отмечая малейшие неровности и оседающие, в воздухе застывшие мелкие россыпи брызг; потоки озера, уносящиеся ровными ручьями на низ, покрытый тьмой — непроглядной, чернильной.       Ей хочется попробовать эту черноту на вкус.       Она слышит голос — или несколько. Вкрадчивые, шепчущие. И она вспоминает — такие же звучали в сегодняшнем сне. Еле слышимые, переплетающиеся друг с другом и накладывающиеся на себя шорохом ужаса. Непонятно, что они говорят. Они… зовут?                   почуй их запах             иди за нами       Кое-как отрывается от изучения воронки и поворачивается к Глубоководной — та смотрит вдаль, но не на берега, а в небо ночное, слегка подсвеченное лунным диском, с редкими звëздами как с оставшимися каплями белой жидкой краски.       — Вокруг что-то случилось, — ненастойчиво замечает молодая кошка, ловя интерес воительницы, взгляд еë насыщенных — как небо, утопленное в море — глаз. В них сверкают искорки отражением звëзд. — Всë другое. И я хочу тебе кое-что рассказать, даже если не поверишь.       — Не думаю, что не поверю, — Хризохватка вспоминает Соснохвостого и светлую тень… Чью-то светлую тень.       — Я вижу воронку посреди озера, — она оборачивается к глади воды, сразу выцепляя дыру посредине, и лапой с выпущенным когтем указывает ровно в центр. — Чëрную, и в неë падает вода. И, боюсь, у неë нет дна… Может быть. Я говорила о ней Соснохвостому, но он сказал, что солнце упало, и его нет. И он ничего не видит. Я не знаю, что происходит, но… — Глубоководная выжидательно наклоняет голову, слегка поведя ушами, и Хризохватка резко вскидывает голову, схватываясь взглядами с нею. — ты не замечала в своëм мире что-нибудь странное?       Кошка, сотканная из дыма и пепла, заполненная под завязку тягучим, илистым морским дном, молчит.       А затем отвечает.       — Свет. Яркий, выжигающий глаза, белый свет. На него невозможно смотреть — и опасно. Я боюсь, что не просто ослепну, если загляну в самую его сердцевину, — секундная тишина, и Глубоководная продолжает. — Но не только свет. Небо — оно медленно, медленно падает, и этим постепенно давит на меня. Когда оно упадëт, то раздавит. Две угрозы рядом со мной.       Хризохватка лижет эту весть, врывается в еë суть, смакует — и чувствует себя абсолютно нейтрально. Так же, как и рассказывающая еë воительница.       — Не думаю, что мы одни такие. Надо собрать остальных и обговорить это.       Глубоководная согласно кивает, и они, встав, идут обратно в лагерь, обходя тонкие кустики с разрастающимися почками, с прорезающимися листьями. Вокруг спокойное молчание — и Хризохватка утопает в нëм.       В лагере они разделяются — Хризохватка уходит к палатке целителей, чей вход прикрыт ветками разросшейся ежевики.       Входит в самую гущу пустоты.       Камень давно потрескался, мох оброс его плотным мягким слоем. Подстилки из сухих колких листьев и травы разворошены, приятно хрустят под лапами и впиваются крошечными кусочками в нежные подушечки. Здесь тепло, но по полу гуляет лëгкий, слабый сквозняк. И Хризохватка проходит дальше, выхватывая ночным зрением хранилище с природными лекарствами.       Отсюда веет страхом — здесь его самое сосредоточие.       Водит носом среди них, выискивая нужное — старые, заброшенные, ломкие травы рассыпаются от невесомых прикасаний, забивают приоткрытый рот едкими запахами. Она может лишь надеяться на то, что семена мака целы.       Целителей давно уже нет.       Чëрные семена довольно быстро находятся — Хризохватка слизывает их, но не проглатывает, держит под языком. Доходит до своей палатки, тоже немного обветшалой, и там, скрутившись на своей моховой подстилке, разжëвывает.       Чтобы оставшийся сон, подходящий с глубокой чернотой, прошëл спокойно.       А на жëлто-серое утро с примесью сирени по краям неба она заглядывает в пещеру предводителя — любопытствующе, осторожно.       Глаза адаптируются к темноте, и она вглядывается в срезы и линии мощного камня, который впитал запахи всех царствующих над Грозовым племенем, живших здесь веками. И запах этот — власть.       И запах едкого как аммиак и нашатырь, воедино слитых, страха, исходящий от серо-чëрного в белых крапинках кота.       Хризохватка застывает на полпути.                   ещë один раз             но теперь разбег оборвал всë       О, она искала предводителя… Но зачем ей он?       Звëздному Падению необязательно властвовать. Хочет — будет, не хочет — не будет. Они его подождут и будут слушаться.       Не зацикливаясь на дрожащем судорожно, резко, порывисто, дëрганном, испуганном Звëздном Падении с расширенными зрачками, в которых бездонный ужас мешался с чернилами — не останавливаясь на безумно хрипящем дыхании, резких вдохах и выдохах, прижатых ушах — не всматриваясь и не замечая всех признаков панической атаки: она оборачивается и уходит.       Предводитель явно хочет, чтобы еë тут не было.       А предводитель — это закон, даже если его поведение странное. Ведь оно не подрывает общий дух и настрой Грозового племени — значит, всë хорошо.       Вот только в случае со Звëздным Падением — она не помнит, чтобы он вëл себя как-нибудь по-другому. Не видит разницы между сегодня, вчера и завтра. Он словно не изменился — или ему просто это позволено. Она знает только, что он был великим — и остаëтся таким.       Теперь осталось ждать, пока все не проснутся, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию.

что бы ни случилось,

она дождëтся