Цветы зла

      Этот кошмар чернее самой ночи.       Она практически беззвëздная, но Хризохватка с благоговением смотрит вверх, выискивая участки, где тëмные тяжëлые тучи в прорывах своих открывают индиговое небо в россыпях белоснежных искр — и верит в то, что Звëздное племя рядом.       Предки защитят их. Не дадут в обиду. Они всегда помогут, они — самые близкие существа, что вообще можно сыскать для живых котов-воителей, даже если ничего не понятно.       Особенно если ничего не понятно.       И очень-очень страшно.       Страх владел котами, и Хризохваткой тоже — и сейчас, в момент простого ожидания, он свернулся под сердцем тугим ядовитым клубком, ускоряя его биение, сочась тëмной жижей, что по крови разливалась, и тем самым воздействуя — ужас всë свирепел, он царствовал в разуме при едином взгляде на лес, на берега озера, на опущенные плечи предводителя и слезящиеся глаза глашатая, объявляющих, что             пропал ещë кто-то.       В лагере было спокойнее всего, и поэтому если она не придëт на условленное место — обещала же, что не проспит и не опоздает — то Хризохватка плюнет на всë и отправится в воинскую палатку к спящим котам сидеть и бояться — они могли спать, а она нет, но всë лучше, чем находиться под более явственной угрозой, исходящей от листьев, травы, тишины лесной неестественной.             помнишь?       Сзади и чуть сбоку — шорох, и тело насквозь прошивает адреналином и шоком, что вместе воплощаются в бешеный испуг, но осторожное, понимающее прикосновение подушечкой лапы к боку успокаивает, и только сейчас Хризохватка позволяет себе отпустить все натянутые струны, которым ещë бы миг, и они порвались бы.       Астроловка.       — Наконец-то, — выдыхает она с ноткой раздражения и прижимается щекой к щеке, трëтся, а кошка беззвучно смеëтся и улыбается.       — Ну извини, Хризи. Не знаю, как ты так тихо умеешь выбираться из палатки, но тишина — точно не мой конëк!       — Я и так знаю, — мурлычет в ответ Хризохватка, и они синхронно оборачиваются к лесу.       — Ну что, идëм? — почти неслышимо спрашивает Астроловка, и в еë голосе можно услышать тонкую дрожь — ей тоже страшно.       — Идëм, — твëрдо, но так же невесомо отвечает ей Хризохватка, и шаг в шаг — они вступают в лес, продырявленный лезвиями лунного света. Там, где они скоро окажутся, умирает вся защита — и им не хочется вместе с ней.       Возможно, придëтся.       Но надо наконец выяснить, почему пропадают все вокруг — быть может, из-за такой же глупости, какую сейчас совершают они, думается на секунду — целители, оруженосцы, воители, сбежавшие из лагеря последние котята; да, небезопасно ползти ко льву в пещеру, но Астроловка с Хризохваткой подозревали, что незнание и страх убьют их быстрее. А вдруг они смогут выявить корень зла, даже изничтожить его — и лес будет спасëн, ну или предупреждëн, а все риски окупятся.       Пока ничего необычного они не находят и путь продолжают, Хризохватка пытается отвести своë встревоженное внимание на кошку сбоку, чей покачивающийся длинный хвост мягко касается еë собственного, а походка то ли копирует, то ли повторяет, то ли воссоздаëт движения — тоже еë, но это не странно и не чуждо — у них всë делëнное надвое.       У Астроловки атласная короткая шëрстка — белоснежная в песочных пятнах словно облака, оттенëнные солнцем, и от небесной нежности в ней воздушность и плавность, присвоенные, взращëнные с возрастом; в зелëных как весна глазах сияет душа, что глубже океанской впадины и отражается в живых эмоциях и беззвучных потрескиваниях изумрудно-светлых искорок; а во всëм еë летучем облике, окроплëнным святой водой образе прорастает цветочный рай: еë энергия, граничащая с неумением чувствовать меру и долгой усталостью как маковое безумие, еë приоритеты, овеянные тонкими лепестками преданности и любви как фиалковая ночь, еë нескончаемый позитив и искренняя широкая улыбка, звонкий, заливистый смех как утро крокусов. Она умеет злиться, да, но умеет и просить прощение — и прощать. Она неидеальна — ну, только не для Хризохватки, но старается исправляться, держать себя в лапах, если чувства берут над ней верх, что случается нередко. Она расцветала подобно чудесному цветку каждый день, и Хризозватка была рада наблюдать еë взросление, замечая, что и сама меняется.       Хризохватка, пожалуй, любила каждую грань в Астроловке.       Они различались — неуловимо; в чëрточке скул, изгибах точëных мордочек, в характере и чувствах. Обычно было так — Хризохватка боялась, Астроловка нет, но обе шли куда надо, перебарывая любое стремление против.                   мы всех спасли             мы прекратили их мучения       Лес немного меняется — темнеет и затихает, всполохи луны в нëм серебром бликуют, а до идущих кошек доносится сладкое благоухание — будто бы цветочное.       — Астра, — окликает воительницу Хризохватка, и та, замедлившись, оборачивается к ней; еë нос тоже сморщен, как если бы она недоумëнно слизывает запах и пробует его на вкус и цвет. — Теперь надо осторожнее, мы почти…       — Мы почти пришли, да? Тоже так считаю! — тихо шипит Астроловка, и они вместе, пригнувшись к земле, лапа в лапу и бок к боку, продвигаются дальше — медленнее, аккуратнее, ощупывая подушечками лап следующий шаг, пытаясь разобрать неведомый аромат, не присущий этой части леса, варясь в собственном молчании.             оно всепоглощающе       Резные папоротники, тëмные в ночи, раздвигаются бесшумно в стороны и расправляются, смыкаются невинным строем за кончиками хвостов; лес тих и страшен в своих образах и многоликости; а запах проникает под шкуру, затмевает разум и мысли неясной, мешающей дымкой, но вроде бы…       … вроде бы пока ещë не опасен.       Напряжение копится, стекается цепкими ручейками к эпицентру страха — ожиданию и тому, что находится впереди, за чëрными, угольными стволами деревьев и травянистым покровом свежей, плодородной земли; оно холодеет, как и всë вокруг — в самый разгар лета.       Хризохватка старается не отвлекаться — и сосредотачивает свой фокус на Астроловке. Ступает лапа в лапу, движется с одинаковой плавностью и резкостью едино — и теперь непонятно, кто из них повторяет кого.       Они как одно целое.       Неделимы.       Что случается с одной, точно вскоре случится с другой.                   наши смерти — тому подтверждение             не так ли?       Они и вдыхают вместе — и замирают перед тëмной, чернеющей трупными пятнами иссохшей зелени преградой из разодранных природой на узорчатую обманчивую перистость папоротников; запах усиливается, терпким ядом окутывает вздыбившиеся в защите корни деревьев и молчаливую тишь; и они единой сущностью пригинаются к земле поближе, лапами раздвигают побеги препятствия в стороны и смотрят вперëд.       Что-то вздрагивает, крошится и уверенно обламывается — срывается вниз.       Хризохватка думает лишь о том внезапном, что с кошкой сбоку они слишком похожи. Слишком одинаковы. Слишком… Даже чересчур.       Их же ничего не связывает.       Почему они вдвоëм здесь?       У них какая-то цель — впивается в мозг и заставляет отвернуться досадно режущая по чувству опасности фраза, и Хризохватка переводит взгляд вперëд, пока всё в ней восстаёт против неё — это революция, вызванная ложью и давлением.       На множество наичернейших цветов…       … в обрамлении лунных косых просветов и тëмных колонн деревьев…       … с чудесным ароматом, проникающим под кожу, артерии, нервы и заставляющим сходить с ума…       … в прямом смысле.             осталось ещë немного       Потому что этот запах скребëтся в разуме, проникает в каждый уголок его, кусается и тут же раны закапывает собой как лекарством; невидимо изменяет мельчайшие детали, и мир вокруг дополняется крохотными мазками новой краски — он пестрит волшебством, разящим от этих незнакомых цветов, так манящих к себе своей дурманящей сутью, своей глянцевой, необычной оболочкой; но пока ещë стоит на месте.       Хризохватка медленно осознаëт — сквозь хтоническую муть в голове и липкую паутину запаха.       Кошка рядом…       Кто она? Что-то в её образе кажется мечтательно-расплывчатым, обновлённым. Cпущенным на дно и вернувшимся обратно. Но, как говорится, «то вернулся победитель, но вернулся ли я сам?»                   про нас             это наш девиз       Хочется зарыться всей мордочкой в распустившиеся бутоны, слабыми отблесками выделявшиеся во мгле ночи, и она почти и делает так — шагает вперëд, врезаясь в стебельки, упругие и непоколебимые в сплочëнности, но незнакомка останавливает — неужели не чувствует это витающее в воздухе блаженство?       Почему, кстати, оно плесневеет на глазах?       Останавливает, но сама идëт в гущу цветов, пока Хризохватка принюхивается, изучает обстановку вокруг — словно память всю выскребли и загрузили обратно, и теперь надо привыкнуть и понять, что кошки перед нею в этой памяти нет. Словно реальность раскололась, склеилась, а один кусочек в ней отсутствует.       Нарушительница границ? Бродяжка, одиночка?       Да чëрт возьми, какая разница! — она на территории Грозового племени, и не лучшим выходом ли будет прогнать эту нахалку?       Хризохватка вся неуловимо меняется — в блеске ясно-лучистых глаз, в оскале клыков и позе тела — и, напружинив лапы, с пронзительным визгом взмывает вверх и вперëд отпущенной стрелой — и в мыслях ничего не бьётся в истерии и панической атаке, не говорит о неправильности действий. значит, всё так, как и должно быть; приземляется прямо на чужую спину, пока внутри всë приглушённо вопит об осторожности и опасности, и дерëт шëрстку острыми коготками, не тратя времени на раздумья; ей отвечают изумлëнным, испуганным взором, молниеносно обрëтшим адреналин защищающегося, и ответным ударом, изворотливым, чтобы скинуть противницу с себя — слабым, ни на что не годным, без когтей; Хризохватка не отстаëт, шипит и дëргает хвостом, царапая то землю, то тело не сопротивляющейся кошки перед собою, и пока беспричинная, изуродованная ярость, рождённая тьмой и первородным злом, что опасны в самозащите, кипит в разуме, подпитываясь будто бы и холодом воздуха, и сладким ароматом, на чëрные цветы, что темнее могильного беспросветья заколоченного гроба, падает кровь.       Бордово-алая без луны. Сливается с вытянутыми лепестками на мгновение, а потом жжённым маком вспыхивает.       Больно — смертельная рана призраком их связи отзывается на шее Хризохватки.       Чувствуется как реальность.       И всë разрывается шорохом цветов да чьими-то шагами — сзади, по бокам; эти коты, вылезшие из кустов — еë соплеменники? Вон тёмно-золотистая кошечка останавливается позади всех в новом для неё шоке - Гремучка, кажется? - и трясётся в отвращённом страхе, и дрожь её вдруг переходит в приступ.       А вот теперь всё пошло не по плану, не так, как надо — и это напрягает.       Где они оплошали, где нашумели?       В битве?       Наверное. Это место всë-таки не сильно далеко от лагеря, а кошачьи умы сейчас все взвинчены и чувствительны, на взводе от любого шума.       Звуки, крики, чужие зубы, без желания навредить впившиеся в плечи и оттаскивающие от светлого мëртвого тела в обрамлении густого чëрного ковра и серебряных бликов, земля и воздух, чистые от цветов, несколько котов, направившихся за трупом кошки — всë сплетается в одну беспрерывную нить пряжи и связывается в паучий дом для отключенных мыслей, сжимается в крохотную яркую точку, блестящую всем миром, и разносится в стороны цветочным психоделическим ароматом.       Последнее, что она видит — кошку со вспоротым горлом, располосованную кровью, и чёрные адские цветы, вихрящимися резными лепестками склоняющимися к бело-золотистому телу в безмолвном трауре.       Хризохватка опадает в бессознательное состояние…       … а потом всë забывает.       И из всех — около пятнадцати-двадцати котов — единственных выживших остаются она, Лохматка, Глубоководная, Соснохвостый, Гремучка и Звëздное Падение.       Шестеро безнадëжно отравленных котов.       Это не могло закончиться хорошо.       Впрочем, оглядывая тьму вокруг, сереющую по мере того, как глаза привыкают, отражающую еë слабый силуэт, Хризохватке, честно, было всë равно.       Всë прошло. Разум теперь опять кристально чистый, незамутнëнный психотропными воздействиями наркотического запаха чëрных цветов, память растекается привычной субстанцией по венам, а сама она наконец в пустоте, возвышенной в абсолют.       Не то, чтобы ей нравится. Скорее нет. Просто когда выхода нет, такой даже и не кажется столь одиноким…       … тем более, что прерывается воронкой, из которой падает ослепительно снежный, но тëплый свет, и белой в пустынных разводах кошкой, с искренней, весëлой улыбкой и сияющим взглядом зовущей еë к себе.       Хризохватка понимает больше.       Вот почему весна.       Вот для чего воронка.       Вот откуда кошмары.       Хризохватка вся расцветает в солнечный ответный смех и счастье в уголках взаимно зелëных глаз, срывается к Астроловке, что неуловимо — та белая тень, что как собственное цветное отражение бело-серебристого идентичного тела, окрашенного лишь осветлëнным, смягчëнным изумрудом.             я бы никуда не ушла, я ждала тебя                   мы ошиблись, но мы думали правду             мы просто всë ускорили                         ты не убийца, не считай так                   думаю, они умерли безболезненно и быстро             цветы не дали бы им тревожиться             это покой, не согласна?             мы просто есть, не важно, где             теперь нас ничто не разделит             никогда                   помнишь, раньше было — следуй всем правилам             сейчас же даже границы потрескались             кто знает, те цветы — благословение или проклятие             я не сержусь на тебя             это было просто помутнение                   было даже не больно             просто резко                         да, тогда я ещë не понимала                   но времени для того было достаточно             я осознала                   мы же не просто подруги, какая к чëрту обида и злость?             эти эмоции слишком мелочны, чтобы ими разменивать отношения             мы — сëстры       Голос Астроловки таков, что Хризохватка тонет в нëм — и не хочет выкарабкиваться.       Мир вокруг таков, что подстраивается под них — пшеничное поле и начинающийся шторм над головой, искажëнное ночью обсидиановое озеро в топких линиях лунного света и сотни других чëтких картинок, проекций, фотографий, мест.       Всë вокруг такое, какое надо.       Потерянное небо, погасшие звëзды, простор во все стороны.       Две фигурки, объединëнные разумом, духом, смертью и жизнью.

      кровь одного целого на чëрном.