Цветы зла

      Хризохватка появляется в лагере ровно в солнцепëк.       А солнца нет. Она и сама не знает, как так определила время — может, то чувство гложущей близости, ожидания внутри взвыло?       И воет всë сильнее.       Неугомонное, любимое, всецело сладкое.       На поляне пусто — запахи растекаются в разные стороны, но один, окислившийся железный, ведëт Хризохватку за собой, выправляет еë шаг на ровную, стремительную поступь, практически полëт в низах пустынь — и обволакивает, едва она переступает неуловимый порог пещеры предводителя.       Ловит, запирает.       Звëздное Падение не двигается, а глаза его стеклянные, смотрят в душу и — глубже.       Хризохватка не решается закрыть их ему; оставляет так, неотпущенным, непрощëнным собственным страхом; задерживается только для того, чтобы распознать в воздухе оттенки крови, алым сгоревшим пухом покрывшей каменный ломаный пол, серо-белую шерсть, увидеть выпущенные запятнанные багрянцем когти…       … и не почувствовать беспокойства.       Всë спокойно-спокойно. Всë внутри и всë снаружи — не натянуто, не тонко, не дрожит, не кусается, не трещит. Практически идеально.       Хризохватка направляется к озеру — что ж, если все разошлись выполнять свои задачи, то и она не должна медлить; а небо сверху далëкое, но невыразимо серое, с малейшими завитками светлого и тëмного — небесная воронка над водной воронкой, и ощущение, что вскоре обе разразятся молниями и дождëм, зальют всë, затопят и продолжат всасывать.       Еë это не особо пугает.                         если весна тускнеет                   то всë теплеет             и пропадает       Воздух густой и мягкий, щекочется в пути и обволакивает до плеч — почему-то именно от этого Хризохваткой овладевают неприятные ощущения, просачиваясь талой водой в глубокие трещины и разъедая их в бездонные пропасти — касаются до памяти, исходя из неë же — и усугубляют положение подвешенного разума.       Откуда она помнит эти прикосновения?       Почему так приятно?       Почему всë забывается с новым вдохом?                         потому что они были созданы для этого                   тебе не справиться, как бы я того ни хотела             ничего, надо просто дождаться       Хризохватка, преодолевая странную усталость и слабость в каждой частице тела — и откуда это? — смахивает с глаз пелену, встречая ими ещë более мрачную весну, ступает вперëд, чуть не падая на подкашивающихся лапах — и движется по прежнему направлению — через папоротники, ежевику, малину, остролист, и — выходит на чистый холмик.       Соснохвостый радостно оборачивается к ней, учуяв запах.                   запах падали, гнили, мела, мëда             как райского аромата цветов       — Привет! — восклицает близкий друг, и она поднимается ближе к нему, но в чужом смятении замирает робко и скромно, будучи ниже, чем он. — Я так надеялся, что встречу тебя до того, как уйду.       — Я тоже, — мяукает Хризохватка — и застывает в онемении. Не верится. Не хочется верить.                   в белую тень за спиной уходящего             то белый свет или это для тебя?       — Ладно, прощай.       Тишина.       Тишь.       Не двигайся. Замри.       Жди.       Охоться.       Пропусти, начни заново.       Где всë хорошо?       Почему — и не тут?       Хризохватка еле вырывается из сумбура мыслей, наблюдая, как стройное тело кота высвечивается, а солнце падает с бешеной скоростью вниз, сотрясая импульсами и вибрациями землю, воду, небо — от него быстро остаëтся только ободок как во время затмения, а всë вокруг темнеет, обращается чëрными, кровавыми и золотыми мазками, и ужасным, невыносимым гулом накладывается на уши еë стук потухшего и пропавшего солнца о нечто там, за горизонтом, куда уходит Соснохвостый.                   солнце ярко мигает в небе и пропадает             оно ведь тоже звезда       А потом Хризохватка слепнет, потому что мир Соснохвостого схлопывается мыльным пузырëм, а сам он пропадает из поля повреждëнного зрения.       Навсегда.       Очень, очень пусто и — по-другому. В который раз.       Хризохватка ещë это не осознаëт.       Она тихо выдыхает слабо нагретый воздух и продолжает путь к озеру, изредка оборачиваясь по направлению, по которому ушëл Соснохвостый. Ветки деревьев шумят, листья скрипят, а потом, объятые туманом, лишь тонко и неслышимо посвистывают.       Позади глухо трещит ветка, и она оборачивается навстречу Глубоководной, что с серостью тумана неделима — его млечно-пепельные струйки хватаются за еë переливающуюся океаном и морским зелëно-синим дном шерсть, вытягиваются вслед. Движет пастью в попытках что-то произнести, но воля не еë, и потому прекращает бессмысленные потуги. Говорить начинает дымчатая кошка, которая — вся родная и близкая, ближе, чем солнце ко всему живому, вся — свободная и собранная, словно перед важной миссией, вся — и полностью — расстроенная, разочарованная, усталая.       — Я смогла потушить этот яркий свет. Но небо горит, корчится в агониях, падает.       Еë голос резко срывается, останавливается у начал, но плавно выстраивает конец невозмутимо-горькими тональностями.       Хризохватка не отвечает и даже не задумывается — отводит на мгновение взгляд, выстраивая свой фокус вперëд, к цели, и далëкое, несуществующее шипение ряби в воронке помогает определиться с нужными словами, воссоздать образ правильной речи — оборачивается назад и смотрит долго-долго, пронзительно.       Пусто.             всë есть следствие чего-то Только колышется туман, обхватывая сучья деревьев, да тишину пронзают острые как клинки крики каких-то птиц; их тень стелется по земле и пропадает. Глубоководной нет.                   это не весна             худшее лето       Лохматка.       Гремучка.       Звëздное Падение.       Соснохвостый.       И — Глубоководная.       Всë.       Хризохватку теперь никто не потревожит в исполнении предназначения.       И она бежит, перепрыгивая разломы и заросли, к озеру — и вскоре останавливается пред угрожающим перестуком волн; нервозность, или в их ленивом поскрëбывании по гальке и вправду слышится… смех?                         кажется                   мы потеряли друг друга             ничего, это ненадолго       Вон, воронка, там — посредине глади воды, собирает жадно дождевые капли и россыпи прозрачности из туч, сгустившихся над нею, и тьма из неë лижет стены бездонной дыры, кусает озеро как сочную дичь — и оно спокойно истекает кровью, пока всë дрожит и вибрирует на неосознанном уровне.       Хризохватка вступает в воду — свежую, кристальную, потоками струящуюся между лап — и идëт дальше, вглубь; скоро и грудка намочена, и шерсть тяжелеет, а по внезапно шумящим и бесящимся волнам прокатывается белопенное отражение, какие-то непонятные блики светлого; в один момент она, мощно загребая передними лапами, задними отталкивается от каменисто-песчаного дна и, сосредоточенно гребя к воронке, сжимает крепко зубы, чтобы не поперхнуться случайно.       Воронка врывается в мир острыми твëрдыми краями, и, взбираясь на них, Хризохватка замирает, вглядываясь вниз, в голодную вязкую тьму, а пенящиеся ручейки, утекающие туда и растворяющиеся там, омывают еë и обрызгивают. Воздух густеет от влажности, грозовые небеса подвывают и стекаются к центру — озера, пропасти, реальности, а всë незаметно, но чувственно сдвигается как раскол настоящего.       Она жадно вдыхает и, ещë мгновение потратив на то, чтобы смотреть вглубь, падает в воронку.       И белая тень за ней.                   как различить жизнь в мираже             и смерть в галлюцинации?       Хризохватка не летит вниз стрелой — наоборот, мгла клубами нежными, но плотными овевает еë и задерживает неумолимое падение; до какого-то момента рядом чувствуются стены воронки, но после него они пропадают, и вокруг простирается бескрайнее нечто, ещë гуще — всë медленнее и медленнее опускается она.       От рассматривания черноты глаза болят, и тогда Хризохватка переворачивается на спину — сверху, оттуда, откуда она упала, светит белый маленький кружок теперь уже, в сравнении, яркого света, по краям размытый брызгами воды.       Интересно, что же ей надо сделать, чтобы исполнить предназначение?       Внезапно Хризохватка из простой тьмы попадает в нечто непонятное — словно странная жижа, затягивающая еë всë сильнее и быстрее, как зыбучие пески, болото — тащат всë крепче на дно, стремятся покрыть и спрятать, и она уже почти вся потонула; лапы, которыми она замедленно двигает, не могут прорвать плëнку новой темноты, а свет наверху исчезает, будто она уже слишком глубоко, слишком низко.       Тьма накрывает еë с ушами, проникает под и в каждую шерстинку.       Она повсюду.       Хризохватка не может уже держать глаза открытыми, а силы утекают сквозь когти; в лëгких не хватает неожиданно кислорода, а на тело, рëбра, сердце давит невероятная, всеобъемлемая тяжесть, как если бы над нею была огромная толща воды озера.       Озëрная вода? Откуда?       Но внезапно все недоумения, недопонимания с пространством и миром смывает течениями тьмы и воды — и сознание очищается от того, что действовало на него все прошлые дни — ненадолго, но за это короткое время покой уходит, бессознательное сознание захватывает по-царски всë, а Хризохватка успевает упасть в себя,

ведь, в самом деле, воронки не существовало,

а вот она — да