В тени чужих желаний

      Когда луч света из моего “окна” исчезает, погружая весь коридор в темные тона, я привстаю с кровати и цепляюсь руками за прутья моей обители. Закрываю глаза и прислушиваюсь: скоро должны прийти стражники, чтобы зажечь факелы, приспособленные в небольшую железные стойки на каменных стенах между камерами. Ни одного из стражников Эрл не оставил внутри подземелья — только снаружи.       Я отклоняюсь от прутьев и вскидываю взгляд к окну. Оно настолько мало, что даже если я прямо сейчас располовинюсь, то все равно туда не влезу. Да и, похоже, если и влезу, то сразу буду поймана, потому что иногда лучи света рвутся длинными тенями — кто-то ходит туда-сюда и что-то рыщет.       Тихо вздыхаю и смотрю в сторону камеры, в которой обитает тот мужчина и кто-то еще. Мои глаза прищуриваются в попытках отыскать тот самый огонек (до сих пор не верится, что я, наконец, смогла увидеть то, о чем говорила мама), но от него не осталось ни следа. Судорожно выискивая сестру, я крепко задумываюсь: было бы это к лучшему, если бы я нашла ее? А если у короля уже есть такой козырь, как своя ведьма на поводке? А если я опоздала?       Я дернула головой, пытаясь вытряхнуть из нее все подобные мысли. Звучало как бред. Ведьмы существа гордые, едва ли кто-то кроме меня — ну, и Люции — осмелился бы сунуться прямо в лапы этому ублюдку.       Обрубая мою здравую мысль, дверь в подземелье внезапно вздрагивает, издавая жалобный стон, и впускает в коридоры высокую фигуру. Она цокает по каменным плиткам небольшим каблучком, резко поворачивается к камере того мужчины, наклоняется и что-то шипит. Я припадаю грудью к ледяным прутьям, которые сразу же обжигают оголенную шею и ладони, и пытаюсь ухватить хоть одно маленькое словечко, но все равно не могу расслышать, о чем они говорят. Все, что до меня доходит — легкий, как весенний ветер, неразборчивый шепот.       Я тихо вздыхаю и отнимаю руки от клетки, сверля глазами темную фигуру, стремительно приближающуюся ко мне.       — Нужно что-то? — сухо осведомляется стражник. Тот, который помог мне встать.       Я нарочито медленно обвожу его заостренные черты лица взглядом и останавливаюсь на его глазах цвета грозового неба. На них падает широкая тень, но я все равно отчетливо вижу их цвет, потому что они сверкают как два драгоценных камня. Не понимаю, что за эмоция на его лице, но стараюсь не спешить с движениями и словами. Мало ли он пришел, чтобы охранять меня. Встанет возле моей клетки и будет сверлить меня своими большими глазищами всю ночь напролет, как сыч. Вот это мне будет весело. Я-то уже понадеялась отсюда слинять. И вообще пока не спать в этом убогом месте, потому что это выше моих сил.       — Чтоб ты ушел, — также сухо отвечаю ему и замечаю, как моя грубость не прошла мимо. Как и в прошлый раз.       Он не разозлился на меня — лишь обвел безразличным взглядом и сказал:       — Принц приказал спросить.       Вот же прилип. Я стискиваю руки на груди и фыркаю:       — Поговорим об этом, когда договор будет подписан. А сейчас, если ты не против, — и киваю в сторону выхода.       На побелевшем лице едва мелькает удивление, но он внезапно кивает и удаляется, зажигая все факелы на обратном пути.       Прекрасно. Я выдыхаю клуб пара и удивляюсь, как же тут все-таки морозно.                   Оборачиваюсь в поисках чего-то такого, что я могла бы накинуть себе на плечи, чтобы они не обходились одной лишь кружевной тканью, но ничего не нахожу кроме запятнанной простыни и желтой подушки. Я кривлю губы и решаю, что лучше умру от гипотермии.       Тем временем входная дверь снова скрипит и с громким хлопком, разносящимся по мрачному подземелью раскатистым эхом, выпускает нашего гостя в нормальный мир.       Я стою пару секунд, чтобы убедиться, что все лишние уши действительно ушли, и снова касаюсь прутьев оледеневшими пальцами. Теперь мне кажется, что у нас одинаковая температура.       Вздыхаю, пытаясь успокоиться, смотрю в вырез своего платья, на спрятанную от чужих глаз серебряную подвеску, и вскидываю взгляд на своего “соперника”.       Достаю из потайного кармана в платье сотворенный мною ключ, просовываю кисть руки между прутьев и пытаюсь открыть им клетку. Как назло, ключ оказался слишком толстым и не может пройти в скважину, и я, фыркнув от бессилия, швыряю его на пол.       Но я не сдаюсь: есть еще план Б. Снова цепляюсь за клетку обеими руками. Мои пальцы с силой сжимают железо и медленно начинают оттягивать его в стороны. Губы искривляются, а взгляд впивается в неподатливую материю, будто от того, что я просверливаю ее глазами, она разожмется. Я вообще не думала, что это может сработать. Но сработало: в клетке медленно, но верно начала образовываться небольшая дырка. Она росла и росла, пока не стала достаточно широкой для того, чтобы мое истощенное тело могло пролезть.       Я отнимаю руки от прутьев, встряхиваю их от влаги и переступаю через порожек.       Оглядываюсь, удостоверяясь, что дыра прячется в самой черной тени моей камеры, и довольная своей работой, удаляюсь.       Пока ноги несут меня сквозь бесконечные мрачные коридоры, я невольно задумываюсь: то, что я видела точно было ведьмой. Но почему она до сих пор не выбралась? Сидит добровольно? Не может? Лишена сил? Или она совсем как я?       Я прикрываю глаза, пытаясь вспомнить, какого цвета было это пламя. Черное. Точно черное. С искрящимся подрагивающим хвостиком, танцующим каждый раз, когда ее хозяйка шевелилась. Значит, я не одна. Я не последняя. Может, я нашла ту самую ведьму, впитавшую в себя силы всех погибших?       Мой шаг ускоряется. Я почти цепляюсь каблуками за трещины, но не сбавляю темпа: несусь по коридорам, пробуждая всех заключенных здесь людей. Я слышу, как из камер доносится недовольное ворчание и даже крики, и это заставляет меня идти медленней.       Я-то думала, что одна здесь. Как же. Я усмехаюсь и подхожу к той самой камере того самого мужчины.       — Привет, ведьма, — я слышу, как человек улыбается.       — Откуда ты узнал? — наклоняю голову вбок. Почти по-детски. Не вижу смысла играть перед ним снежную королеву.       — У тебя на лице написано.       — Что ж, я твоего не вижу, — напоминаю я. — Нечестно, не находишь? — мой палец скользит по краю замочной скважины.       Человек в камере смеется. Его смех хрипловатый и сухой. Я тут же меняю свои ставки: мужчина лет сорока с выборочной сединой на черных волосах. Брови и бороду оставим пока, пожалуй.       — Предпочту не иметь дел с ведьмой, хоть ты и обворожительная мадам, но я…       Я поддергиваю юбку и со всей силы вбиваю каблук в и так раздробленную плиту, которая тут же вздрагивает и выплевывает крошечные каменные частицы и пыль прямо на мои ноги. В воздух подлетают пламенные искры, которые тут же освещают все, что находится вокруг меня, и раскрывают личность моего загадочного собеседника, рот которого только что беззвучно приоткрылся. Когда искры растворяются в тюремной мерзлоте, а лицо мужчины тает в непроглядной тьме, я победно ухмыляюсь. И ему видно мою ухмылку, потому что свет от его окна падает как раз на то местечко, где стою я.       Я прикрываю глаза, и запечатленный образ послушно скользит в мой разум. Я проиграла и с первой ставкой и со второй: паренек примерно моих лет (может, на годик-два старше), с короткими светлыми волосами, гладко выбрит, с квадратным подбородком, прямым носом и изумрудными глазами. Это все, что я сумела рассмотреть за эти пару секунд. Но я ему об этом не скажу.       — Ну что, выйдешь, мальчик? — я произношу последнее слово так ласково, что меня аж саму тошнит от этого тона.       Когда он несмело подходит к клетке, куда-то вдруг растеряв весь свой боевой нрав, я успеваю ухватить взглядом все то, что не успела за то небольшое мгновенье. И он мне смутно кого-то напоминает. Только никак не могу понять кого. Я прищуриваюсь на его сдвинутые светлые, почти невидимые брови и скольжу взглядом по волосам, зачесанным назад. Он не одет в какие-то тряпки. От него не веет сладким запахом гнилого мяса, которое тут подают всем заключенным. Только стиральным порошком и легкой ноткой лимона. И я хмурюсь еще сильнее.       — И долго ты тут сидишь?       — Достаточно, — беззлобно отвечает он, впиваясь взглядом в мое белое лицо.       Я хмыкаю, когда замечаю, что он вовсе не тощий. Даже наоборот. Довольно подтянутый, будто каждый божий день только и делает, что тренируется, и высокий. Возвышается надо мной аж на целых полторы головы. Я сама по себе являюсь не очень-то хрупкой, но по сравнению с ним я просто тощая маленькая палка. Этот факт меня почему-то оскорбляет, и я хмурю брови. Будто уловив мои мысли, он белозубо улыбается и касается пальцами прутьев. Мой взгляд косится на массивный перстень на его указательном пальце правой руки.       — Ты не выглядишь, как заключенный, — я смотрю на него своим тем самым холодным взглядом, прекрасно осознавая в своей хрупкой головушке, что в таких условиях невозможно так выглядеть. Даже я, которая пришла сюда каких-то несколько часов назад, выгляжу как потрепанная собакой игрушка: вся в пыли и грязи, с порванными кое-где колготками, стесанной по бокам обувью и порванным кружевом на плече. Что творилось у меня на голове — лучше не знать и не видеть. — За что тебя сюда?       Парень молчал, окончательно выводя меня из себя. Я истерик устраивать не собиралась — пожала плечами и уже хотела уйти, как вдруг он заговорил:       — За политику, — ответил парень. — Я советник короля.       Я поворачиваюсь к нему на каблуках, глупо ухмыляясь. Но взгляд натыкается на еле видный огонек прямо в клетке его ребер, и моя улыбка гаснет вместе с последним лучиком света в его окне — мимо тюрьмы опять ходят стражники. Мои губы беззвучно приоткрываются, готовясь выпалить что-то глупое и безрассудное, но я вовремя захлопываю рот.       — И что же ты натворил, советник короля? — осторожно спрашиваю.       Он жмет плечами, засовывает руки в карманы и отвечает:       — Сделал то, что не нужно делать.       — А что не нужно делать? — не отстаю я.       — То, чего от тебя не ожидают.       — И чего же от тебя не ожидали?       — Неподчинения, — его изумрудные глаза сверкают в тени клетки.       Цепляюсь руками за железные прутья. Вот кто мне поможет найти того, кто мне нужен. Облизываю губы.       — А хочешь выйти?       — Боюсь, ведьма, если ты сейчас наколдуешь мне выход — так, как ты сделала это со своей клеткой, — то меня все равно поймают. Мне особо некуда бежать.       Я принимаю это как вызов.       — А если бежать не придется? ***       Я лениво перевожу свой взгляд с одних серых глаз на другие. У одних в самом ядре таятся веселые искорки, почти детские, у других — скука и какая-то кровожадность. Я еще не поняла, всегда он такой или только когда я нахожусь рядом. Мое присутствие дает ему одновременно и повод повеселиться и позлиться.       Король наклоняет голову, и корона съезжает немного вбок по его шелковистым на вид волосам. Нет, серьезно, он окунулся в чан с кипящим молоком или продал свою душу дьяволу, если она у него вообще была? Почему этот чертов урод выглядит одного возраста со своим сыном? Даже этот ребенок по сравнению с ним просто блеклое пятно.       Принц меня слегка напрягает. Не тем, что в любой момент может велеть страже положить мою голову на плаху, а тем, что ведет себя будто сын маминой подруги, которого она притащила с собой, чтобы он болтался вокруг нее и постоянно говорил, как ему хочется домой. Даже сейчас он развалился в своем троне, словно слизняк, облокотил голову на высокую спинку, сложил руки на колени так, что с моего места кажется, будто они переломанные.       Я кривлю губы, закидываю ногу на ногу, так что стрелку на моих колготках теперь видно всем. Видела бы это представление мать — удушила бы за такой внешний вид. Но матери здесь нет. Мой взгляд делается жестче. Я жду, когда король заговорит первый.       Он делает то же. Но я, в отличие от него, никуда не тороплюсь — здесь, однако, комфортнее, чем в клетке.       И когда король не раскрывает и рта, чтобы начать наше маленькое собрание, я отвожу взгляд и принимаюсь снова разглядывать все, что попадется на глаза. Вон, поодаль от черепного трона, висит огромная картина с изображением их большой семьи. В ее центре стоит король с большим золотым медальоном на груди, с шелковой накидкой на плечах и огромной золотой короной на черной макушке. Я серьезно — огромной. Она буквально больше его головы. То ли он фанат золота, то ли его мама недолюбила и он донашивал за братьями или отцом.       Слева от него стоит красивая женщина. У нее раскосые изумрудные глаза с приподнятым уголком — благодаря нему, постоянно кажется, что она улыбается. Ее бледная кожа почти белая из-за черного фона и платья, в котором ютится ее маленькое тело. Ее светлая макушка едва-едва касается королевского плеча. Хрупкие руки с изящными черными ногтями сжимают плечо короля, пальцы унизаны серебряными кольцами. На ее голове тоже корона, но серебряная. Она такая изящная, что идеально сочетается с незатейливой прической: пряди ее волос сплетены в небольшую косичку на затылке, которая ближе к шее распадается в целый водопад волос. А волосы у нее длинные. Их обрубает изящная позолоченная рамка картины, поэтому узнать их реальную длину, я, к сожалению, не могу. Ведьма, видимо. Но почему же тогда волосы светлые?       Справа от короля стоит мальчишка. Совсем маленький еще. На картине ему на вид лет восемь. На его голове, скатываясь на бок, тоже покоится корона. Не та, которая сейчас на его голове. Она серебряная, с инкрустированными аметистами. Выглядит почти игрушечной. Его лицо, в отличии от лиц остальных, веселое. Губы искривлены в ухмылке, а прямой длинный нос слегка поднялся, будто он морщится. Щеки щедро усыпаны веснушками. Кажется, будто тогда их было еще больше. Желтые волосы взъерошены и покрыты пылью, словно за несколько минут до этого он извалялся в песке.       Я замечаю, что над Эрлом стоит кто-то еще. Видимо, дядя или брат. Высокий, широкоплечий, в черном военном комзоле, расшитым золотом по линии пуговиц, с поясом для кинжалов. Белые волосы, зализанные назад, и такого же цвета брови. А лица не увидеть — закрыты шторой. Черной. Будто специально. По размытым чертам можно догадаться, что это за человек. Видно, он был очень близок с семьей, раз уж его внесли в портрет. Я слышала, что это большая редкость.       — Итак, ведьма, — напоминает о себе король, замечая, что я совершенно игнорирую его присутствие.       Я лениво перевожу свой взгляд на его лицо и вздергиваю бровь.       — Сделка, — напоминает он.       Я помню, урод, я за этим сюда и пришла.       Вскидываю руку и начинаю загибать пальцы.       — Я буду при твоем дворе день и ночь. Буду подчиняться всему, что ты прикажешь. НО, — загибаю первый палец. — Я не стану использовать силу по твоему велению, — загибаю второй. — Ты меня и пальцем не тронешь, — загибаю третий. — Мальчишка выйдет из тюрьмы вместе со мной, — я указываю пальцем на прикрытое лицо на картине.       Ледяная маска на лице короля тает, и за притворной хладностью я вижу ярость. Слышу, как скрипят его зубы. Слышу, как трещит оскал. Моя спина касается спинки стула, я выпрямляю плечи и приподнимаю подбородок. Жду, пока его напускное спокойствие взорвется и разлетится на куски.       — Ты хоть знаешь, кто это? — сквозь зубы цедит король.       — Познакомились, — весело отвечаю ему и вижу, как трещины с пугающей быстротой разветвляясь ползут по его маске.       — Нет.       — Нет? — я с напускным изумлением смотрю на него. Спускаю с колена одну ногу и кладу другую. — Конечно познакомились, Эрл должен был…       — Только в обмен на информацию.       — Вот как, — присвистываю я. — А что такое, боишься, что твой советник может мне помочь свергнуть тебя?       — Два сопляка едва ли подвинут меня с трона, — самоуверенно выплевывает он.       Мои губы растягиваются в ухмылке.       — Если ты так уверен, ты отпустишь его. Либо я выпущу его сама, — начинаю рассматривать свои длинные черные ногти.       — Ты хочешь поиграть со мной, ведьма? — его глаза превращаются в ледяные щелки.       — Неинтересно играть, если ты постоянно пасуешь, — я запрокидываю голову и смотрю на хрустальную люстру, которая висит прямо над моей головой.       — Хорошо, — в конце концов кивает он. — Ответь на мои вопросы, и мальчишка покинет тюрьму.       — Задавай, — я взмахиваю рукой, позволяя ему спросить. От этого жеста его щеки заливаются красным. Он в крайней степени взбешен.       — Твое имя.       — Мне кажется, или это не вопрос, Севир? — мои внутренние бесы просто воют от радости.       Вскидываю шрамированную бровь и медленно перевожу взгляд на него.       — Твое. Имя. Ведьма. — Костяшки его рук, вцепившихся в золотые подлокотники, побелели.       — Кажется, это тоже не вопрос, — я сверлю его лицо взглядом. Слежу, как прямо при мне капилляры в белках его глаз лопаются от гнева. — Попробуй еще.       Этими нахальными играми я натурально нарываюсь, поэтому то, что он резко вскочил и взял меня своими ручищами за горло, совсем не удивляет и даже не пугает меня. Его сухие теплые ладони крепко держат мое тонкое горло. Настолько тонкое по сравнению с ним, что он спокойно может обхватить его одной рукой и его пальцы сомкнуться на задней части. Не то чтобы мне очень нравилась боль — терпеть ее не могу, просто тот факт, что его что-то бесит, выводит из себя, расстраивает, заставляет мое тело погрузиться в пучину удовольствия. Я хочу, чтобы он страдал.       Но боль от удушения и резкого столкновения моего затылка со спинкой стула разом отрезвляют меня, и я начинаю ворочаться под его хваткой.       — Мое терпение не бесконечно, ведьма, — шипит он мне в лицо. — Наша сделка еще не заключена. Так что будь осторожна — от тебя может остаться лишь маленькое мокрое пятно на этом шикарном фиолетовом ковре. Ковер вычистят слуги, а тебя никто в твое тело больше никогда не вернет.       Его пальцы, напоминающие свиные сардельки, давят мне на сонную артерию, заставляя темную пелену перед глазами стремительно ползти от центра к краям.       — Селестина, — выдавливаю я на мучительном выдохе.       — Хорошая девочка, — он отпускает мое горло, и я позволяю себе сползти вниз по стулу и шумно вобрать пыльный воздух в легкие.       Выпрямляюсь и вскидываю на него взгляд исподлобья. Краем глаза замечаю восхищенный взгляд Эрла и давлюсь собственным ядом, неприятным комом застрявшим где-то в горле. Нечему тут радоваться, — хочу фыркнуть я, но пока оставляю свои колкости при себе.       — Кто твой покровитель?       — Лиса, — бездумно отвечаю я осипшим голосом.       Король задумчиво вертит в руках веточку сирени. Цветки, катаясь у него между пальцами, отрываются от стебля и опадают под ноги. Для меня это выглядит очень жалко, а для него — скучно, поэтому он сминает бедный цветок в кулак и выкидывает мне его под ноги. А я всерьез подумываю о том, чтобы засунуть ему ее в ненадлежащее место в качестве маленького подарке себе на день рождения. Надо же как-то радовать себя, в конце концов. Даже в таких условиях. С этой сладкой идеей на губах я наклоняю голову и облизываюсь, как кошка, которая увидела лакомство где-то вдалеке.       — Сколько тебе лет?       — Сорок три.       Эрл округляет глаза, будто этот маленький факт, что я гожусь ему в матери, подпортил ему какие-то планы. Мне, собственно, так даже легче. Борьба еще и с этой мелочью — излишняя трата сил, которых у меня кот наплакал.       Король смотрит на меня не мигая. И я уже думаю о том, чтобы быстро сгладить острые углы моих ответов чем-то откровенным, как вдруг он открывает рот:       — Эрл, отведи ведьму в ее новую комнату и выпусти животное из клетки.       Что ж он такого сделал ему… Я ведь тоже хочу его позлить. Как интересно-то!       Я прищуриваюсь, но вопросов не задаю — молча киваю и бреду вслед за изумленным Эрлом. Он идет нарочито медленно, будто думает, что я буду тащиться, как улитка. Я, конечно, ранена, и эта рана приносит мне неудобства, но задерживаться в этом мерзком месте — последнее, что я хочу. Поэтому я ловко обгоняю его и скрываюсь за углом узкого коридора.       — Вам правда сорок три? — слышу тихий голос и давлюсь от смеха, подмечая, что он ко мне на “вы”.       — Нет, — отвечаю, — намного больше. Не хотела смущать Севира.       — Вы его ровесница?       — Типа того.       — А все, кто жил в ваши годы, остаются такими молодыми?       — Нет. Только ведьмы. Твой отец ведьмак?       Он внезапно начинает хохотать. Это было так неожиданно, что я вздрагиваю.       — Нет, — отвечает он, утирая слезы. — Просто ему повезло. Моя мама наградила его такой особенностью.       — Где твоя мама сейчас? — осторожно спрашиваю, а сама думаю, как такое возможно. Разве ведьма способна наградить человека молодостью? Может, мне удастся склонить эту ведьму на свою сторону? Мне понадобятся сильные союзники. Может, она и сама готова и ей требуется моя помощь.       — Мертва, — следует немедленный ответ.       Такое откровение на миг заставляет ледяную маску сползти с моего лица, но я собираюсь с духом и цепляю ее обратно. Ну конечно, все не может быть так просто.       — Мне жаль, — выпаливаю.       Даже не знаю зачем. Мне его жалко, наверное, стало.       — Не стоит, — пожимает плечами.       Лицо принца суровеет. Я, пожалуй, и правда не знаю его так близко, как думала. Какой-то он очень непрозрачный.       — Это было очень давно, да и я был маленьким.       — А что случилось?       — Без понятия, — его лицо мрачнеет, а жилка на шее вздувается. Он отворачивается.       Он еще как знает, что произошло. Но я не стану давить на него. Сама узнаю.                   Встряхиваю головой и спрашиваю:       — А тот мальчишка на полотне. Что он натворил?       Эрл поднимает на меня глаза, в которых плещется беспокойное черное море, и я закрываю рот.       — Зря ты это делаешь, — говорит он и обгоняет меня.       Тем временем мы поднимаемся на этаж выше. После пяти ступенек мне уже тяжело идти — разодранные колени и натруженные мышцы дают о себе знать. Но почему рядом со мной тяжело пыхтит принц — загадка для меня. Пусть и хилый, но явно здоровее меня, должен же он как-никак быть хоть немного выносливей меня.       Через один лестничный пролет Эрл уже прилично отстает от меня. Я даже не берусь считать, сколько минут я простояла на этаже, опираясь на перила, прежде чем Эрл смог наконец-то доползти до меня. Ему это стоило таких больших усилий, что я записала эту его маленькую слабость в свой мысленный блокнотик с пометкой “Пригодится позже”.       Тяжело дыша, принц ведет меня сквозь одинаковые коридоры к моей комнате. Мы сделали так много поворотов и заворотов, что я вконец запуталась, где нахожусь. Едва ли я найду дорогу обратно. И Эрл будто слышит мои мысли:       — К тебе будет приходить служанка. Ты сможешь перемещаться только по замку и только с ней. Если захочешь выйти на улицу, то только со мной или с отцом.       — Едва ли твой отец захочет сопроводить меня на улицу, — отмахиваюсь я.       — Ну, — вздыхает Эрл. — Думаю, ты еще изменишь свое мнение.       Я пожимаю плечами:       — Я здесь не для этого.       Эрл смотрит на меня сурово.       — Ты не знаешь его, Селестина.       Я вздрагиваю, слыша свое имя. Это так…непривычно и неприятно. На его языке оно звучит так ядовито и липко, будто и не мое вовсе. Ловлю себя на мысли, что не хочу больше, чтоб он произносил это сочетание звуков.       — Ни одна причина не может оправдать того, что он сделал.       — Он ничего не сделал. Это лишь слухи и додумки завистливых людей.       — Ты настолько же слеп, насколько твой отец — жесток, — парирую я и удаляюсь в свою новую комнату.