В тени чужих желаний

      Я встаю, как это принято у нас в доме, в самую рань. Точнее, встаю — громко сказано, потому что мой сладкий сон был бесцеремонно прерван. Как раз в тот момент, когда я летела на крыльях ветра по густой изумрудной поляне, окруженной пышными кустами сирени и ветвистыми березами, Эсен содрала с меня пуховое одеяло и тряхнула за плечи.       Я разочарованно зашипела и отпихнула ее, намереваясь вернуться в свой сладкий сон. Но в планах Эсен такого пункта и в помине не было.       — Вставай, — сурово сказала она.       Мой взгляд яростно вцепился в ее лицо.       — Сегодня тебя ждет тяжелый день, — сказала она с полнейшим безразличием на лице.       Я даже вздрогнула. Эсен давно не приходила ко мне, чтобы разбудить, да еще и в такую рань. Сегодня точно что-то произойдет.       — Каждый день для нас тяжелый, — буркнула я, переворачиваясь на другую сторону.       Эсен только хмыкает, а затем удаляется из моей комнаты. Она знает, что я и так встану — никому не хочется видеть лицо Эсен, когда она влетает в твою комнату после первого предупреждения.       Я испускаю тяжелый вздох, переворачиваюсь на спину и прищуриваюсь в высокий деревянный потолок. Во рту появилась непонятная горечь, связанная, скорее всего, с дурным предчувствием. Вот уже двадцать лет подряд каждый день, в который никто не умер и не покалечился, — праздник. Двадцать лет жестокий король истребляет нас как плесень, которая надоедливо въедается в его королевство.       На этот раз тяжесть ноши обхода леса упало на Люцию. Я с замиранием сердца считала маленькие желтые цветочки на лиловой шторе и старалась не думать, чем это может обернуться для нее. Мысленно умоляла ее быть осторожной и ловкой, почти незаметной, как тень.       Я хотела видеть всех сестер, перед тем, как они уйдут в лес, — кто знает, может это их последний обход? — но патрулирующие уходили перед рассветом и возвращались только к обеду. Меня уже начинала грызть грусть, как вдруг краем глаза я заметила силуэт у границы леса.       Я привстаю и прищуриваюсь — едва ли что-то видно в сумерках сквозь мутные части стекла — они покрыты тонким слоем слюды и мрамора. У каждой вещи в этом доме есть своя история — они прожили жизнь более долгую, чем я или кто-либо из ковена. И у этого окна не менее занятная: я выстрелила в него из лука, когда Резан учил меня охоте. Эта была зима. И надо ли говорить, что Вахида заставила меня спать с дыркой в стекле до тех пор, пока я слезно не начала умолять ее заделать?       Возвращаюсь мыслями к мрачной фигуре и по длинному синему платью узнаю Люцию. Радостно припадаю к подоконнику и силюсь рассмотреть, что она делает.       Сидя на корточках, она протягивает ладонь, полную фундука, крошечной белке. Ее голова поднята к небу: взгляд блуждает где-то в пучине сумрака. Поднявшийся ветер треплет ее темную гриву, и я невольно восхищаюсь сложившейся картиной. Люция в этот самый момент напоминает мне птицу, вот-вот готовую вспорхнуть и потеряться в облаках.       Белка, будто почувствовав мой взгляд, вздрагивает, поднимает голову ко мне и с ужасом в глазах-бусинках взлетает на ближайшее дерево, расшвыривая весь полученный фундук по протоптанному снегу. Люция рассеянно собирает свое добро и оборачивается ко мне. В ее глазах сверкает понимание. И от этого мне тошно.       Мои сестры — ведьмы, поэтому они так близки с природой. Животные их не боятся, а растения начинают цвести, как только пальцы ведьмы касаются лепестков. Я же совсем не такая. Животные, завидев меня, начинают нервничать и неистовствовать. Растения вянут от моих прикосновений.       — Вставай! — резко одергивает меня голос Эсен.       Чувствуя легкое раздражение, я поднимаюсь и сажусь на кровати. На уровне моей кровати расположилось большое двухстворчатое окно, поэтому я всегда могу часами сидеть, облокотившись локтями о подоконник, и следить за лесом. И я это делаю.                   Каждый день. В любое свободное время. Сама не знаю зачем, ведь вряд ли кто-то прорвется через лес с тыла. Но это все равно не служит мне веским аргументом прекратить — только так я могу принести хоть какую-то пользу дому.       На секунду прикрываю глаза и делаю глубокий вздох, пытаясь убедить себя в том, что мои мысли не имеют никаких оснований. Конечно, я не совсем бесполезна. Я делаю все, что в моих силах, чтобы облегчить сестрам задачу.       Воспряв духом, я решительно спускаю ноги на ледяной дощатый пол (в этом доме окна открыты даже зимой), натягиваю на себя черный свитер с темными штанами и воодушевленно бреду на кухню, чтобы помочь маме с приготовлением еды.       Сестры в это время еще спят. Не сплю только я, мама — потому что мы должны приготовить поесть — и ведьма, которая отправилась в лес.       Когда мои босые ноги касаются полов кухни, ко мне резко разворачивается мама, и я понимаю, что на кухне собрались все, кроме Люции.       — Что здесь происходит? — тихо спрашиваю я, обводя взглядом лицо каждого, кто сидит за столом.       Стол совсем пуст. Даже не накрыт скатертью.       — Сядь.       — Что-то опять случилось, да?       — Сядь! — раздраженно повторяет мать.       Я сажусь на свое привычное место, а мама — во главе стола.       — Милая, — смягчает свой тон мама, глядя прямо в глаза. Ее глаза, всего секунду назад искрящиеся бешенством, делаются совсем уж жалостливыми. Мне даже кажется, что в их краешках блестят слезы. От этого маленького факта меня дергает так, будто тело шибануло током. Появляется неистовое желание убежать обратно в кровать. — Я помню день, когда мы взяли тебя к себе. Ты была таким крошечным беззащитным комочком. У меня сердце сжималось от мысли, что кто-то вот так мог тебя бросить, да еще и возле ковена ведьм, — она шумно вздыхает, а ее глаза затуманиваются то ли слезами, то ли она просто погружена в воспоминания, — я не поняла. — Мы приняли тебя как родную и воспитали, как собственную дочь.       Я уже знаю эту историю наизусть — мама всегда начинает заводить эту песню, когда собирается сказать что-то важное, что касается меня. Я чувствую, как задерживаю дыхание, и от этого в моих ушах появляется шум бурлящей крови. Мне хочется спрятать голову под стол от этого мерзкого ощущения безнадежности и безысходности, которое написано на лицах всех здесь собравшихся. Я прикусываю зубами собственный язык, ловя себя на мысли, что она сейчас скажет, чтобы я бежала. Что я еще могу убежать. Что мне ничего не будет. Ведь я вовсе не ведьма. Вовсе не принадлежу ковену и ведьмовскому миру, поэтому я никогда не хожу в лес. Я не умею ставить барьеры. Не умею исцеляться. Не смогу топнуть и сотворить разлом в почве. Не могу успокаивать ветра и вызывать бури. Не могу. Не могу. Ничего не могу.       Я обхватываю голову руками и наклоняюсь, прислоняя грудь к краю стола, чувствуя, как неровная деревянная поверхность цепляется за нитки свитера. Мне не хватает воздуха. Катастрофически.       — Грядут тяжелые времена, — говорит мама охрипшим голосом. Я слышу, как она глотает слезы, и зажмуриваю глаза, пытаясь выдавить ту горечь, которая сидит во мне. Легкие неприятно сжались. — Мы все хотим, чтобы ты была в безопасности.       Я резко вскакиваю и обжигаю ее своим яростным взглядом:       — Резан тоже не умеет колдовать, — шиплю я. — Но его ты не выгоняешь. И я не уйду без вас, — с моего рта капает яд. Я даже не подозревала, что способна так злиться. Не знала, насколько всеобъемлюща моя ярость, которая теснится внутри меня. Не знала до тех пор, пока не произнесла эти слова. А когда те вырвались из моего горла, мне стало легче. Будто тяжелый груз отпустил мои плечи.       Только вот откуда эта ярость? Неужели я так завидовала силам сестер? Так сильно хотела стать частью ковена? Колдовать? Чувствовать, как сила струится по моим жилам?       Сила, которая способна защитить нас.       Я понимаю, что дыхание стало тяжелым только тогда, когда начинаю задыхаться и чувствовать тесноту внутри. Пелена гнева сходит с моих глаз, и я замечаю удивленные лица, которые уставились на меня в немом шоке. У кого-то даже рот открыт и брови взлетели.       — Котенок показал зубки, — слышу тихое бормотание Эсен и резко выдыхаю воздух через нос, метнув на всех присутствующий взгляд исподлобья. Как бык, готовый броситься на красную тряпку.       — Я не это хотела сказать. Конечно, мы никогда не выгоним тебя из-за того, что ты не одна из нас — это не так. Ты всегда будешь частью нашей семьи. И тем более мы никогда не скажем, чтоб ты искала пристанища у королевства Негу. Ведьмы не принадлежат никому, — мягко говорит мне мама, справившись с изумлением. — И ты вовсе не бесполезна.       Я выпрямляю спину и упираюсь руками в стол, приготовившись жадно пить ее слова. Я знаю, что ничего не могу, поэтому становлюсь обузой. Знаю, что сестры и мама думают так же. Но мама говорит совсем другое:       — В тебе есть магия. Совсем немного. Совсем крохотная. Но она есть. Мои глаза широко открываются, а я тяжело плюхаюсь на стул, чувствуя, как резко появившаяся внутри ярость так же быстро и рассеивается.       — Мы предполагаем, что один из твоих родителей имел предка-ведьму, но вряд ли твои мама или папа сами владели магией, потому что частичка в тебе совсем крохотная, с иголочку.       Это все равно ничего не значит для меня или для них. Этого недостаточно, чтобы защитить нас.       — Но есть предположение, что ее можно развить. Крохотная надежда, что ты сможешь сотворить самые простые заклинания, которые абсолютно точно будут полезными, — кажется, она видит мой стеклянный взгляд, поэтому намеренно добавляет последнее высказывание.       Но я перевожу пустой взгляд на Резана, и тот ободряюще улыбается мне.       — Поэтому мы сделаем две вещи, — продолжает мама после непродолжительной паузы. — Каждый день тебя будет обучать одна из ведьм. Обучать всему, что знает сама. Может, это пойдет тебе на пользу, и в тебе откроется новый талант. И замолкает. В опустившийся, словно густой туман, тишине я слышу, как в ее голове шевелятся шестеренки. Я поднимаю взгляд на нее. Знаю, что в моих глазах она не видит энтузиазма. Я просто уверена, что во мне ничего такого нет. Уверена, что почувствовала бы, если что-то бы было…       — А вторая? — тихо спрашиваю.       — Мы постараемся найти тебе покровителя как можно скорее, — я поджимаю губы, а мамин взгляд мрачнеет. — Я освобождаю тебя от готовки, домашних дел и прочего, чем ты занималась до этой самой секунды. Чтобы добиться хоть чего-то, у тебя будет строгий режим. Твоя обязанность слушать ведьму, которую я к тебе приставлю. С этого момента, твоя задача в том, чтобы делать то, что тебе велено. Поняла?       Я медленно киваю.       — Хорошо, — мама довольно улыбается и отклоняется на спинку стола. — Тогда давайте поедим, — она хлопает в ладоши, а я моргаю, осознавая, что мне ни на йоту не полегчало после ее слов.       Стало так тошно, что я едва ли не сказала маме, что не буду есть. Тогда она бы посмотрела на меня суровым взглядом и насильно впихнула бы в меня еду. Это уж точно никак не могло измениться. ***       Я сижу тихо, пока Вахида и мама рассказывают мне мое новое расписание. Поворачиваю голову в сторону часов, тики которых отдаются тревожным эхом в моей голове. Прошло полчаса с тех пор, как мы поели и вошли в гостиную, чтобы обсудить, что делать дальше.       Моя спина прямая, не касается кресла, руки — не коленях. Взгляд все еще взбешенный, немного утомленный, будто я очень устала, хотя только-только встала с постели.       — Все ведьмы здесь способны дать тебе много знаний, даже у Резана найдется что тебе показать и рассказать, — говорит Вахида и смотрит на меня внимательными глазами.       Ну вот тут я сомневаюсь, — хотела сказать я, но глаза сестры были такими пронзительными, что я сдержала язык за зубами. Чему меня может научить Резан?       Стрелять из арбалета по курам? Свежевать кроликов? Размахивать мечом? Никак это мне это не поможет защитить сестер. Я уже умею охотиться — Резан буквально заставил меня тренироваться с ним до мозолей в ладонях, пока я не научилась попадать с закрытыми глазами в ясень, стоящий напротив моего окна. И что мне дает это? Что ведьме это дает?       Рядом с Вахидой сидит мама. Такая неестественная для этого места. Такая неправильная. После того, как умер отец, я и близко не видела ее здесь. Конечно, ей приходилось проходить через гостиную, чтобы попасть в дом — как никак выход на улицу именно здесь, — но она прошмыгивала мимо так быстро, что даже ее тень едва касалась половиц.       Она вся ссутулилась и округлила плечи, будто гостиная давила на нее своим весом и она пыталась от нее спрятаться.       Перевожу взгляд на ее дочь и снова восхищаюсь тем, как же они все-таки похожи. Даже та же треснувшая маска холодности, под которой пряталась усталость. Их тела будто кричали о том, что они сдаются. То ли так действуют их родственные узы, то ли они вложили слишком много души в эти игры в прятки от короля.       Другие выглядят пободрее. Резан, как обычно, самодовольно ухмыляется, переводя взгляд с меня на Вахиду. Тамия сурово смотрит на Резана, видимо, раздумывая о том, чтобы хорошенько дать ему по голове рукоятью своего ножа — ничего нового. Эсен, беспокойно елозя по креслу, высматривает в окне Люцию. Она как раз вот-вот должна явиться. Мама безжизненными глазами сверлит белесые трещинки, спрятавшиеся от нее внутри лазурного стекла. А Вахида смотрит прямо на меня. Будто совсем не мигая.       — Тебя устраивает порядок?       Видимо, Вахида что-то говорила до этого вопроса, но я ее не слушала.       — Что? — срывается с моих губ.       Вахида выдыхает слишком уж резко — волосы, упавшие ей на лоб даже вздрагивают. Но, несмотря на мою раздражающую невнимательность, сестра снова пытается мне объяснить то, что говорила несколько секунд назад.       — Сначала тебя обучит мама. Она расскажет тебе про историю происхождения ведьм, — Вахида говорит отрывисто. — Затем тобой займется Эсен, Резан, Тамия и Люция. В самом конце за твое обучение возьмусь я.       Я киваю, даже не вникая в смысл ее речи. Меня волнует лишь один вопрос: почему никто до этого момента не додумался научить меня, рассказать все, как есть?       Смотря в глаза Вахиды, задаю этот вопрос.       — До этих пор не было никаких признаков силы. Обычно ведьмы проявляют себя еще в младенчестве, а ты, — пожимает плечами, — была обычным ребенком. Поэтому особо не было смысле грузить тебя всей этой информацией.       Я киваю, и Вахида говорит маме:       — Теперь она целиком твоя. — Пойдем, — говорит она мне.       Я с готовностью вскакиваю и семеню за хромой мамой наверх. Задумываюсь о том, куда она меня ведет, но эти мысли перебивает мамин вид.       — Ты в порядке? — спрашиваю я тихо, карабкаясь по деревянной лестнице следом за ней.       Она тяжело цепляется за резные перила, до которых я с детства не дотрагиваюсь — боюсь подцепить занозу, чуть заваливается вбок и поворачивается ко мне, смотря на меня тяжелым взглядом.       — Я не могу быть не в порядке, — усмехается она. — Я ведьма. А мое время еще не пришло.       Я провожаю ее недоуменным взглядом, но новых вопросов не задаю. Она ведет меня в мою комнату. Понимаю это только тогда, когда ее рука касается железной ручки, которая заедает лишь у меня одной.       — Ведьмы появились очень давно, — начинает она, ступая на дощатый пыльный пол — ненавижу убираться.       Мама редко поднимается на высокие этажи, поэтому это остается без особого внимания, а сестры так устают, что даже не удостаивают этот маленький, почти незаметный факт своим вниманием. Когда мама садится в небольшое кресло рядом с письменным столом, я присаживаюсь на свою кровать и клянусь себе, что обязательно уберусь в комнате, когда мама уйдет.       — Так давно, что история возникновения ведьм так и не дошла до нас целиком. Мы знаем, что когда-то появилась девушка с необычными силами. Она была едина с природой и с людьми. По легенде девушка, чувствуя свою смерть, решила разделить свою силу между шестью ведьмами и велела им хранить ее, как зеницу ока, — я пытливо всматриваюсь в ее глаза, пытаясь понять, шутит ли она, повторяя эти клишированные фразы из детских сказок. Она же в курсе, что мне не пять, да? — Сначала ведьмы служили неким мостом между природой и людьми. Мы помогали людям, а люди помогали нам. Мы взращивали людские посевы, помогали добывать им фрукты, овощи и мясо, утепляли их дома и защищали от хищников. А люди давали нам кров, еду и свободу передвижения на своих территориях. Ведьмы раньше были священными существами. Нам почти поклонялись, как давно забытым богам. Все было словно в волшебной сказке до тех пор, пока на трон не взошел Севир.       Я киваю и морщусь, когда слышу это имя. Конечно, я знала его. Знали все в его королевстве как жестокого, кровожадного короля, который рубил головы ведьмам направо и налево. И не только ведьмам.       — Он начал убивать ведьм, — продолжаю я за нее.       — Верно, — говорит мама, потирая лоб. — Это произошло настолько внезапно, что ведьмы, которые находились подле королевства, не ожидали удара в спину и погибли все до одной. Одна за другой. Они либо сжигались заживо на огромном костре на главной площади, либо оставляли свои головы рядом с гильотиной. Нас стали истреблять так быстро, что мы решили объединяться в небольшие группы — ковены — и защищать друг друга. Обычно в один ковен входит 13 ведьм, одна из которых — старшая.       — Почему они просто не убили людей, которые их схватили? — спрашиваю я. Действительно, глупость. Если ведьмы прошлого были настолько сильны, чтобы заставлять воду и землю подчиняться их воле, то почему бы не обратить ее против своих врагов? За своими мыслями я не замечаю сурового взгляда матери.       — Мы не убиваем, милая, — ее голос — сталь. — Никогда. Ни одного живого существа.       — Но…       — Мы. Никогда. Не. Убиваем, — сквозь зубы цедит она.       — Но Тамия…       — Тамия была жестоко за это наказана, — обрубает мои слова мама.       Я прищуриваюсь.       — Не думаю, что такой ведьме как Тамия может хоть что-то стать наказанием, — развожу руками. — Она будто была рождена с кинжалом в руках.       — Лишение ведьмовских сил — достаточное наказание по-твоему? — вкрадчиво спрашивает мама. Я резко замолкаю.       — Что? — все, что могу выдавить.       — Ты когда-нибудь видела, чтобы Тамия колдовала? — сначала я крепко задумываюсь, уверенная в том, что видела, как магия творилась рукой каждой ведьмы в этом доме. Для них колдовать все равно, что дышать. Они гордятся своими силами и используют их даже там, где способны справиться и без ее помощи. Моя слепая уверенность рассеивается так же быстро, как дым на ветру.       Судорожно воспроизвожу в своей голове все, что я видела когда-либо. Помню, как я наблюдала за Эсен, которая усердно разгоняла бешеный ветер, чтобы заставить лопасти старой мельницы вращаться. Помню, как Вахида накрыла тенью наш дом, когда сюда явились солдаты, чтобы забрать нас. Помню, как Люция вспыхнула словно лучик света, однажды разозлившись на Вахиду из-за какой-то мелочи. Помню, как Тамия… А что Тамия? Я перевожу беспокойный взгляд на маму и качаю головой.       — Тамия давным-давно лишилась своих магических сил. Наша семья всегда учила ведьм тому, что нельзя убивать живых существ напрасно. Каждая жизнь ценна. И если можно обойтись без убийств, мы обходимся.       Я чувствую, как странное раздражение карабкается вверх по моему телу:       — Почему же мы тогда едим мясо? Это ведь тоже живое существо.       — Потому что мы питаемся им. Это закон природы. Убивать ради убийства — вот чего мы избегаем.       — Что натворила Тамия, чтобы лишиться этих сил? И чем она обладала?       — Обладает, — поправляет мама.       — Ты сказала, что она лишена своей силы, — нахмуриваюсь я.       — Так и есть.       Я со стоном падаю на кровать и поднимаю глаза к потолку.       — Объяснись.       — Тамия не лишилась своего духа. Даже не имея возможности пользоваться силой, в ней все равно всегда будет течь ее жизненная сила.       — Так и какая у нее стихия?       — Земля, — отвечает мама и подпирает ладонью подбородок. — Когда Тамия была моложе, она показывала сносную магию. Но когда ей исполнилось двадцать, сила вдруг исчезла. Она не могла ни колдовать, ни чувствовать других ведьм.       — Ого, — я присвистываю. — Вы можете чувствовать друг друга?       — Мы, — исправляет мама. — Самые сильные ведьмы ковена способны чувствовать магию других ведьм. Но не об этом речь, — я хочу задать еще один вопрос, но мама машет на меня рукой. — Мы были в недоумении. Пытались выяснить, в чем же дело. Все оказалось проще, чем мы думали. Тамия с детства увлекалась оружием. В том числе охотой. Попала в человека. Точно в горло. Умер сразу же. И поплатилась за это своей сущностью. Она от этого не перестала быть ведьмой, однако сила для нее навсегда заблокирована.       Она кивает, позволяя мне задать вопрос.       — Почему ковены не помогают друг другу сейчас? Мы ведь может объединиться и…       Мама задирает голову к потолку и всматривается в прогнившие кое-где доски, будто видит в них что-то невероятно интересное.       — Потому что мы последние. Наш ковен перенес много переездов, забирал к себе оставшихся в живых ведьм. И, судя по полученной информации, сейчас нет ведьмовский объединений. Наш остался последним.       — Откуда ты это знаешь?       Мама устало вздыхает и опускает глаза на меня.       — Я просто чувствую, как ведьмы погибают. Все в мире внезапно обернулись против нас. Может и осталось пару бедняжек, бродящих по свету, но этого явно не хватит, чтобы воссоздать ковен.       — Ты чувствуешь смерть ведьм?       — Когда ведьма твоей стихии умирает, есть вероятность, что ее сила и опыт достанутся тебе, либо любой другой ведьме, которая обладает тем же элементом.       — Что же случится, когда все ведьмы, кроме одной, погибнут?       Мама пожимает плечами:       — Никто не знает ответа на этот вопрос.       —А как… как появляются ведьмы? — сглатываю. — Как ты поняла, что ты ведьма?       — Я всегда это знала, потому что родилась такой. Уже родилась с магической жизненной силой внутри. Все ведьмы рождаются теми, кто они есть. Сила в большинстве случаев проявляется в детстве, но может и гораздо позже. И это абсолютно нормально. Я думаю, ты также можешь всю жизнь прожить и не узнать, что в тебе течет ведьмина кровь.       — И кто же я такая? Я не чувствую внутри себя ничего.       — Потому что это сила еще мала. Я отчетливо вижу ее огонек в тебе, но никак не пойму, какая именно эта сила.       — Ты имеешь в виду стихию? — уточняю я.       — Обычно огонек, горящий внутри ведьмы, светится определенным цветом. Так легко можно понять, какой силой она обладает. По древним предсказаниям, первая ведьма владела всеми шестью.       — Должно быть, она была очень сильна, — предполагаю я.       — Еще как, — хмыкает мама. — Фиолетовый — тьма, золотой — свет, зеленый — земля, белый — ветер, голубой — вода и красный — огонь.       — Какого же цвета у тебя огонь?       — Красного, — она слабо улыбается и щелкает пальцами.       На подушечках еле-еле виднеется оранжевое пламя. Оно танцует и извивается между ее пальцев, выкидывая фиолетовые тени на ее кожу, пока мама не сжимает руку в кулак, и оно не рассеивается, словно его здесь никогда и не было. Пахнет гарью и паленой кожей.       — Какого же тогда…мой?       — Черный, — она почти шепчет это, и я вздрагиваю.       — Неужели ни у кого никогда такого не было? — удивляюсь я. — Может я просто человек?       — Милая, у людей нет такого огня. Он может быть только у ведьм. И, поверь, за все то время, что я живу на свете — а это очень долго — еще ни разу я не видела ведьму с таким пламенем, — она подпирает ладонью подбородок и крепко задумывается: —       Может это из-за того, что он появился совсем недавно. Вероятно, ему нужно время, чтобы разгореться и вырасти.       Я вздыхаю. Перевожу взгляд на потолок и начинаю жалеть себя. Вот что мне не жилось обычным человеком? Надо было родиться непонятно кем и теперь думать над дилеммой быть или не быть? Я осознавала всю свою инфантильность, которая вдруг начала бить во мне через край, но ничего не могла с собой поделать. Все то, что я так желала, меня начало страшить, приводить в настоящий ужас. Я даже почувствовала, как меня зазнобило, поэтому сложила руки на своих предплечьях и повернулась к маме за новым вопросом. Я пообещала себе последний вопрос, потому что мама заметно утомилась: сгорбленная спина; руки то лежат на ее коленях, то безвольно висят вдоль тела; глаза совсем стеклянные и безжизненные.       — Почему ведьмами могут стать только девушки? — шепчу я.       Мама безвольно пожимает плечами и, видно, подумав о том же, о чем и я, она тяжело поднялась с кресла и поковыляла вон из комнаты. В последнее время она часто так делала, когда больше не находила в себе сил ни разговаривать, ни даже присутствовать в одной комнате с кем-либо. Подобная усталость стала сгибать ее стойкость каждый день, поэтому почти все заботы, которые она делала раньше по дому, легли на мои плечи. Я была единственной, кто делал всю работу в доме — мама лишь помогала мне с готовкой. Иногда я думаю, что если бы не было Резана (который, кстати мог бы и помогать мне по дому, раз уж не является ведьмой!), то я бы и добывала пищу. Сестры же таким не занимаются, потому что мама запрещает ведьмам заниматься подобным. Наверное, у них и так забот хватает с этими барьерами и защитными заклинаниями.       Я встряхнула головой, нахмурилась и только взяла в руки тряпку, чтобы убраться в комнате, а заодно и отвлечься от всех этих паршивых мыслей, как в мою комнату бешеным потоком ветра занесло Эсен. Она приподняла голову и посмотрела из-под своих пушистых темных ресниц сначала на меня, а потом на половую тряпку, которую я держала в руках. Уставилась так недоуменно, будто в моих руках покоилась не тряпка, а кроличья шея.       — Ты что делаешь? — ее тонкая бровь дернулась.       Я посмотрела на нее как на дурочку, перевела взгляд на тряпку, будто проверяя, видит ли она то же самое, что и я, пожала плечами и ответила:       — Мою пол? — прозвучало скорее как вопрос.       — Мама сказала оставить всю работу. Теперь ты ведьма.       — Мне теперь нельзя мыть пол? — я нахмурилась.       Вместо ответа она схватила меня за запястье, заставив обронить тряпку на пол, и потащила вниз по лестнице. Весь наш путь до главной гостиной мои брови находились почти на переносице. Да что с ними? У ведьм есть негласное правило не касаться тряпки во время ведьмовских обучений? Или что?       — Вахида хочет тебя видеть, — только и ответила Эсен.       — Вахида не могла, что ли, сама прийти, — пробормотала я себе под нос, но Эсен услышала. Я поняла это по ее ледяному взгляду, которым она обожгла меня, когда мы заворачивали за угол.       Она все это время тащила меня за руку. Это было неприятно, потому что она мало того, что неслась как буран, так еще и с такой силой стискивала свои пальцы на моей коже, что у нее аж костяшки побелели. Я не знала, злится она на меня за свои слова или просто ей так не терпится угодить старшей ведьме.       — Только попробуй доставить ей еще больше проблем, — слышу я ее слова, прошелестевшие возле моего уха. Глаз поднять не решаюсь. Лишь ниже опускаю голову. Вахида сидела в кресле, вытянув ноги к камину, украшенному бежевыми изразцами — вручную расписанными, между прочим! Она напоминала мне кошку: вальяжная и спокойная, с некой плавностью во всех своих движениях. В ней все было с иголочки: атласное черное платье, которое, казалось, никогда не мялось на ней; высокие шнурованные сапоги с небольшим каблучком; плотные колготки, на которых не торчало ни ворсинки. Я подняла голову на ее волосы. Ее черные передние пряди, отливая на солнечном свете легкой синевой, были закреплены на затылке в замысловатые узоры, а оставшаяся копна волос струилась по ее спине словно жидкий шелк.       Когда Вахида лениво пробежалась взглядом по моим высоким штанам, испачканной в пыли блузке и растрепанным распущенным волосам, клочьями торчащим из-под помятого ворота, и остановила свой ясный взор где-то в точке на моем лбу, Эсен как ветром сдуло.       Сестра протянула руку в мою сторону и поманила меня ладонью.       В отличие от Люции, я не могла злиться на Вахиду. Что-то было в ней такое, что растворяло весь гнев, который едва-едва успевал зародиться, поэтому я искренне не понимала, как такая ведьма как Люция могла с ней спорить.       — Люция скоро вернется? — спрашиваю я, но тем не менее медленными шагами иду к ней, чувствуя, как под моими босыми ногами скрипит дощатый пол.       — Осталось пару минут, — едва кивает Вахида, сверкая глазами. Указывает пальцем на кресло, стоящее прямо перед ней.       Я одергиваю штаны и сажусь в указанное место. Хмурюсь, когда Вахида молча сверлит меня своим пронзительным взглядом — аж мурашки бегут по коже. Она рассматривает меня, будто видит в самый первый раз, будто в руки ей попало диковинное украшение. И она щупает его, гладит, вертит в своих руках.       — Почему мы не можем просто-напросто перекрасить волосы, поменять одежду и выйти на свободу? — не выдерживаю я.       Лицо Вахиды вытягивается. Сначала она недоуменно смотрит на меня (в этом доме все считают меня глупой?), а потом резко заливается смехом. Я сурово смотрю на нее.       Впервые слышу, чтобы она так смеялась.       — Потому что мы ведьмы, цветочек. А не какие-нибудь дикарки, — отвечает сестра. Видя мое совершенно потерянное лицо, она продолжает: — Мы никогда не позволим себе такого. Если уж и быть ведьмой, то по правилам.       — Какие уж тут правила, когда наша жизнь висит на волоске, — тихо фыркаю я.       — Ты еще совсем маленькая, — добродушно отвечает Вахида, улыбаясь. — Ничего, поймешь, когда доживешь до моего возраста.       Я скрещиваю руки на груди и воззираюсь на нее исподлобья, но не перечу.       — У тебя есть ко мне вопрос? — ласково спрашивает она.       В ее голосе трещат искры. Я слышу это всем своим естеством, будто она неосознанно пытается подогнуть меня под себя. И это работает, потому что ее мягкий тон действует на меня как колыбельная — тянет в сон, хочется лечь ей на колени и забыть обо всем, что творится вокруг. Но я не делаю этого.       — Нет, — с опозданием отвечаю я. — Мне нужно все обдумать.       — Ну конечно, — покровительственным тоном отвечает Вахида. — Столько информации тяжело переварить всего за один день.       Она вдруг встает со своего кресла, подходит ко мне, садится на краешек подлокотника и обнимает меня за шею.       Я перестаю дышать, чувствуя лишь тесноту в груди и бешеное биение сердца. Мы молчим пару минут и не двигаемся. У меня уже затекли плечи и шея, но Вахида все продолжает держать меня в своих объятиях. Она совсем меня не держит — едва касается нежными пальчиками моей кожи на шее, но я все равно по какой-то причине не могу оторваться, будто подчиняюсь ей неосознанно. Может, так и работает магия самой сильной ведьмы?       — Ты чувствуешь, как умирают ведьмы? — шепчу я вдруг, обжигая ее плечо своим дыханием.       Чувствую, как Вахида вздрагивает, но не отстраняется. Будто ожидала от меня совсем не этого.       — Иногда, — отвечает она в конце концов. — В последний раз такое было очень-очень давно, поэтому, думаю, я последняя ведьма, обладающая этой стихией.       Я медленно выдыхаю, чувствуя, как мое сознание начинает гаснуть вместе со светом вокруг меня. Становится так темно, что, кажется, эта тьма пытается забраться ко мне во внутрь. Я пытаюсь усердно сопротивляться, но голова совершенно отказывается соображать. В конце концов я сдаюсь и утопаю в ней.