my love is hellfire

По возвращению Шото ожидал увидеть пустую квартиру. Пусть он, с присущей ему во всем тщательностью, приторной идеальностью, размышлял о Тойе как о постоянной переменной, было очевидно, насколько идеалистично это представление. Всë это — от мысли о том, что братец не воспользуется запасными ключами, которые Шото по доброте душевной и колящей где-то в районе груди вины оставил на столе, до мысли о том, что Даби не расскажет общественности обо всем, что произошло — лишь бредни улетающей в пропасть менталки. Абсолютно всë до боли очевидно, поэтому он старается продлить иллюзию покоя всеми средствами, всеми силами — и там, в кабинете психотерапевта, и теперь, спустя полтора дня, в течении которых он успешно оставлял брата одного. К сожалению, наваждение улетевшего в пропасть мозга развалилось по прошествию алкогольного опьянения, отчего Тодороки встречается с реальностью лицом к лицу с жесточайшей болью в голове. Если в замутненном состоянии рассудка оставляешь ключи в отчаянной попытке искупить свои грехи — ожидай, что ими воспользуются. Он ожидает. Но на входе, когда он, борясь со следующими за ним по пятам удушающими порывами где-то в районе груди, находит в себе силы открыть дверь в комнату, великодушно отданную Даби, его встречает никуда не девшееся тело на кровати и неприятный запах. Тело на кровати, кажется, лежит в той же позе, в которой Тодороки видел его в последний раз. От паники схлопывается трахея. Вполне очевидно, чем так воняет. И каждому, кто прошёл войну, известно, что мышцы определённых органов выделительной системы расслабяются после смерти. У него даже не трясутся руки, когда он дотрагивается до чужой шеи — ему настолько плохо, отчаяние так больно пронзает его, что Шото действует на автомате — в том же режиме, в котором был практически все боевые действия. Это говорит о большем. Большим, чем отмечаемое до сего. Секунды дробятся на тысячи частей, замедляя ход времени, когда он касается сонной артерии. Пульс есть. Как и взгляд пронзительных, но бесконечно пустых глаз. Только в этот момент Шото окончательно понимает, что происходит. Что произошло. Что он натворил. И от осознания подгибаются ноги, и он обессиленно оседает на пол, утыкаясь носом в поверхность мебели в явной близости к источнику запаха. Всë равно. Ему всë равно. Голову занимает только отчаянное сожаление. У каждого человека есть лимит того, что он может вытерпеть — и злодеи, вопреки общественному мнению, не исключение. Даже настолько крепкие, как Даби. В это может быть очень тяжело поверить. В это может быть не хотеться верить. Тяжело ведь придумать обстоятельство, способное повлиять сильнее, чем прожарка заживо. Но в этом случае оно существует. — Тойя, — Никто и никогда не был свидетелем такого голоса Шото. Тихого, отчаянно шелестящего и настолько надломленного, что можно практически увидеть, как слоги рассекаются в воздухе на две отрывистые части, — Тойя… Тойя. Центр мироздания. Центр, потерявший свою опору. Центр, за который невозможно держаться, не доламывая окончательно. Но Шото держит. На руках несет в ванную, не встречая привычного и нормального сопротивления даже в глубине безучастных глаз, направленных куда-то вверх спустя несколько секунд не доставившего положительных эмоций разглядывания брата. Край его сознания, ещё не окончательно свихнушийся, руководит машинальными действиями, напоминая, что с последствиями невозможности встать с кровати необходимо разделаться, не мучая и без того ужасающее моральное состояние брата. Шото, помнишь, как ты хотел посмотреть на брата в ванной? Может, только выстрел в голову избавит сознание от мерзких следов всех прегрешений.

***

Купание проходит в спокойном, почти семейном темпе. Отвращения нет, как никогда не будет с его стороны — есть омерзение от самого себя и от закрытых, пронзительно синих глаз, осуждающе глядящих в центральном месте воображения. Ты так хотел его полапать, да? Вселенная всегда материализует желания, — как выражае… (он старается не сильно углубляться в эту оговорку) выражалась Мина раньше — и он действительно успел досконально прочувствовать эту спорную аксиому на своей шкуре бесспорное количество раз. Жаль только, что идеал не всегда соотвествует воплощению наяву — о, реальность та ещё мастерица по переворачиванию всего с ног на голову, истолковывающая промт так, как ей вздумается. В прочем, наверняка та бессильна в понимании контекста, стоящего за безликими словами, отчего винить еë в бездушности автоматически нельзя. Лишь пожинать плоды кривого исполнения мечты. Разве космос имеет душу? Мерзко. Сколько раз за этот месяц это слово было употреблено? И в скольки процентов случаев то было направлено на него самого? Наверняка деление стремится к статистической единице. Сколько ещё мыслей нужно передумать, чтобы избавиться от возможной физиологической реакции? Если таковая случится, он не постесняется выбить свои мозги точным движением причуды. Не постесняется, если у него встанет на эту ситуацию. Блять. Если до этого он действовал на чистейших автоматизмах, то движения, которыми резко вытирается тело брата, становятся дерганными и отрывистыми. Он практически роняет безвольную тушу на пол в немотивированной спешке, когда рвано натягивает на него чистую одежду. Практически бегом кладёт Тойю на свою кровать, чтобы поспешно ретироваться из комнаты и прислониться лбом к самолично закрытой двери. Не думать. Не думать. Не думать! Резко вылезти из оцепенения и пройти в помещение, которое все два месяца занимал брат. Запах в ней как будто лишь усилился за время, в котором он был обезопасен расстоянием: он тяжело вздыхает и избавляется от достаточно дорогого дивана лёгким движением причуды — это явно безопаснее, чем вызывать кого-нибудь, кто сможет его очистить. Меланхолично рассматривает пепел — символ усмиренной льдом стихии — и думает, что должен быть на его месте. Они должны. Протягивает ладонь, проводит по полу пальцем. Мельчайшие частицы остаются на коже, задумчиво перетираются и лёгким движением сжигаются вновь. Сжечь… Чья-то давняя мечта. Что-то знакомое пылает в груди куда ярче, чем лёгкий огонёк кончика пальца, пока голову слегка мутит от количества переживаний, полученных за столь краткий промежуток времени. Переживаний и алкоголя. Он всё ещё трезвеет, кстати говоря, кстати говоря, его голове пиздец, как пиздец. Кто там говорил, что до 25 пить легко? Может быть, он понимает желание Тойи устроить самоподжег. Может быть, совсем чуть-чуть. Если подумать, его голову также наполняет мрак, дышащий в спины семейного древа, и мрак этот многолетней дымкой заполняет все внутренности, не оставляя и шанса на остатки человечности. Шото хочет убить себя за то, как воспринимает своего брата. У Даби причин на это будет на бесчисленно перемноженный факториал больше. И кто из них пьёт антидепрессанты? Как вообще нии-сан держался до сих пор? Он робко выходит в коридор и замирает перед злополучной битой для его лба, прислонясь к двери усталым движением. Он не понимает, что делать. Впервые за долгое время в голове появляется настоящая растерянность, а все функциональные системы дают сбой за сбоем, заставляя бродить по собственным реакциям и не находить выхода из рамок пережитых потрясений. Он блуждает, блуждает в духе худ-иронии в собственной голове, и каждый новый шаг оборачивается стойкой «смирно» на развилке из бесчисленного количества возможных вариантов. Бух. Ему обеспечен синяк над бровью, но только так можно набраться решимости. Он касается ручки, открывает отполированное дерево, чтобы обнаружить, как вынужденный сожитель смотрит прямо на него. Не моргая. Повернув голову и упершись тёмным взглядом прямиком в лицо. Даже крипово, отчего ему становится ещё сильнее не лучше. — Дрочил? — Прямо спрашивает, и у Шото подгибаются колени от брошенной в лицо колящей раны. — Сжигал диван, — Как-то отстранённо отвечает, без задних мыслей садясь рядом с братом. Тот даже не отодвигается — накопленный за полтора дня запас сил был так невыгодно потрачен на сесть в сколь более приличную позу. От того, насколько оба устали, спокойный диалог становится возможен. Это кажется очередным бредом резко начавшего галлюцинировать мозга — хеппи энда, включающего в себя межличностное взаимодействие, существовать не должно. Но по какой-то причине он здесь. Даби понимающе моргает. — Извиняться не буду. — Ты уж точно не должен, — Намёк на то, кто именно обязан это сделать. Двуцветные глаза смотрят устало, с лёгким налётом вины, пока грудь сдавливает такой тонной говна, что подобное самообладание становится воистину удивительным свойством материи. — Ты, кстати, тоже, — Собеседник лениво прикрывает самоцветы глазок, заставляя второго слегка разочарованно выдохнуть. А потом разноцветные радужки непонимающе округляются. — Я сам дал флаг в твои руки, — Терпеливо объясняет нии-сан, умудряясь, представляете, посмеяться в моменте! Шото становится ещё хуже — к тонне прибавляется самосвал, что вываливает его содержимое на голову. Надо было самому лечь в дурку, а брату великодушно подарить свои счета. Он думает об этой возможности непозволительно долго, так, что чуть не пропускает очередь отвечать. — Я сомневаюсь, что ты способен давать оформленное согласие. А Тойя фыркает, и вдруг начинает смеяться. — А оно тебе разве нужно? — он ехидно приоткрывает глаз, — Ты уже срывался, знаешь? В открытом глазе плещится отвращение. — Тогда я боялся, что ты умер. Или, по крайней мере, сильно пострадал. Прости. — А сегодня ты разве не думал, что я откинулся? — Его тон непозволительно весел для их ситуации, — А если бы то было правдой, ты бы засосал мой обожженый труп напоследок? Шото холодеет. И молчание оказывается куда более красноречивым, чем любой вздох. — Ясно. Они снова молчат. Даби, кажется, комфортно в по капле восполняющей силы тишине, а его брат пытается набраться решимости. В итоге сдавленным голосом произносит, мысленно сто раз жалея о планируемом вопросе. — Почему ты не сбежал? Брат хмыкает — снова, снова хмыкает! — Мне всë ещë не хватает мотивации, — Едкое молчание и колкое, — Буду весьма признателен, если поднимешь. Секунда обработки поступивших в вычислительную мощность данных. — Ты ведь всё также меня ненавидишь, да? — Куда сильнее. — Ясно, — В цветных глазах отражается ничего. Ладонь, обретя сознание, осторожно касается чужих пальцев. Он поднимет. Не волнуйся, братик.