my love is hellfire

Шото сидит в кресле прямо напротив своего психотерапевта. Смотрит немного потерянно, руки неосознанно сжимает, комкая ткань свободных синтетических штанов. Чёрных. Программа послевоенной реабилитации была обязательной для всех выживших. Спонсировалась государством, поддерживалось всеми геройскими агентствами и, что самое главное, руководством Юей — словом, обязаловка, избежать которую не было возможности — иначе — хуй тебе, а не продолжение обучения. Академия дала им и себе год отпуска. На восстановление — как и ментальное, так и реальное — её стены практически не подлежали реставрации, благодаря нахождению в самом эпицентре событий. Нужно было, в буквальном смысле, заново возводить стеклянные гиганты — то, что они были из триплекса, вообще не спасло. Поэтому Шото, как порядочный мальчик, стабильно тратит три часа на это каждую неделю: два — на дорогу, один — на сам сеанс. Абсолютно бессмысленный, как он считает. Потому, что война — далеко не главная его проблема. Совсем нет. А скрывать от цепкого взгляда специалиста то, что происходит в его душе — то, что происходит в его собственной квартире — было пиздецки тяжело. Он в жизни не признается в том, что натворил. И не позволит ни слову, ни мелкому движению себя выдать. А сегодня — сегодня ещё хуже. Приём выпал буквально на следующий день после его идиотского, ужаснейшего поступка, и парень просто-напросто не успел собрать себя по кускам. Пришлось спешно засовывать все переживания далеко внутрь, в самое сердце, — так, чтобы разобраться с ними потом -- что, закономерно, вызывало в нём огромный комок, игнорировать который было безумно тяжело. Сидеть, строить из себя спокойного -- тогда, когда, по ощущениям, медленно умираешь изнутри. Так иронично, что обратиться к человеку напротив он совершенно не может -- хотя, предполагается, что тот здесь именно за этим. Похуй, если его положат в дурку. Совсем не похуй на то, что, в этом случае, Тойю — тоже. Так, как давно грозились. — Как прошли ваши недели? — Дежурно спрашивает мужчина, сверкая жёлтыми глазами из-под тонкой оправы очков. Шото судорожно пытается придумать, на что бы спихнуть его разбитое состояние. Так, чтобы и не соврать, но и главное не выдать — психотерапевты эти — как ищейки — ткнут носом в ложь и даже не поморщатся. Будто не понимают, что есть вещи, про которые лучше не знать — особенно, в геройском обществе. Спать крепче будете, все дела. Нет, что вы, герой номер один совсем не издевался над собственной семьёй — так, что на выходе получились ментальные инвалиды! Какой же из него тогда спаситель, в самом деле? Нельзя жить спокойно, зная, что за безопасность страны отвечает подобный персонаж. Надо его отмазать, определенно — Тойя Тодороки всё переврал, движимый глупым желанием испортить чужую жизнь — так, чтобы находиться на дне одному не было так грустно. Нет, что вы, и с его детьми все прекрасно! У Шото — вообще все замечательно! Живёт, купается в чужих деньгах и совершенно точно не дрочит во время приёма этого своебразного душа на своего брата — наиболее поломанного члена их семейки. Меньше знаете — крепче спите. У них, на самом деле, вообще всё за-ши-би-сь. И самая большая их проблема — отойти от потерь, да. На которые психика Шото положила огромный, громаднейший, скрыв его потрясение, непринятие и депрессию за новым, более сильным чувством — влюбленностью. Прекрасный и, главное, рабочий механизм! Тойе просто не повезло попасть под раздачу. Шото — как утёнок, который признает своей «мамой» первый объект, который видит при определённых обстоятельствах. Шото просто нашёл свой новый смысл — то, зачем жить, то, с чьей помощью справляться со всем — грузом смертей и огромного количества раненных, осевшего где-то на самом дне лёгких — в человеке, что в тот момент оказался к нему ближе всех. В брате. Так получилось. Тодороки жаль. — Нормально, — Самым спокойным голосом выдаёт, смотря на мужчину перед собой уверенно и твёрдо — так, чтобы ни грамма сомнений у того не осталось,— Война не приходит в кошмарах. Я почти забыл то, как они умерли. Терапевт кивает, чиркая что-то в вездесущем блокноте — парень совсем не понимает его необходимость. Может, тот от души в нём матерится — кто знает. Услышав его главную проблему, кто угодно бы начал — всё-таки, клиенту в лицо такое говорить не принято. Но он ведь до сих пор её не рассказал — и не будет. А то, что он выжимает из себя здесь, на хоть что-нибудь травмирующее вообще не катит. Так зачем же он что-то записывает? Зачем он всё время что-то записывает? — Но вы выглядите напряжённым. Есть ли что-то, чем вы хотите поделиться? — Ага, блять, есть у него право не говорить. Пришёл — будь добр, пизди обо всем, что с тобой происходит. Очень важно для того, чтобы без проблем восстановиться. Парень скомканно улыбается. — Ну, — Мнётся, чуть прикусывая щеку, — Я влюбился. И — без шансов. Если говорить совсем уж коротко. Если опустить отвратительнейшие подробности, о которых он честно старается не думать — потом, потом. Сейчас — притворяться, что всё немного лучше, чем то есть на самом деле. Не думать о его губах. Не думать о том, что сделал. Не думать о том, что хочет повторить. Мерзко. Не думать о том, какого сейчас Тойе. От подобного вина точно выжрет внутренности — останется лишь полая оболочка. Определенно, мёртвая — сердце остановится первым, не выдержав натиска липкой тревоги. Вряд ли его психотерапевту нужен труп на руках. Мужчина напротив будто оживляется. — Это огромный прогресс! — Улыбается, — Помню, что ваши прошлые отношения растворились под гнетом войны. То, что ваша психика готова испытывать подобные чувства — очень, безумно хороший знак. Значит, восстанавливается. Ну, встречаться с парнем, с которым они вместе прошли весь пиздец — как-то не очень. Это выжигало изнутри — каждый раз, когда Шото смотрел на Изуку, в его груди вспыхивала не любовь, которая была до этого. Нет. Была только война. Изуку был символом пройденных вместе сражений, а не милой, почти детской в своей нежности любви. Так они и расстались. Ещё полгода назад. Ну, ни то, что воспоминания о войне остановили его от того, чтобы переключиться на Тойю — а вместе с ним Шото тоже прошёл многое, возможно, даже большее. Но это — другое. И чувства совершенно иные. Не наполняющие уверенностью и теплотой, а болезненные — но и ощущающиеся гораздо более остро. Маняще. Пьяняще. Разрушающе. Его новый способ селфхарма. Он ведь любил его, наверно, всегда. Просто не так — по-нормальному, как и полагается близким родственникам — даже если брать в расчёт специфику отношений их семьи. Тодороки, несмотря ни на что — любил и очень беспокоился. И развалился, когда Тойя умер. — Да, — Шото не согласен. Нихера это не хорошо. Вообще ни разу. Абсолютно. Это, наоборот — очень плохо. Это, как раз, прямое следствие войны, а не символ избавления от неё. Но гораздо разумнее сказать это, чтобы быстрее перейти к обсуждению других проблем — тех, ради которых он здесь. Тех, которые от него хотят слышать. Он не хочет рассказывать про ужасную, неправильную по всем законам любовь — и не ждут от него этого. Просто потому, что не знают. Ну да, конечно, будто он может так просто перевести диалог в нужное ему русло. — Почему вы уверены, что без шансов? Вы предпринимали какие-то действия? — И смотрит ещё так участливо. Так, будто Шото — подросток, который не будет действовать ради того, чтобы добиться взаимности. Смешно — он видел слишком многое для того, чтобы оставаться стеснительным. Он буквально сражался голым — когда костюм, вместе с бельём, всё же, сгорел ко всем чертям, увольняясь со своей тяжёлой работы. Хотя, на деле, в его случае — это лучшее, что он мог бы сделать. Молчать. Не пытаться ничего достигать. Оставить Тойю в покое и забыть — так, как он делал на протяжении многих лет. Он коротко кивает. — Я ему признался. И поцеловал на эмоциях. Я не должен был этого делать, — Сквозь его интонации пробивается тщательно скрытое отчаяние, — Остановиться тогда, когда мне чётко дали понять, что я… не интересен, — Это если говорить более мягко. Слишком мягко — под стать креслу, сидеть в котором должен совершенно не он. Даби необходимо это гораздо сильнее. Сильнее — но, почему-то, проходит терапию именно Шото, почему-то антидепрессанты пьёт именно он. Он не может ждать взаимности от брата. От человека, который свято верит в то, что Шото — ключ всех его проблем, их причина. Он не может этого ждать от того, кто его почти убил — два раза (пусть первый он и не помнит). Он не может этого ждать. И он не ждёт — он действует, а потом думает. И медленно разрывает себя изнутри. Психотерапевт коротко кивает, снова что-то записывая. Это начинает по-немногу раздражать — ощущение, что он на допросе, а не на сеансе. Он бы абсолютно точно не хотел бы, чтобы его слова фиксировались — будь его воля, вообще бы молчал. Так страшно проговориться. Так страшно сказать что-то не так. Так страшно — каждый раз следить за собой, выматываясь за этот час тщательного подбора слов и игры в «здоровье» гораздо сильнее, чем от длинных, самых затяжных тренировок. — И что вы чувствуете по этому поводу? «Что вы чувствуете по этому поводу», блять! Это словосочетание нужно запретить на законодательном уровне. Шото абсолютно не ебет, что именно так противно ворочается в его груди. И не то, что он хочет лезть в механику своих эмоций — каждый раз в ней открывается нечто отвратительное, что после преследует несколько часов. Ну нахуй. Лучше не трогать — меньше шансов остаться без пальцев. Но он касается — так, чтобы выжать из себя что-то. — Мне грустно? — Больше спрашивает, чем утверждает, — Мне обидно, — Проглатывает так и вставшее на языке «мне очень противно со своего существования» — это точно станет поводом для очередных нудных распросов, отделаться от которых будет куда сложнее, чем от предыдущих, — И я не хочу об этом говорить. Не сейчас, — И, в принципе, абсолютно никогда. Может, только на смертном одре — тогда, когда Шото проникнется высшими чувствами, достигнет просветленности, уверует от страха перед неизвестностью — и выложит кому-нибудь всё, как на исповеди. Так, чтобы его хоронили не как героя, а, как, в первую очередь, аморального ублюдка. Как логическое продолжение отца. Как носителя его генов, что повлияли на него гораздо сильнее, чем того бы хотелось. Мужчина определённо хочет задать ещё один вопрос. Много вопросов. Определённо хочет покопаться в его голове — но лишь снова кивает. — Да, конечно. Тогда, вы бы хотели поговорить о чем-то другом? Ни о чем он не хочет. Хочет встать и по-мелочному уйти — но тогда доложат туда, куда надо — прямиком Старателю. Получать от него очередную порцию уговоров он вообще не в настроении. Стискиваем зубы и продолжаем быть хорошим мальчиком — так, чтобы не привлекать лишнее внимание. Где лишнее внимание — лишние распросы, где лишние распросы — большие шансы на раскрытие. — Ох, — Психотерапевт будто оживляется, добавляя после паузы — вспомнил, видимо что-то. Шото это не нравится, — Ваш брат же! Мы так и не проговорили то, как вы к этому относитесь. Наверняка его появление, покушение на вашу жизнь повлияли на вас. Не хотите поговорить об этом? Блять. Не говорили — чистейшая правда. Потому, что Тодороки на все осторожные распросы, на все попытки подвести к этому заворачивался в кокон из отторжения, завернутый в постную гримасу. И хотел бы, чтобы все оставалось таким же. Обязательно спрашивать об этом сейчас? Будто мужчина, на самом деле, знает абсолютно обо всём, что произошло, и лишь играется, пытаясь выжать это из него, услышать из первых рук. Звучит, конечно, бредово — в этом случае его бы давно повязали, как причастного к сокрытию опасного преступника — но это не мешает ему пробиться паническим потом. Вот, о чем он говорил. Не проболтаться — главный приоритет. Поставленный вопрос полностью ему не соответствует. Его игнорирование вызовет подозрение. Его возможный ответ — тоже, если Шото не справится с тем, чтобы найти нужные слова. Блять. А, ещё, потерянные глаза и закушенная губа выдают его лучше всего остального. Сразу показывают всем, что эта тема его пиздец, как волнует. Тщательно подавляемая паника, вызываемая мыслями о том, что будет, если его его маленький секрет раскроют, пронзает насквозь, раня в самое сердце — ему так тяжело дышать. Ему так тяжело дышать, его руки снова начинают дрожать — а он должен сидеть так, будто ничего не происходит. Рано или поздно о подобном всё равно узнают, да? Шото надеется, что посмертно. — Я очень удивился, — Наконец, говорит он, тратя все силы на то, чтобы панически не сжаться в кресле, становясь маленьким, незаметным — так, будто его и нет тут вовсе. Не существует, и чувств его — тоже,— Нет, не так. Я был в полнейшем ахуе, — Он покажет свои эмоции, если их от него так ждут. Лучшая стратегия, — И я был безмерно рад, что он жив. И зол, потому,— Он не знает, почему. Не уверен. Ответа в голове нет. Почему ты злился? Может, потому, что он ушёл, не взяв тебя с собой? Может, потому, что пытался тебя убить? Может, потому, что ты стал от него зависимым? — Что не смог ему помочь, когда это было необходимо. Уверен, что сейчас уже поздно. Он честно старается не позволять слезам выйти за пределы крепко зажмуренных век. Он даже трёт их пальцами, сжимает до кругов — и выдаёт себя этим, как нехуй делать. — Эмоции — это нормально. Здесь вам нечего бояться. Позвольте им выйти наружу хотя бы тут. Всё останется только между нами. Он вскидывает голову, и предательская капля, всё-таки, катится вниз. — Ага, блять, — Сквозь стиснутые зубы выговаривает. Больше всего на свете он ненавидит ложь и лицемерие — наверно, потому, что сам занимается подобным каждый чертов день, — Тогда, когда вы всё записываете, — Мысль пронзает его сознание, и он повторяет ещё раз — ещё громче, ещё яростнее, — Тогда, когда вы всё записываете! Тогда, когда любая нежелательная фраза будет доложена Академии! Или, ещё хуже, моему отцу! Он стискивает кулаки, чувствуя, как неприятный жар причуды колет левую руку. Он совсем разошёлся. Очень нехорошо. Мужчина напротив выглядит удивлённым. — Вы действительно думаете, что я кому-то что-то докладываю? — Даже поднимает брови, — Ох, наверняка я неясно выразился ещё на нашем первом сеансе. То, что наши встречи оплачены государством, не значит, что оно заинтересовано в том, чтобы знать их содержимое. Даже если и, — Вскидывает руки — цепкий взгляд, сверкающий за очками, ищет внимания пациента. И он слушает — внимательно, стараясь вычленить любой отголосок лжи, впитывая каждый жест, — Приватность — главное правило этих стен. А то, что я пишу — доступно лишь мне, как напоминание о том, с чем я имею дело. Я, тоже, всего-лишь человек с несовершенной памятью, — Улыбается почти доброжелательно, и от этой приторности в нутре у Тодороки сводит абсолютно всё, — Отмечаю ваш прогресс и ваши запросы. Больше — ничего, — Пауза, задумчивый взгляд, — И сейчас я понимаю, что у нас появилось новое направление для работы. Например, ваша подозрительность. Естественно. Как не стать параноиком, если на протяжении полутора месяцев скрываешь разыскиваемого преступника у себя дома? Как не стать параноиком, если, ко всему прочему, даёшь ему полную свободу действий — тот ведь действительно может сообщить кому угодно? Шото думал, Шото очень долго размышлял на этот счёт — и никакие, блять, осознания того, что Тойя вряд ли будет раскрывать себя и тайну своей «мистической» пропажи, не уменьшили его тревоги. СМИ думают, что он умер. Повреждения были критическими. Опалённые внутренности только-только восстановились — лишь благодаря интенсивному медицинскому вмешательству. Даби сбежал из больницы, находясь в ужасном состоянии; картер остался одиноко валяться на полу. Окно было выбито, решетки — расплавлены — там в него не пихали подавители. Персонал был уверен, что он — в состоянии овоща, благодаря другим, более интересным препаратам, что убивало весь риск возможного побега. Врачей потом долго корили за легкомысленность. А Даби и был в полукоматозном состоянии. Когда Шото тащил его на себе, удивлялся чужой лёгкости. Ещё тогда он мысленно пообещал тому готовить самые вкусные блюда. Чтобы рассказать об этих паршивых подробностях миру, Тойе придётся подняться со своего дна. Из своего укрытия — надёжного, что бы он не говорил. Никто ведь не будет искать его в доме у без трёх минут профессионального героя. Но, всё-таки. Тодороки не верит, что этого не случится. Когда-нибудь, Тойя обязательно расскажет. Всё-всё-всё. Он не упустит такой изящный, такой простой шанс отомстить. Шото просто верит, что это случится совсем не скоро. Как минимум, тогда, когда у брата появятся силы на то, чтобы жить самостоятельно — на то, чтобы, в случае чего, суметь избежать преследования. Блять, если это произойдёт, Тойе снова придётся использовать причуду. И он, совершенно точно, умрёт после этого — быстро, стремительно. Его тело не сможет выдержать большой напор, который Даби, безусловно, рано или поздно из себя выжмет. Как же это сложно. Он не может про это думать. Просто не может. Как и верить в то, что брат останется с ним навсегда. Он говорил, что не любит копаться в своих чувствах? Там всегда такая грязь выходит. В неё лучше не лезть. Может, ему стоит плюнуть на всё и попросту наслаждаться этим — чужим обществом? Столько, сколько это возможно, настолько, насколько хватит чужих, прогинающихся, почти что резиновых личных границ — даже этот материал может лопнуть под огромным напором. Парню нужно ювелирно его высчитать — так, чтобы не переборщить. И оттягивать. Он, наверно, впервые за всё это время понимает, насколько именно, блять, не в порядке. В любом случае, большой вопрос: поверит ли публика в чужие слова. В это разоблачение. — Я не параноик, — Давай, Шото, сделай вид, что поверил в чужие слова про «приватность» хотя бы на секунду, — Просто мне казалось логичным? — Он невесело усмехается — всё также кажется, — Что я сижу тут для того, чтобы доказать, что способен быть героем дальше — несмотря ни на что, — Кстати, Шото, хочешь сюрприз? Ты не достоин. Не после всего, что наделал — не после того, что тебя это не останавливает, — И, что вытекает из этого — Академия, как минимум, должна знать, что именно у меня в голове. Чтобы отталкиваться от этого дальше. Психотерапевт остаётся безумно непроницаемым — это бесит, черт! Сделал бы какое-нибудь неосознанное, нервное движение! Выдал бы себя, выдал бы свою ложь! Но — нет. Полная стена — даже Шото так не умеет. Очень хорошо их там учат на психологических факультетах. — Вы неправильно поняли смысл наших сеансов, — Он почти горестно качает головой. Будто два месяца насмарку, — Ваша задача — не доказать что-либо. Ваша задача — прожить травмирующие, воистину ужасные события, чтобы попросту суметь двигаться дальше. Если вы их не проработаете, то сломаетесь, понимаете? — Ждёт кивка, и парень нехотя его отдаёт. Не понимает. Он уже справился — вы не туда копаете, — Я тут — лишь для того, чтобы помочь вам. Никто, повторяю, никто не сомневается в вашей готовности быть героем. Никто не сомневается в вашей способности продолжать им быть. Никто не планирует отбирать у вас это право, — На этих словах мужчина намеренно замедляется — так, чтобы каждое его слово вошло в чужой мозг, с лёгкостью отпечатываясь там, — Мы просто хотим помочь вам быть героем, не обремененным грузом прошлых травм. — Я понял. Извините, мне не казалось это очевидным. И всё ещё не кажется. Заговаривайте его, да. Будто он не знает. Будто он глуп. Будто Юей чётко не дала понять, что, в случае чего, имеет право запретить продолжение обучения. «Для вашего же блага». А для того, чтобы оценить степень его поломанности, степень его достойности, нужно знать, что именно он говорит. Что именно его беспокоит. Как же он устал играть в конспирацию. С каждым походом в это проклятое место — всего восемь приёмов, знаете? — его мотивация возвращаться падает всё сильнее. Не то, что она была до этого — но сейчас она стремится к минус ста. Он каждый раз наступает себе на горло. У него всё нормально, знаете? В тех сферах, на которые вы можете повлиять. А в самой главной — вы бессильны. Просто потому, что Шото Тойю никогда не подставит. Не допустит его ареста. А ключ всех проблем парня — он. Психотерапевт откашливается и смотрит почти виновато. — Прошу прощения. Я перебил вас, когда вы говорили про вашего брата. Есть ли что-то ещё, что бы вы хотели добавить? Нет. — Я, думаю, сегодня — ничего, — Он благодарен этому выматывающему разговору. Теперь можно сделать вид, что он устал, и именно поэтому не хочет говорить. Он, конечно, устал, нет, заебался конкретно так — всё время следить за мимикой и невербальным языком довольно утомительно, знаете? — но говорить не хочет совершенно по другим причинам. — Хорошо, я понимаю, — Вздыхает, — Вам нужно время на то, чтобы осознать мои слова. Если хотите, можем закончить сеанс на сегодня. Он еле сдерживает радостную улыбку — впервые за всё время, которое прошло с момента его глупого поцелуя, он чувствует что-то, помимо негатива. Облегчение. Наконец-то! Господи, он будет свободен целую неделю! В голове всё плывет от радости, когда он чопорным, спокойным тоном выдаёт: — Да, пожалуй.