Святой

      Каждый, кто хоть раз посещал Лес Охотников, знал, что на его территории можно было найти множество дичи, а также драконов, обитавших в этих краях. Хоть эти существа и не были дружелюбными, даже они не смели разрушать красоту и покой этого места. Каждый из их сородичей уважал его настолько, что, едва намечалась ссора или драка, улетал как можно дальше, не раздумывая. Ведь всем было известно, что скрывает этот Лес. Их Лорд желал покоя и мира хотя бы на своей земле. И они этого придерживались. Жаль только, что сами охотники в итоге решили пренебречь давней дружбой, можно даже сказать — договором между их господами.       На поляне, где всё давно превратилось в чёрное марево, стояли двое юношей. Один был одет в рясу священника, а другой — во всё чёрное. Два юноши, которые с детства дружили, были не разлей вода, теперь смотрели друг на друга совсем по-другому. Первый — с отчаянием, непониманием и гневом в глазах. Второй — с безумием и с грустью на самом дне своей души, на таком дне, что даже сам он этого не осознавал. — Не смей их трогать! — раздался гневный крик юноши с нотками страха. Голос эхо отдавался в тихом лесу, где уже не осталось ничего живого, кроме четырёх людей.       Кейла вновь охватил неведанный до селе страх. Всё шло по накатанной: разлад в их с Барроу дружбе, отречение от него Бога (в гневе Кейл сам отрёкся от него; проклятье, сказанное в сердце, обрело физическую форму), а теперь ещё вот это…       Двое юношей стояли и смотрели друг другу в глаза, пока один держал меч над двумя взрослыми, лежавшими без сознания. Это были родители Кейла — те, кого Барроу решил убить в последнюю очередь. Юноша был искренне удивлён, увидев Кейла, он не ожидал, что бывший друг Святой найдёт его здесь. Это была их поляна, где они вместе поклялись, никогда не поднимать друг против друга не то что мечи — даже руки.       Барроу неосознанно выбрал это место. Тёмная и прочная часть души юноши упивалась этой иронией судьбы. Пролить кровь, скрестить мечи в месте, которое лучшие друзья считали своим убежище и местом для отдыха. Другая же часть души Барроу стенала от боли. Он не хотел так расставаться с Кейлом, Барроу не хочет совершать задуманное на глазах у другого юноши. — Заставь меня это сделать, — последовал ответ Кейлу. Безумная улыбка играла на лице Барроу.       Пока Кейл держал меч в дрожащий руке, в голове Барроу царил хаос. Что ему делать? Как поступить? Барроу не знал. Он не хотел, чтобы Кейл видел это. Барроу бы что-нибудь придумал. Сказал бы, что их деревню сожгли драконы, что родители Кейла пропали без вести — что угодно, только бы не видеть выражение лица, которое сейчас было у Кейла.       Родители Кейла лежали без сознания у ног его лучшего друга, которому он когда-то безгранично доверял. Барроу только сейчас почувствовал себя подонком, тем самым, которого так проклинали жители. Лишь Кейл мог заставить его, Бароу, будущего Бога людей, вновь ощутить себя тем мальчиком, который когда-то боялся осуждения других. — Ублюдок! — раздался рассерженный голос юноши, закусившего губу от бессилия. Кейл не видел в глазах друга ни капли расскаяние, ни капли сочувствия, только безумная, необузданная тьма плясала в глазах Барроу. Юноша мог думать только об одном. — «Как же это произошло?»       Воспоминание за прошедшие пару лет пронеслись в голове Кейла в этот момент…

***

      За два года до начала событий.

      С первых дней становления Святым родители Кейла выглядели счастливыми как никогда раньше. Единственный сын стал Святым, несмотря на то, что они, его родители, были Кормильцами. В тот же вечер после окончания торжественной части назначения Кейла на роль Святого, юноша провёл остаток дня в кругу семьи за пышным столом. На столе тогда было много еды, которая даже не была их собственной, это была еда односельчан. Все старались сразу же угодить семье новоявленного Святого. От этого становилось неловко.       «Не жалуйся, всё же хорошо,» — подбадривал Бог своего подопечного, рассказывая сколько сам не раз получал такие подношения от людей. Кейл же желал провалиться сквозь землю.       «Этого не может быть, это неправда,» — повторял как мантру Кейл. Юноша не мог понять, почему все в деревне решили сойти с ума одновременно. Какой из него Святой? Он даже в Бога толком не верит!       «Эй, а это было обидно,» — обиделся на такую ​​мысль Бог Смерти, но на него никто так и не обратил внимание. — Наш сын стал уже совсем взрослым, — услышав слова мамы, Кейл решил выйти из своих мыслей и попробовать достучаться хотя бы до тех, кого он называл своей семьёй. — Я никогда этого не говорил, но я так горжусь тобой, — радостный голос отца заставил Кейл приостановить свою планы. В такие минуты, когда отец мог открыто улыбаться, были очень редкими и ценными в кругу их семьи. — Моя жена, которая подарила мне чудо, и само чудо, которое совершило настоящее чудо! — Папа, прекрати, я ничего такого не сделал, — Кейл отмахнулся от слов отца, пытаясь тем самым скрыть своё смущение.       «Всегда приятно слышать похвалу от родителей»       Возможно, Кейл попытался бы возразить, если бы не мама, взявшая его за руки. — Ты моё солнце, всегда помни о том, что даже когда ты станешь Святым и у тебя будет много работы, не забывай свою прекрасную мать и этого ворчливого старика.       Эти слова не могли быть оставлены просто так. — Эй! Почему я ворчлив?! Ничего подобного! — А то что тебя мама назвала стариком тебя не смущает? — спросил у мужчины Кейл, прикрывая улыбку ладонью. — Значит её тянет на стариков, кто виноват в том, что у этой мегеры такой странный вкус, — важно сказал глава семьи и в мгновение ока увернулся от ложки, полетевшей в него. — Кого ты назвал мегерой?! — зло сказала женщина, вставшая из-за стола, чтобы устроить взбучку своему мужу, который начал убегать от неё. Гневные крики от одного и мольбы от другого человека были настолько забавными, что Кейл не выдержал и начал смеяться уже в голос. От этого чистого, звонкого смеха родители прервали свою игру и взглянули на своё драгоценное чудо. — Поздравляем тебя, сынок, с совершеннолетием! — Спасибо, мам, пап.       В такой радостной и уютной атмосфере Кейл встретил свои шестнадцать лет. Дом был наполнен теплом — не только от огня в камине, но и от улыбок его родителей. За столом стоял аромат свежего хлеба, запечённого мяса и тех самых сладких ягодных пирогов, которые мать готовила лишь по особым случаям. Это был их последний ужин вместе — вечер, который Кейл будет вспоминать ещё долгие годы, как мигающее в памяти пламя свечи, греющее и ранящее одновременно.       Прошёл год службы на посту Святого, когда он вернулся домой… но дома уже не было. Точнее, стены стояли на месте, вещи лежали как прежде, но сам дом — его дух, его жизнь — исчезли. Родители покинули деревню и больше не вернулись. Только оказавшись в доме, он осознал, что их взгляды и перешёптывания были вовсе не случайными. Их взгляды становились всё тяжелее, разговоры — короче, а улыбки — реже. И когда Кейл переступил порог пустого жилища, тишина ударила по нему сильнее любого крика.       Пыль на столе, забытая чашка с недопитым чаем, распахнутое окно, через которое врывался холодный ветер… всё кричало об утрате. Сердце Кейла сжалось от боли и страха — не только из-за того, что он остался один, но и потому, что в глубине души он ощущал: это исчезновение не было случайным.       Кейл пытался найти этому объяснение. Дни и ночи он тратил на поиски ответов — расспрашивал взрослых, советовался с Барроу, листал старые книги, в которых когда-то находил утешение и веру. Но всё было напрасно. Никто не знал, никто не мог сказать — почему они бросили меня…       (Позже Кейл узнал: они скрывали от него великую и страшную тайну.)       

***

      За один год до начала событий…

      Ссора с Барроу стала последней трещиной, которая расколола его изнутри. Кейл не сразу понял, когда именно всё рухнуло — может, в тот момент, когда Барроу отвернулся, не сказав ни слова. А может, ещё раньше, когда в его сердце поселилось сомнение.       Кейл перестал верить. В семью, в друзей, в мораль, даже в богов, которым когда-то молился с искренней надеждой. Всё, что раньше казалось светом, теперь стало лишь холодным пеплом воспоминаний.       Иногда, ночью, он всё ещё ловил себя на мысли, что слышит их голоса — отца, матери, Барроу — где-то за спиной. Но, обернувшись, видел только тьму. Слова Бога Смерти о том, что он отрекается от Кейла, болью отдавались в сердце юноши. Но, несмотря на отречение, у Кейла остались силы Святого. Это удивляло и вселяло крошечную надежду в юношу, что хотя бы одно живое существо не отвернулось от него.       Продолжая свою работу, Кейл параллельно пытался найти способ помириться с Богом и Барроу. И если для первого хватит (Кейл на это надеялся) просто искреннего человеческого «прости», а также молитв прощения и сутр послушания, то с Барроу он не знал, как поступить. Юноша мог упасть пред своим Господином на колени и молить о прощения. Но, Кейл пришёл к выводу, что за подобное действие, даже сам Бог Смерти решит воплотиться в мир смертных, чтобы поднять своего Святого с колен, а вот Барроу… Барроу мог принять коленопреклонение за оскорбление, в конце концов, Кейл был известен своей непокорностью, и подобная демонстрация добровольного унижения может быть воспринята, как насмешка. Кейл это понимал и поэтому пытался найти друга, но, как назло, Барроу будто сквозь землю провалился.       Так незаметно прошёл ещё один его год. Кейл продолжал нести службу, но со временем даже священники и еписком начали его сторонится. Если поначалу в их глазах читалось благоговение, которое постепенно перешло в надменность по отношению Святого, то сейчас служители божьи смотрят на юношу с ненавистью и злобой, сторонясь Кейла, как чуму. Это сильно раняло юношу. Святой погружался с головой в работу: читал проповеди, отмаливал умерших, переводил церковные книги Ватикана. Юноша на автомате приходил в пыльный, заброшенный дом и спал до утра сном без сновидений. Так повторялось изо дня в день. Прошёл ещё один год. Кейл празднует свой день рождения в одиночестве, сидя в келье перед лампадой.       «Я бы уже обрадовался даже Богу Смерти,» — такие были невесёлые мысли юноши, которому исполнилось восемнадцать…

***

      Начало событий…

      По традиции их деревни молодым людям, которым исполнялось восемнадцать-девятнадцать лет, могли отправлять на миссии, которые были очень важными и иногда даже засекреченными. Кейл думал, что и его родители отправились на такую миссию, но, как известно из слухов, во время отправки на засекреченную миссию староста сообщал родным ушедших на задание, чтобы они не переживали за близких, которые отсутствовали.       Когда староста узнал, что родители Кейла пропали, он был сильно удивлён и даже отправил поисковый отряд, который, к сожалению, не принёс никаких вестей. На этом расследование и закончилось. Что удивительно, никто, казалось бы, даже не заметил, что их знакомые и друзья пропали. Все вели себя так, будто ничего не произошло, будто родителей юноши никогда и не было в этой деревне.       Кейл перестал полагаться на жителей деревни и начал собственное расследование. Он проверял журналы посещения храма и лечебниц, даже раздобыл журнал охраны, стоявшей на окраине деревни. Юноша заметил одну очень странную деталь. Имён его родителей нигде не было. Кейл прекрасно помнил, как они приходили в церковь, дабы послушать проповеди сына. Он помнил, как его мать ходила к лекарю, дабы тот дал ей мазь от ожогов. Кейл помнил, как его отец уходил из деревни, привезя с собой диковинные для их деревни пряности. Ничего из этого не было отражено в журналах. Юноша мог сослаться на недобросовестную работу писарей, но посещаемость других жителей деревни была подробно и дотошно записана.       Стоило Кейлу решить копнуть глубже, как ему помешала традиция деревни. Не было исключения ни для кого, даже для Святого и Правителя. В далёкой деревне вспыхнула эпидемия, от которой многие люди начали умирать. Никакие лекарства не могли помочь, и поэтому люди, узнавшие об их деревне, а особенно о Святом Боге Смерти, решили обратиться к ним за помощью. И Кейлу не оставалось иного выхода, как покинуть деревню на полгода, ведь путь до той деревни был неблизким.       Вернувшись, Кейл увидел лишь пылающее пламя, охватившее всю деревню. Кажется, огонь поглотил всё живое: все жители были мертвы. Первобытный ужас сковал юношу — сердце билось в неподвижной, каменной груди, дыхание спёрло. В отчаянии он подбежал к телам, пытаясь исцелить их своей духовной силой, но, как и следовало ожидать, ни одна душа не отозвалась.       «НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!» — крик вырвался из глубины души Святого, оглушая окрестности. Это был крик боли, крик безысходности, крик гнева и утраты.       «КТО?! КТО ПОСМЕЛ?! КАКОЙ ПОДОНОК ОСМЕЛИЛСЯ СДЕЛАТЬ ЭТО?!» — рёв сломленного горем юноши сотрясал воздух, как раскалённая лавина, сметающая всё на своём пути.       В отчаянии Кейл метался по деревне, пытаясь найти хоть кого-то живого. Его глаза пробегали по руинам, по обугленным остаткам домов, по поваленным деревьям — но всюду царила смерть. Лишь в завалах он обнаружил едва живого старосту. Тело старика дрожало, дыхание было прерывистым, а глаза — полны боли и страха.       Кейл бросился к нему, пытаясь помочь, призвать свои силы, исцелить хоть немного, но было поздно. Староста с трудом поднял руку, содрогаясь, указывая на Лес Охотников и протягивая меч в руки Святого. Кейл оторопел. Глибоко вздохнув и шумно вздохнув, юноша взял протянутый меч. Какая ирония. Меч в руке Святого… Сейчас это считается богохульство, но раньше люди толпами шли на убой с мечами на перевес, лилея мысль о праведном убийстве во имя Бога. С лёгкой улыбкой на губах, выдыхая последнюю жизнь, староста прошептал имя убийцы.       Сначала Кейл не мог поверить своим ушам. Рука, дрожащая от ярости и шока, сжала меч, дыхание сбилось. Гнев, предательство, боль и отчаяние смешались в одном болезненном вихре. Он хотел кричать, ругаться, плакать — но из горла вырывался только тяжёлый, хриплый вздох.       Друг, которого он надеялся понять и простить, обернулся врагом. И теперь путь к правде и мести лежал через предательство самого близкого человека. Тонкая грань между дружбой и ненавистью стала для Кейла болезненно острой, словно лезвие.       Кейл, спотыкаясь и едва переставляя ноги, дошёл до края леса. Воздух здесь был тяжёлый, словно сам мир задержал дыхание после того, что произошло. В его голове крутилась лишь одна мучительная мысль:       «Почему Барроу это сделал?»       Зачем нужно было уничтожать всю деревню? Почему он — тот, кого Кейл когда-то считал другом — обернулся чудовищем? Кейл шёл, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. Его шаги заглушала влажная земля, а сердце билось так громко, будто пыталось вырваться наружу. И вдруг его осенила догадка — ужасная, ледяная и неотвратимая.       Он понял, где может быть Барроу.       И, не раздумывая, направился туда — на их поляну, место, где когда-то они разделяли все свои маленькие радости с Барроу — смех, шутки, игры, секреты — и понимал, что этот человек теперь стал его врагом. Как же быстро предательство может превратиться в холодное молчание, которое разрывает душу на части.       Но теперь там царила тишина. Густая, липкая, как туман перед бурей. Когда Кейл вышел из-за деревьев, его дыхание перехватило.       Перед ним стоял чёрноволосый юноша лет девятнадцати, с мечом, с которого капала кровь.       Кейл замер — не в силах пошевелиться. Он не хотел даже думать, чья это кровь.       Каждое движение Барроу казалось Кейлу медленным, почти ритуальным. Как будто время остановилось, и весь мир сжался до размеров этой поляны. Каждая капля крови, каждый звук падающего меча, каждый взгляд — всё отражалось эхом в его голове, умножая боль.       На земле, среди смятой травы, лежали двое.       Мама… папа.       Лица бледные, глаза закрыты.       Мир вокруг словно исчез, остался только глухой гул в ушах и чувство, будто кто-то медленно сжимает горло.       Отчаяние и страх переплелись внутри, не давая дышать. Кейл хотел крикнуть — но звука не вышло.       Он ощущал одновременно и пустоту, и взрыв эмоций: страх, гнев, бессилие, печаль — они переплетались так плотно, что Кейл не мог отличить одно чувство от другого. Внутри него была пустота, которую невозможно заполнить. И в то же время — слабый огонёк надежды, что может быть спасение, что правда ещё где-то есть. Но огонь этот почти угас.        Правда настигла его именно здесь — в самом сердце Леса Охотников.       Воздух дрожал — тяжёлый, вязкий, пропитанный гарью и безысходность. Барроу стоял неподвижно, с опущенным мечом, не поднимая взгляда. Когда он наконец заговорил, его голос звучал глухо, словно исходил не от него, а из самого леса: — Они сами выбрали это, Кейл… Они знали, что скрывают.        Кейл не сразу понял, что сказал друг. — Замолчи, — выдохнул он, — просто… замолчи.       Но Барроу поднял голову, и в его глазах не было ненависти. Только боль. Глубокая, древняя, как чужая. — Твои родители были Кормильцами, — произнес он тихо, но каждое слово впивалось в кожу. — Не простыми. Они нарушили клятву. Они забрали меня, но не по доброте душевной. Это была их миссия. Они должны были убить мою семью, тех, кого я любил! А меня забрать как трофей.       Мир замер.       Кейл застыл, не веря услышанному. Сердце билось где-то в горле, не находя выхода. Он всегда знал, что Барроу был сиротой. Кейл всегда замечал второго юношу на перефирии своего зрения. Он улавливал перемену настроения своих родителей, когда это видели Кейла с Барроу. Юноша никогда не пытался, почему это происходит. — Они… убили… забрали…? — не знал, выразиться, хрипло спросил Кейл.       Барроу кивнул. — Да. Забрали, вырастили рядом с тобой. Хотели искупить свою вину. Но я был не тем, кто так просто прощает. Как же иронично. Убийцы сами выбрали свою смерть! Ты даже не представляешь, как я был шокирован и в то же время обрадован тем, что они сами назначить меня своим Правителем!       После громких слов молчание повисло между ними, тяжелое, как саван. В голове Кейла гулко билась только одна мысль — ложь. Но где-то глубоко внутри он уже знал: это правда. Все становилось на свои места — странные взгляды родителей, их тревога, их вечный страх, когда речь заходила о Барроу…       Правда, вышла наружу. — Зачем ты это сделал? — прошептал Кейл. — Они ведь… они…       Кейл не знал, что он должен был чувствовать. Что должен был сказать, чтобы стать своими грешными родителями.       Барроу, видя отчаяние Кейла, улыбнулся, но улыбка была полна боли. — Я даже начал забывать, что они сделали. Повстречав тебя, Кейл, я забыл на некоторое время, какую цель преследовал. Но когда даже ты отвернулся от меня я понял, что не смогу позволить, чтобы ложь жила дальше. Это был выбор, Кейл. Правосудие должно восторжествовать.       После этих слов Барроу резко поднял свой меч и одним взмахом отрубил голову тем, кто отнял его счастье.       Воздух стал густым, как дым после пожара. Мир будто сжался, лишившись цвета. Кейл сделал шаг вперёд, но ноги не слушались. Судорогой свело пальцы, меч выскользнул из рук, и его удар о землю прозвучал глухо, как последний вздох.       Он хотел закричать, но горло сжалось, и из уст вырвался лишь хрип. Кейл опустился на колени. Холод их рук уже чувствовался — но на коже всё ещё теплился след живого тепла, последняя нить, связывавшая его с миром, что рушился на глазах.       Боль. Гнев. Отчаяние. Всё внутри него оборвалось. И над всем этим — безмерная, звенящая тишина.       Он больше не слышал ничего: ни ветра, ни собственных шагов, ни шороха листвы. Лишь тьма, обволакивающая изнутри, и далекий, как удар колокола, голос, прорезающий её. — Наконец-то я до тебя достучался.       Мир вокруг треснул, рассыпаясь, как хрупкое стекло. Лес исчез, растворился в сером пепле. Кейл поднял взгляд — и понял, что больше не один.       «Мой мир… разрушен... снова... »       Перед ним стоял Он. Бог Смерти.       Так закончилась первая глава жизни Святого мученика. И началась новая — история человека, на кем больше не подвластна судьба. Свидетелем этой новой главы жизни был лишь Бог.