Прости меня, моя любовь

— Ну и проваливай! — Вот и уйду! — Только брямкалку свою не забудь! — Для вас это не брямкалка, а гитара. — Иди уже, шалава! С самого детства у Алёны не получалось жить мирно с родителями. Ссоры происходили каждый день, причём даже из-за каких то пустяков. Иногда доходило до ночёвки на улице, где бродили страшные пьяные мужики. Самое плохое было, когда папа после работы приходил злой или пьяный. Тогда Швецовой младшей доставалось больше всех — на неё кричали, срывались, её били и унижали. За все 17 лет её жизни это изрядно надоело, и девушка решила наконец сбежать из этого седьмого круга ада под названием дом. Она, снова поругавшись с родителями, собрала свои пожитки и громко хлопнула дверью на глазах у взрослых. — Опять у Швецовых война. Совсем сошла с рук девка, — услышала Алёна, выходя из подъезда. — Да пошли вы нахуй! — ответила на нравоучения старушек она. Они лишь посмотрели ей вслед как на сумасшедшую. Ей было абсолютно всё равно на этих старушек, на своих родителей, на то где и на какие гроши она будет жить. Ей просто хотелось свалить из родительского дома. Из кармана джинсовки раздался звук пришедшего уведомления. Розоволосая еле достала гаджет, другой рукой придерживая соскальзывающую гитару, и посмотрела на загоревшийся экран: «Отправление поезда через 15 минут.» — Блять. Я сейчас опоздаю. Алёна побежала в сторону вокзала, до которого можно было добраться минут за 10. Прибежав, она забежала в поезд и сразу зашла в своё купе. Она упала на кровать-полку и тяжело выдохнула. — Привет, — донеслось откуда-то со стороны. Розоволосая повернула голову в сторону звука и увидела светловолосую девушку, чуть старше её самой. — Ну привет. — Надеюсь ты не против, если мы будем соседками? — Мне сейчас похуй абсолютно на всё. Дай мне хоть полежать спокойно и в тишине. Новая знакомая затихла, а поезд тронулся и начал отбивать колёсами ускоряющийся со временем темп. Дверь купе тихонько приоткрылась, и из-за неё осторожно спросили: — Может чаю? — НЕ-Е-ЕТ! — крикнули хором девушки. — Ладно, ладно. Дверь закрылась, и послышались удаляющиеся шаги. — Я Швецова Алёна, — сказала отдохнувшая розоволосая. — Я Горбачёва Александра. Приятно познакомиться. — Мне тоже. Сразу говорю: я не люблю шум. Так что будь потише. Если создавать шум, то это разрешено только моей гитаре — Хорошо. Постараюсь не шуметь. — Я посмотрю. Будешь хулиганить — спишь в коридоре. — Грустно, но понятно. А тебе вообще сколько лет? — 17, но это неважно. — С какими целями едешь в Питер? — С целью съебаться от шизанутых родителей. — Ясно… — задумчиво протянула Саша. — А зачем тебе эта информация? — Просто странновато видеть девочку, которая едет из Москвы в Питер без родителей. — Терпеть не могу, когда меня называют девочкой. — Всё, поняла. — Так. Я спать. Услышу хоть шорох — можешь сама выходить. — Угу. Горбачёва послушно перестала издавать звуков. В темноте она рассматривала маленькую спящую соседку. Её красновато-розовые волосы расстилались по подушке и образовывали вокруг головы своеобразный нимб розового цвета. Пухлые губки иногда переминались, издавая причмокивающий звук. На вздёрнутом носике красовался пластырь, по видимому закрывающий рану или шрам. Худенькие руки иногда вздрагивали, а ноги то и дело ударялись в стенку. Александра подошла к младшей и взяла её за руку. Её голубые глаза открылись и удивлённо посмотрели на Сашу. — Зачем ты это делаешь? — Мне просто страшно за тебя стало. Ты так дёргаешься, а я даже не понимаю, что происходит. — Не обращай внимания. Просто кошмар, — сказала Алёна, переворачиваясь на другой бок. — Ладно, — грустно выдохнула старшая и поплелась к своей полке, — Ты только не пугай больше так, — попросила она, заворачиваясь в уже остывшее одеяло. — Постараюсь, — донеслось с противоположной полки. Светловолосая тяжело вздохнула и закрыла глаза. Утром поезд остановился, противно скрипя колёсами. Из колонки в углу под потолком вышел невнятный звук. — Пиздец. Даже поспать людям не дают спокойно, — сказала недовольная Швец. — Согласна. — Пусть сами себе на ухо эти бухие люди орут, — рассуждала младшая, блуждая по купе и ища сумку с одеждой, — Разорались тут. Старшая в ответ лишь довольно хмыкнула. — Чего лежим? — спросила, нависая над светловолосой, Швецова, — Я что, тут одна распинаться буду? Вставай, лентяйка. — Во первых, я не лентяйка, — перечисляла Горбачёва, — А во вторых, я в отличии от некоторых ещё в восемь часов проснулась и позавтракала. — Ой, не хвастайся, жаворонок. Саша кивнула в сторону выхода из купе, и Алёна послушно поплелась завтракать. — Ну как поела? — спросила Саша, когда розоволосая вернулась. — Хуёво. Хрень какая-то. Как будто для свиней готовят. Даже тарелки помыть нормально не могут. Фу, блять, — вздрогнула Алёна. — Ну мне нормально, я к такому привыкла, — грустно выдохнула старшая. — Извини, если задела, — поддержала Алёна, сев рядом. — Да ладно уж. Я привыкла… — У меня тоже в прошлом всё плохо. Родители — шизанутые, бабки у подъезда — ещё хуже. Только бабочки и голуби нормальные. — Голуби? — усмехнулась Александра. — Ну да. Они хоть не кричат. — Мда. У меня не лучше. Папа спился, а маму не помню. — Грустно как-то. Слушай, а ты петь умеешь? — спросила Алёна. — Конечно. Я и на гитаре могу. Швец вскочила с кровати и полезла к своим вещам. Она взяла гитару и какой-то неопознанный помятый листок. — Эту песню знаешь? — девушка протянула листок Горбачёвой и села рядом, настраивая гитару. — Да, — утвердительно кивнула она, — Это моя любимая у Земфиры. — Тогда пой, а я так уж и быть сыграю. Из гитары полились звуки, сначала какие-то несвязные, а затем они превратились в знакомую мелодию. Алёна кивнула, и Саша запела. Её голос разливался по вагону и смешивался с воздухом. Повисла особая атмосфера тепла и уюта, согревающая душу. Это особенно чувствовалось сейчас — в начале ноября. Последнюю ноту гитаристка протянула несколько дольше, чем остальные и резко её оборвала. Из соседних купе послышались неловкие хлопки. Затем они усилились. Девушки улыбнулись, и Швец закинула гитару на верхнюю полку, на что та ответила недовольным звуком. — Побрямкай мне ещё тут, — фыркнула Алёна, морщась от боли под пластырем. — Что это у тебя? — спросила Саша. — С лавки наебнулась. Похуй, заживёт. — Так. Тащи себя и мою сумку сюда. — Ну Са-а-а-аш. — Не сашкай мне тут. — Ладно. Швецова нашла сумку старшей и нехотя поплелась к ней. — Давай свой нос сюда, — сказала светловолосая, предварительно намазав ватный диск зелёнкой. Она аккуратно сняла пластырь с распухшего носа младшей. Та покорно сидела и не дёргалась. Горбачёва осмотрела рану и недовольно подняла взгляд на голубые глаза Алёны. — Как ты так умудрилась. У тебя половина носа свезено. — Да похуй. — Так. Ты чего материшься. А? — Хочу и матерюсь. Мажь уже, а то шея затекла. Саша закатила глаза, а затем сосредоточила взгляд и осторожно провела диском по носу. — Блять. Больно! — зашипела Алёна. — Терпи, мать. Не я тебя с лавочки роняла. — Давай аккуратнее. — Ла-а-адно. Старшая ещё раз провела диском, на что потерпевшая прошипела и закрыла глаза. — Вроде всё. — Пластырем заклей пожалуйста. А то не хочется, чтобы в Питере только на мой зеленый нос оглядывались. — Окей. Саша наклеила пластырь и одобрительно погладила девочку по голове. — Иди. Я закончила. Но Алёна легла головой на колени старшей и свернулась в клубочек. Светловолосая начала гладить по её розовым волосам и поправлять спадающие на лицо прядки. Младшая лишь довольно сопела. Вдруг из колонки снова донёсся непонятный звук. Алёна вскочила и начала собирать вещи. — Что случилось? — удивлённо спросила Горбачёва. — Мы похоже приехали.