Созвездие

Оминис опирается на подушки, завернувшись в одеяло, будто в кокон, и аккуратно держит в ладонях полупустую чашку с остывшим чаем. Освещает комнату только пара свечей да луна в окне. Кристиану темнота не мешает: он знает каждую чёрточку и родинку наизусть, а там, где тени слишком насыщенные, воображение само дорисовывает всё по памяти. На улице звучит чей-то раскатистый смех, сбивчивые полупьяные поздравления и возня запозднившихся гостей мистера Бэддока. — Хорошо, когда люди женятся, потому что друг друга любят, — Оминис наклоняет голову к плечу, прислушиваясь. — Мне понравилось там. Было здорово. Он улыбается своим мыслям и выглядит почти таким же спокойный и счастливым, как на пиру в начале года. Может, причина в том, что свадьба Мадлен, старшей дочери мистера Бэддока, была действительно веселой и душевной, хотя гостями они оказались совершенно случайно и лишь потому, что растерялись, не найдя достойных причин отказать гостеприимному соседу Кристиана. А может, Оминис вспоминает, как кое-кто, глядя на влюбленного счастливого жениха, поющего для невесты нелепую песню собственного сочинения, ляпнул бездумно: «Оминис, у него сейчас из ушей радуга и розовые конфетти полезут. Неужели у меня рядом с тобой такой же странный вид?» Кристиан перестает им любоваться и отворачивается, опирается затылком о кровать, сидя прямо на дощатом полу. Собственная чашка давно пуста и стоит где-то рядом. Не забыть бы про неё и не наступить нечаянно. Не хватало ему ещё одной проблемы, пусть и такой мелкой. Он снова ощущает себя слоном, по ошибке зашедшим в посудную лавку. Как будто раньше всё было в порядке, а в прошлом году, появившись в Хогвартсе, он первым делом принялся нечаянно рушить чужие жизни. По правде говоря, ему было бы плевать, если бы речь не шла о жизнях двух конкретных людей. Конечно, на самом-то деле ничего не было нормально уже давно: Анну прокляли задолго до появления Кристиана в школе, Себастьян начал интересоваться Тёмными искусствами ещё раньше. Просто теперь у него появилась конечная цель и оправдание для того, чтобы достигать её любыми способами. Себастьян в один момент выглядел отчаянным и запутавшимся мальчишкой, а в следующий миг Кристиан обнаруживал, что прочно висит на остро наточенных крючках из улыбок, доверенных ему секретов, обещаний, и даже дернуться не мог, чтобы не выдрать ненароком кусок своего тела с кровью и болью. Они оба оказались дураками. Кристиан — потому что с чего-то решил, что сможет то, чего не смог или не захотел Оминис — сделать неизбежное падение друга в бездну хотя бы немного контролируемым. Себастьян — потому что додумался подставиться и на глазах у сестры и дяди заставил гоблина под Империо перерезать самому себе горло. Что взбредёт ему в голову в следующий раз? Оминис предрекал, что ничем хорошим всё это не кончится. Вот кто всегда и во всём был прав — с Себастьяном нельзя было соглашаться, нельзя было потакать, как неразумному ребенку. Что делал Кристиан вместо того, чтобы прислушаться? Парой слов уговаривал и ломал принципы Оминиса, и вместо помощи подталкивал всех троих к краю пропасти. Думать об этом больше не хотелось. Портить хороший вечер очередным самокопанием — нет уж, не сегодня. — Пойду спать, наверное. Уже довольно поздно, — Кристиан поднимается, нелепо взмахивая руками и чудом сохранив равновесие: не стоило сидеть без движения так долго. — Только не говори, что собираешься спать внизу на диване, — голос Оминиса удивленный и насмешливый. — Не спутал меня с какой-нибудь юной леди? Уверяю, если ты останешься здесь, то я никак не буду скомпрометирован. У Кристиана с плеч будто падает тяжелая каменная плита. То, что Оминис согласился провести выходной в его доме в Хогсмиде ещё не гарантировало того, что между ними не осталось никаких обид и разногласий. Но он шутит и не злится. Даже если злился, то уже простил. Наверное, всё же стоит сказать спасибо настойчивости мистера Бэддока. Пожалуй, маленькое шумное празднество — как раз то, что смогло отвлечь Оминиса и напомнить ему, что в жизни случаются и хорошие вещи. Кристиан оборачивается, отвечает подражая его тону, саркастичному и с ноткой веселья: — Боюсь, ты недооцениваешь мои способности — при должном старании я могу скомпрометировать всё что угодно. Оминис фыркает: — Прошу прощения, я совсем забыл, с кем имею дело, — улыбка гаснет, и он становится серьезнее. — Так почему идешь вниз? Кристиан вздыхает, бросая тоскливый взгляд: Оминис в его собственной пижаме, великоватой в плечах, с ещё влажными и спутанными после горячей вечерней ванны волосами. С каждым днём продолжает взрослеть: скулы и линия челюсти становятся острее и четче, уходит юношеская припухлость щек. Кристиан всё равно остается выше его, но и Оминис успел прибавить в росте пару дюймов за полгода. Он красивый до умопомрачения. Для себя Кристиан давно всё решил, не особо тогда задумываясь, что есть вещи, на которые не получится повлиять. При всей, на первый взгляд, схожести, ситуации в их семьях всё же отличались. Кристиан ещё до приезда в Хогвартс выторговал свободу и материальное возмещение обид в обмен на клятву никогда не жениться на полукровке или магглорожденной и не претендовать на главенство старшего брата. Невелика цена, при том, что он и так бы ничего из этого не сделал. Кристиан Розье не ругался с семьей в полном смысле этого слова, но простить их не мог. Родители, действительно любившие младшего сына, всё равно готовились вычеркнуть его из собственной жизни лишь из-за подозрений в том, что он сквиб. То, что они оттягивали окончательный момент расставания, раз в полгода навещая его и однажды дождавшись всё-таки первых выбросов в его четырнадцать лет, обиду Кристиана никак не уменьшало. Головой он понимал, что в любой другой чистокровной семье ситуация могла быть намного, намного хуже. Но знание, что какие-то люди избавлялись от своих детей-сквибов сразу и навсегда, его собственную личную боль не делало менее мучительной и горькой. «Какие ещё дела рода? Вы не можете ничего требовать. Вы с восьми лет обо мне почти не вспоминаете, не посвящаете в семейные дела. Вы отрезали меня, как заветренный ломоть хлеба, когда не пришло письмо из школы. Выселили в маггловский мир, оставив на попечении старой сквибки. Хотели, чтобы я жил без вас — так дайте мне это сделать теперь». А Оминис… Кристиан не задает вопросов, потому что не хочет на практике проверять, насколько сильную боль ему могут причинить ответы. Оминис страдает в собственной семье, не разделяет их ценностей, отношения к чистоте крови и темным искусствам. Но это не значит, что он пойдет против их воли тогда, когда дело коснётся матримониальных планов. Ни одна влюбленность ещё не помешала заключению выгодного брака. Может, у них на двоих вообще осталось времени только до окончания школы? Тогда Мерлину в зад все недомолвки! — Потому что у меня в доме нет ни соседей по комнате, ни портретов, ни эльфов. Только мы вдвоем. Боюсь, не смогу сдержаться, чтобы не зацеловать тебя с головы до пят. И не только зацеловать. У меня вообще много разных желаний в отношении тебя. Румянец, едва видимый в полутьме, расползается по щекам Оминиса, достигая шеи и ключиц, выглядывающих из слишком широкого ворота: — Ты мог бы спросить для начала моё мнение. Что, если я не против? Кристиан одним движением оказывается на кровати. Он только что хотел спуститься на первый этаж? Глупости, не было такого. «Было. Скажи уже вслух обо всём, что тебя волнует, придурок.» Кристиан обхватывает ладонями лицо Оминиса, прижимается лбом. Он хочет его до зубовного скрежета. Так сильно, как только возможно, со всем юношеским желанием, когда нервы будто оголены, когда всё в первый раз: каждое касание, каждое новое ощущение и ласка. И вместе с тем — дышать трудно, настолько Кристиан любит его черты, движения, звук голоса, настолько ревниво хочет спрятать и защитить от всего мира. Оминис, конечно, не нуждается в защите. Он из старой чистокровной семьи, ведущей род от самого Слизерина, умеет пользоваться собственной фамилией для манипуляций и угроз, прекрасно ориентируется в окружающем мире, может за минуту разнести десяток пауков до состояния каши из изломанных лапок и жвал, и идеально попадает Конфринго по инфери, в чем Кристиану удалось лично убедиться во время одной из их прогулок по окрестностям Запретного леса. И, Мерлинова борода, он знает парселтанг. Попробуй, объясни всё это глупому сердцу. — Сегодня, очевидно, моя очередь быть решительным? — Оминис аккуратно убирает чужие руки от собственного лица, выпутывается из одеяла, поддевает руками подол пижамы и тянет вверх, выгибаясь и снимая её. Мягкие хлопковые брюки от этого движения спадают до самых тазовых косточек. Он как статуэтка — худощавый, с молочно-белой кожей, длинными ногами и россыпью родинок внизу живота. Рот Кристиана совершенно неконтролируемо наполняется слюной от желания пройтись по каждой из них языком. — Всё хорошо? — Оминис нерешительно держится за завязки брюк, начинает хмуриться. Кристиан одной рукой прикасается к его скуле, поглаживает большим пальцем. — Я… — отступать некуда, да и невозможно уже. Горло саднит. — Боюсь. Боюсь, что вот сейчас мы перешагнем ещё один порог, и я тогда точно никогда больше не смогу без тебя жить. И с ума сойду, если потеряю или кто-то тебя у меня заберет. Я так тебя люблю, Оминис. Не представляешь, как сильно. Кристиан хочет сказать что-то ещё, но через мгновение его опрокидывает на кровать, а Оминис садится сверху, сжимает его бедра своими ногами, хватает жадно за плечи. — Какой же ты болван, — бормочет тот в перерыве между поцелуями, пытается стянуть оставшуюся одежду сразу с них обоих, но больше мешает, чем помогает. Кристиан улыбается чужому напору и нетерпеливости до того момента, пока Оминис не касается своей обнаженной кожей его голого паха. Из легких вышибает воздух, вместо него они заполняются огнем. Оба замирают, не дыша, оглушенные собственными ощущениями. Кристиан умный парень, и Мерлинова борода, он в достаточной мере меркантилен, чтобы при необходимости использовать все свои знакомства и новоприобретенные связи для получения не-совсем-магических-знаний и теоретических сведений. Он изучил всё, что смог найти, и даже, отчаянно краснея, аккуратно поспрашивал совета у Сироны, посчитав её достаточно неординарной личностью, которая, возможно, могла бы ему помочь. Та с невозмутимым выражением лица кивнула и вечером просто прислала сову с парой книг, при чтении которых Кристиан сначала впал в панику, а потом, представив в некоторых моментах себя и Оминиса, пару часов грезил наяву, здорово напугав выражением лица соседей по комнате. Никакие фантазии и грезы не могли даже на каплю сравниться с реальностью. Если в голове до этого и оставались какие-то почерпнутые в сомнительного содержания книгах знания, то выветрились они моментально. — Я тоже тебя люблю, — тихо шепчет Оминис, и Кристиан где-то на краю сознания радуется, что и так уже лежит: колени внезапно слабеют и безвольно дрожат, а огонь в груди разгорается ещё сильнее. Оминис неловко притирается, иногда замирает, прислушиваясь к новым ощущениям. Кристиан кладет руки ему на спину, ведет по колючим позвонкам вниз, млея от гладкости кожи. Осторожно поглаживает поясницу и, собрав всю храбрость в кулак, скользит ладонями ниже. В следующую секунду он молится всем богам и сущностям, чтобы сдержаться и не кончить сразу, потому что Оминис отрывисто стонет и вжимается в его пах ещё сильнее. Свечи почти догорели — они не волшебные, а обычные, а зачаровать их, конечно же, забыли, но в полутьме всё равно можно разглядеть и сведенные будто от боли брови Оминиса, и его зажмуренные веки, и припухлые, влажные от поцелуев губы. Кристиан осторожно толкает его в сторону, укладывая рядом, перекатывается и оказывается сверху. — Ты очень красивый, — он тоже шепчет, не отрывая взгляда от россыпи родинок. Не в силах сопротивляться наклоняется, упирается лбом в живот и приникает губами к одной, чуть ниже пупка. Оминис вздрагивает всем телом, стонет в голос. Хватает за плечи, до боли сжимая, тянет наверх и целует так жадно, будто они под водой и тонут, а единственный источник воздуха — во рту Кристиана. Они одновременно опускают руки вниз, просовывают между телами, сталкиваясь ладонями и пальцами. Мир опрокидывается на голову, в ушах звенит, под зажмуренными веками ярко вспыхивают звезды. Кристиан немного неловко заваливается набок, заставляя Оминиса следовать за собой, не позволяя телам разъединиться хотя бы на мгновение. Между животами влажно и липко, но Кристиану плевать — он бы сейчас не выпустил его из своих объятий даже под страхом смерти. За окном кто-то каркающим голосом заводит непристойную песенку о двух жмырах и любовном зелье, и Кристиан остро желает, чтобы кто-нибудь из соседей не поленился дойти до окна и проклясть загулявшего певца. «У меня тут, вообще-то, создается самое счастливое воспоминание за все шестнадцать лет жизни! Нечего портить его идиотскими песнями.» — Мне нравится Хогсмид, — тихо говорит Оминис тем самым голосом, от которого внутри всё скручивается в очередном приступе любви и обожания. — Было бы здорово жить здесь. Может, даже открыть свой паб. — Да, — Кристиан прокашливается, борясь с хрипотцой в голосе. От свербящей в горле нежности некуда деться. — Неплохая идея. — Мой старший брат пообещал, что когда станет главой семьи, то первым делом выжжет меня с гобелена, — Оминис говорит так спокойно, будто речь идёт о превратностях погоды. — Я почти уверен, он скоро устанет ждать и уговорит сделать это отца. — Ну, — Кристиан сглатывает. Ему бы как-то выразить сочувствие, но звенящая радость затапливает с головой, — мы можем не дожидаться этого момента. Хочешь, на твоё совершеннолетие я прилечу к тебе на гиппогрифе и украду из дома? Оминис мелко подрагивает, уткнувшись лицом Кристиану в плечо и пытаясь не засмеяться в голос. — О, прекрати, разве это не романтично? — Это звучит ужасно безвкусно, — признается Оминис, но Кристиан кожей ощущает его улыбку. — Хорошо, что не на метле. Оминис, конечно, не нуждается в защите. Но, решает Кристиан, он определенно нуждается в любви и, возможно, парочке совершенно идиотских романтичных жестов.