Крупицы чёрного

Ему девять лет, когда ему впервые ломают кость. Это грязно, кроваво и мерзко; это темнота вечера, запах спиртного и шум поездов метрополитена, что грохочет их стены; это единственный раз, когда он вмешался в разборки и крики своих родителей — он же был последним. Пусто-искренние извинения, ложь в больнице другим людям в лицо, развод, который должен был случиться раньше. Это был первый раз, когда о нём заботились достаточно, чтобы он подумал, что ему нужно испытать боль, чтобы его заметили. И это был последний раз, когда его родители по-настоящему заботились о нём.

***

Ему тринадцать лет, когда его родители женятся друг за другом в течение двух лет, на разных людях, в разных городах, и он остаётся жить с тётей, которой он нужен не более, чем он знает её. Она не плохой человек, просто уставший взрослый с малым количеством слов для всех вокруг неё и ещё меньшим количеством места в пустом сердце. Всего лишь два незнакомца, которые делят одну жилплощадь, одну фамилию и встречаются где-то между всем остальным.

***

Ему четырнадцать лет, когда родители перестали звонить даже раз в два месяца. Его тётя существует, как бледный призрак, оставляющий следы на его документах из школы и изредка пополняющий холодильник. У него нет друзей, которые задержались бы с ним дольше одной сменённой школы, когда их пролетело шесть. У его матери родилась двойня-девочек, как она всегда хотела, а у его отца беременная жена. Он смотрит на обведённую дату в календаре и задувает бледную свечу.

***

Ему пятнадцать лет, когда он впервые ломает кости в чьём-то лице. У него красные волосы, неровные и длинноватые для одобренных стандартов, широкие рваные штаны и три пирсинга на каждом ухе; у него костяшки сбиты в кровь так сильно, что они деформировались в нечто острое и выступающее; у него ни гроша за душой, кроме бесцельности, пустоты и ягодных сигарет, потому что он слишком слаб к сладкому. Не проходит ни дня без драки или ссоры, при свете дня и вне него; он также не слеп, хотя парни, как ровесники, так и сверстники (по какой-то причине младшие дети любят его), презирают его и бьют, они больше тонут в самообмане, когда их глаза задерживаются на его худощаво-открытых ключицах и прорезах кожи в рваных джинсах; не проходит больше года, чтобы к нему подходили с предложениями, в одиноких и безвыходных попытках. Его губы кривятся, растягиваются в нечто миловидное, когда он резко сгибает колено, поднимая ногу, раз за разом, к каждому слабому месту парней и мужчин (вдвое, втрое старше него; он слишком юн, чтобы понимать ужас катартастического лицемерия общества), что подойдут к нему со сладкими улыбками и жадными глазами. Он любит длинные серьги, от которых отказывается, когда ему рвут одно и тоже ухо дважды; он учится любить кольца, железные и острые, с выпирающими полыми стекляшками, когда они помогают ему больше, чем ожидается; он легко любит браслеты за их звон, когда идёт в толпе, где столько осуждения, презрения и тёмного зазубренного оскала из теней, и он находит звон металла о металл, дерево о дерево, пластик о пластик утешительными. Ничего из этого не волнует ни его родителей, ни его тётю, ни его учителей, ни его школу, ни кого-либо.

***

(Ему всё ещё пятнадцать, когда на его коленях девушка из другой школы, может быть, старше его на три класса; у неё апельсиновый бальзам для губ, пирсинг на языке и смех похож на сломанные динамики; она тянет его за собой дальше, через многое неизведанного, приятно липкая, как та далёкая сладкая вата, купленная ему матерью с улыбкой, вкус которой он не может вспомнить. И не может вспомнить, как звали эту девушку, кроме того, что её волосы были ярко-жёлтыми, а половина её кожи усеяна татуировками, красивыми и очень замысловатыми, на изучение которых ему потребовались часы и дни, в которых они разбежались с легкостью пролетающих в небе птиц. Но эта девушка причина его первой татуировки вдоль тазовой косточки, вверх по левому боку; такой же глупой, как и всё в его жизни, в жёлтых контурах Да Пэн. Причинами: татуировки, его первых попыток улыбаться с благом и моментов, где уже он сидел на чужих мужских коленях тех, кто ему был симпатичен. Ничего из последующего не трогало его, как хотелось бы.)

***

Ему семнадцать лет, когда единственное, что вытаскивает его из ям пустоши внутри него — это бесконечная череда экзаменов, включая тот самый национальный экзамен, который определённо может преследовать его в кошмарах. Он чувствует себя оправданно уставшим, когда учится в перерывах между поглощением телепередач и чтением сомнительного вида литературы. Он молод, хотя не чувствует себя таковым. И он не помнит, когда в последний раз кто-либо называл его по имени. И он поступает в престижный университет ни иначе, как чудом, слушая «непопулярную» и «неподходящую» музыку в одном наушнике; на специальность, которую он никогда не хотел, но это то, что пообещали ему оплатить его родители, которые, как он слышал от тёти, не в состоянии даже поговорить друг с другом из-за своего откровенно провального брака. Ничего страшного, он тоже никогда бы не захотел быть частью этого брака, если бы ему дали выбор.

***

Ему двадцать один год, и с его совершеннолетием он вылетает из университета за неуплату предпоследнего семестра, потому что его отцу потребовалось оплатить частную школу для своего старшего сына. (Честное слово, как будто этот человек отрицает его существование; он бы не удивился, если бы его стёрли из семейной истории, отказав в недалеком будущем дать ему погребальную табличку. Как будто он не старался закончить учебную программу, рассчитанную на пять лет, за три.) Ему двадцать один год, и он полон разочарований, злости и зияющего чувства пустоты, которое грызёт его. Ему двадцать один год, и он решает впервые написать что-то.

Это кажется одержимостью, потому что он не может остановиться ни когда солнце делает несколько оборотов, ни когда его скручивает от голода, ни когда его голова раскалывается, а глаза суше всех пустынь, вместе взятых. Он пишет, пишет и пишет, пока ему не становится больно дышать от обезвоживания и не чернеет в глазах. Когда он просыпается, то берёт себе самый ужасный псевдоним, который может придумать: лучше смешной, чем печальный, — и пишет. Он пишет о том, что лучше всего знает: о жестокости, о бесцельном насилии, о боли, вытянутой и раскатанной по платформе жизни, об интригах и заговорах, о свержениях, падениях и возрождениях. Он пишет о том, о чём думал и изучал слишком много. Он пишет и думает, это жгучая и желчная мысль: на что похожа доброта? Когда он думает, что его склонность к насилию может оттолкнуть читателей — он останавливает себя, прислушиваясь к банальным желаниям выживания своего организма. Когда он возвращается, ему приходиться читать, чтобы представлять, о чём он пишет. Когда он понимает, что может получить деньги, чтобы не умереть с голода и не остаться на улице, добавив излишности порна — это то, что он делает.

***

Ему двадцать пять лет, и он смеётся так громко, что соседи снизу стучат в его пол, потому что на часах без семнадцати минут пятого утра, а он видит комментарий Непревзойдённого Огурца, где человек на полном серьёзе пришёл в его безнадёжно опошленную новеллу за сюжетом. Боги, а он думал, что он сам гиблое дело. Это заставляет его усмехнуться ещё раз, едва не падая со стула, когда он дочитывает рецензию, что заставит позеленеть от зависти ведущих литературных критиков мира; он не думает, когда ему было так смешно в последний раз.

***

Ему двадцать восемь лет, он более слабый и болезненный телом, чем хотелось бы, но менее уставший. Он находит себя за тем, что может улыбаться, смеяться, злиться и пугаться; может быть, чересчур преувеличено, всё ещё терзая ту прискорбно пустующую часть; однако, он чувствует себя чуть более счастливым и живым, читая негативные комментарии. Именно тогда он завершает своё детище, которое может узнать только по трагичным историям третьестепенных персонажей, и всё ещё не может заставить себя пожалеть, что не включил ничего из своих черновиков, полных трагедий. Именно тогда он считает, что может попробовать что-то новое.

Именно тогда он умирает.

(Его звали Шан Хуа, простое имя, которое никто не вписал в семейную могилу. Это то, что он спросил у Системы, когда она дала ему шанс узнать что-то одно из его мира. Он настолько жалок, что даже всемогущий интерфейс не трогал его после хаотичного смеха.)

И именно тогда он рождается.

Ему снова один год, и его вторые родители, возможно, посчитали себя вершинами юмора, или не знали гнева богов, или были идиотами, или обкурились одним из здешних чудес ботаники, а может всё сразу — они назвали его Шан Ди. С теми самыми иероглифами для «Небес» и «Императора». Он действительно ждал, что их всех пронзят гром и молнии. Однако, этого не случилось. (Со временем он будет жалеть, что местные боги просто не пришли по его уставшую душу). Конечно, Система, будучи столь раздражающей, как он привык, сообщила, что это имя ему идеально подходит. Ибо он действительно Бог-Творец этого мира. И он должен исправить тот ужас, который написал исключительно ради небольшого заработка (всё лучше, чем пытаться ещё раз идти в сферу обслуживания, когда он не мог выдавить из себя радушие даже силой). И ему предстоит быть одним из персонажей заднего плана, возможно, около четвёртого плана? Он сам не уверен. Но он точно знает, что не давал подонку-шпиону-предателю имени Бога — Система услужливо молчит на его младенческие возмущения. (И что, чёрт подери, значит улучшить сюжет? Должен ли он взять на себя роль всех тех невзгод, которые он дал десяткам, сотням людей? Должен ли он организовать пытки, похищения, выкупы, саботажи, работорговлю и убийства? Шан Ди думает, что он мог бы устроить большую часть из этого. Но когда он начал раскидывать планы, то Система решила остановить его, угрожая снижать баллы за «чрезмерную жестокость». Далее было ограничение за «излишне кровавое описание того, что можно сделать с невинным плавающим текстом». Невинным. Там действительно было это слово, чтоб его.)

***

Ему снова пять лет, когда он останавливается на выводе, что его родители всё же больше глупы, и, скорее всего, немного сумасшедшие. Не в плохом смысле, а скорее в безответственном. Довольно грустно, что из них трёх — он должен быть взрослым в комнате. Ещё грустнее, когда они дарят ему сестру и исчезают посреди ночи. Он держит новорождённую, пришедшую в мир раньше срока со слепыми глазами, чувствуя морозный ветер ночи, и прячет её среди одеял. С лучами солнца он молит жителей деревни помочь ему, он пачкает колени в дорожной пыли и грязи, чтобы его сестру поили молоком, и готов выполнять любую работу ради неё и остатков крох с их столов. Он создал жестокий мир, где ничего не даётся бесплатно (потому что он никогда не получал ничего, чего хотел), но он дал этому миру понятие сострадания, хотя едва понимал его значения. Он назвал свою сестру Шан Юнци, потому что он всегда был так ужасен в именах и названиях, и не было никого, кому бы он мог это доверить; кто был бы их семьёй; кто имел бы на это право, при условии, что все в деревне считали его имя чистейшим богохульством. Его кожа огрубела из-за работы с землёй и загорела от того, как часто он работает под палящим солнцем, не зная отдыха. Его тело почти всегда хочет есть, и он чувствует, как свежий воздух всё ещё кружит голову, спустя столько лет. Его небольшие щёки часто мнут многие женщины, которые попеременно заботятся о его сестре и номинально присматривают за ним самим; эти женщины грубы, но по-своему добры, когда говорят, что с его милым лицом ему стоит больше улыбаться (он слышит это больше тридцати лет). Даже чёртова Система предлагает ему пассивные баллы, если он будет улыбаться один раз в день; там куча смайликов, восклицательных знаков, которые отвлекают его от работы, и он почти уверен, что своим невозмутимым взглядом мог смутить даже такую сверхсущность, как Система; она идёт так далеко, что даже предлагает ему притворяться, пока это не станет правдой. Шан Ди только коротко фыркает. По-настоящему он начинает думать об эмоциях, которые затерял так беспечно, лишь с его сестрой.

***

Ему снова восемь лет, когда его трёхлетняя сестра, вопреки незрячим глазам, просит его улыбаться. Она молода, так юна, что могла бы быть его дочерью, учитывая его ментальный возраст, и мало знает о людях, о мире, о зле, которое он создал своим собственными руками, но она знает многое о счастье. (И да, все каламбуры намерены). Как он может отказать девочке, которая, по её словам, любит звук его безличного голоса? Поэтому он начинает с малого. Сначала он учится рассказывать, как диктор в программах о животных. Он вспоминает о песнях, об интонациях, об уроках риторики и ораторства. Он учится всему, имея исключительно теорию из книг, прочитанных в другой жизни, и практику из написания речей для своего главного героя. Он говорит, говорит и говорит, пока не научится делать это без остановки и запинки, интересно и выразительно. Его сестра в восторге, как и остальные одиннадцать сопляков до двенадцати лет их деревни, когда он собирает аудиторию своими рассказами для младшей сестры, когда его воображение летит быстрее птиц, перемешиваясь с западной культурой сказок. Шан Юнци хлопает в ладоши, улыбаясь, и что-то сквозит в его зияющей пустоте. Далее он штурмует: улыбки, жесты, выражения лица, язык тела, глаза.

***

Ему снова одиннадцать лет, когда жители деревни провожают его в путь, потому что ему надо стать самосовершенствующимся, где Система угрожает ему (хотя и не так активно, когда он сказал, что не против умереть молодым; честное слово, он согласился только из-за этого неразумного количества всплывающих окон с рыдающими смайликами, помноженным на триллион). Его мэймэй — само очарование; она обнимает его, её кудри щекочут его подбородок, и он ворожит, что вернётся за ней. Похитит её, утаит от мира и подарит ей зрение, чтобы она смогла увидеть всё, что пожелает (геге, я хочу увидеть тебя! — смеётся ему девочка шести лет в нежно-розовом и белом, навсегда оставшаяся в его памяти). Он прощается с односельчанами с шумом, неуклюжестью и крокодиловыми слезами; люди настолько привыкли к его актёрству, что едва помнят мальчика-призрака с именем божества; для них он хороший ребёнок, который с излишком любит свою сестру.

***

Ему двенадцать лет, когда он роет землю, ломая ногти, не чувствуя боли (скучая по ней на его костяшках), рассчитывая глубину и размеры ямы, вытаскивая камни и корни растений, не замечая ничего вокруг. За ним приходит мужчина с запахом жжённого сена, в бледно-жёлтых одеждах, как мякоть дыни; у мужчины тёмно-зелёные радужки и много морщин возле уголков глаз, несмотря на довольно молодое лицо; у мужчины голос глубокий и хорошо поставленный, как у любого его профессора в университете прошлой жизни. Это лорд пика Ань Дин, Шу Аньли; он знает это, потому что набросал однажды в пересадках поездом между Сэньчжэнем и Сианем имена и основные характеристики трёх поколений лордов пиков в обратном потоке, пока не выбросил бумагу в рюкзак, оставив её погребённой под вещами. — Дитя, пойдёшь со мной? — он спрашивает, а не приказывает, и Шан Ди нравится это больше, чем он хочет признавать; однако, он знает, что этот мужчина такой же мягкий, как пасть акулы; он написал его таковым. Система пищит на краю его сознания, когда он встречает взгляд мужчины своим наигранным и фальшивым, со всем театральным мастерством, которое он накопил — нервным с надеждой и полным больших детских глаз. Шу Аньли не заблуждён, ни в коем разе; они оба знают это; они оба играют роли, отведённые им. Шан Ди суждёно быть здесь, поэтому он идёт за мужчиной, который не спрашивает его имени, потому что ему всё равно. Сомнительно, но, оглянувшись, Шан Ди понимает, что всё это время целенаправленно копал могилу вместо ямы — этот факт заставляет его проглотить усмешку и лишает его баллов за «ООС» (он не закатывает глаза, но очень хочет).

***

Ему снова четырнадцать лет, когда он знакомится с первым персонажем своей истории, которого ввёл, пускай и на первую арку — Му Цинфан, или точнее Му Жоу. Му Жоу старше его на три года, поэтому Шан Ди называет его шисюном, хотя впоследствии тот станет шиди; у его шисюна красивое лицо с мягкой линией челюсти и тонкими губами (здесь все так красивы, что внутри него каждый раз что-то умирает); у его шисюна твёрдые и тёплые руки, когда он перевязывает ему сломанную лодыжку, предварительно нанеся заживляющую мазь, и делая вид, что верит его бесконечной болтовне о несчастном случае (его другой шисюн, с его пика, определённо говорил, что случайно столкнул его с выступа; не его вина, если также случайно этот человек получит отравление паралитиком через пару недель и будет мёртвым грузом около трёх лун; случайности случаются, конечно). Шан Ди двигает руками, гордясь собою, что его разум превыше его пубертатного возраста (в самом деле, Му-шисюну всего семнадцать лет, он ребёнок для него!), перебегая с темы на тему, не взирая на отсутствие реакции занятого собеседника, и невольно разглядывает будущего лорда пика медицины: уставший, как любой студент-медик, со светло-карими глазами, бледной кожей и вежливо-услужливыми улыбками. Шан Ди знает, что написал этого человека из чувства загнанности в угол. Шан Ди знает, что Му Цинфан никогда не хотел быть врачом, но он был рождён, чтобы им быть или умереть в юном возрасте от неправильного потока меридиан. — Спасибо, Му-шисюн, — говорит он, неуклюже скатываясь с кушетки и беря предложенную бамбуковую палку-трость; он улыбается так, как нравится всем его шимэй и шиди, для которых он находит сладости и которых прикрывает от тяжёлого взгляда их шизуня. — Я принесу тебе что-нибудь необычное на днях! — и прежде, чем ему откажут, он исчезает в дверях. Шан Ди знает, что Му Цинфан, Му Жоу, мечтал путешествовать и пробовать самые разнообразные блюда, будучи всеядным гурманом, в поисках новых ощущений кулинарии. Ему жаль, что он не может освободить этого человека от его обязанностей, но он может дать ему немного, что он знает о западной кухне. Он приносит карамель.

***

Ему снова пятнадцать лет, когда его шизунь назначает его главным учеником. Шу Аньли усмехается ему в один день, передавая регалии и печати от хранилищ с опасными артефактами в недрах их секты — и качается в петле из стороны в сторону в другой, когда Шан Ди приходит поздним утром, зная, что найдёт. Шизунь не дал ему второго имени, как должен был, публично унижая его таким пренебрежением — то есть, если бы его действительно могло это взволновать. Система снижает его баллы, говоря, что он должен был исправить чужое опустошенное и разбитое сердце, чужую депрессию, когда он не являлся квалифицированным специалистом в мире магического Древнего Китая. Это звучит иронично; он написал эти судьбы, которые теперь должен был довести до чего-то счастливого. Но не ему вмешиваться в отношения своего шизуня и лидера секты; он лишь дал им несколько слов и толчков в нужную сторону, как он считал; в итоге это привело к трагедии раньше, чем на четыре года, как должно было быть. (Он не думает, что может хоть что-то сделать лучше.)

***

Ему снова шестнадцать лет, когда он слышит слухи о том, что главного ученика Цюн Дин заперли в пещерах. Лидер секты Цан Цюн и лорд пика Цюн Дин, Фу Аньдан, выглядит так, словно постарел на десятилетия, бредя по своим обязанностям механически и бесцельно, понимая, что его глупый главный ученик может не выйти из пещер живым, уже потеряв при этом дорогого друга. Не секрет, что Фу Аньдан видел в Юэ Ци сына, благоволя ему на каждом шагу — Шан Ди знает, что проблема не только в Юэ Цинъюане, сколько в его наследии. Если этот мир все его черновики, включая нечто нацарапанное на салфетках от еды на вынос (иначе почему он точно знал, что его шизунь не планирует возвышения, а желает перекинуть петлю через шею и оставить его, Шан Ди, разбираться с этим бардаком), поэтому он знал о запутанной и полной тоски истории между Фу Аньданом и Шу Аньли, которую он не хотел трогать даже пятиметровым шестом; он был больше удивлён, что никто в секте, кроме пиковых лордов, не чувствовал того кислого привкуса, когда эти двое были рядом. В любом случае, Шан Ди думает, что мог бы предотвратить происходящее с Сюаньсу, но боялся ещё больше всё испортить. В последний раз, когда он вмешался в сюжет — всё стало хуже. Поэтому он оставит будущего Юэ Цинъюаня с его нераскрытыми тайнами; у него слишком много работы, удерживая пик Ань Дин на плаву, включая делегирование полномочий между мастерами залов, которым он отдаст полную власть только через свой изуродованный хладный труп. Шан Ди всё равно посылает чжанмэнь-шибо Белых Небес Цветок, что произрастает только на территории руин божественного храма, затерянного в трёх провинциях от них, и за который ему пришлось заключить столько сделок, сколько ему и не снилось; растение, что помогает стабилизовать конфликтующую ци полукровок между людьми и демонами. Фу-шибо не приходит по его полное чувства вины сердце с вопросами, однако теперь не спускает с него глаз, когда ему приходится присутствовать на собраниях лордов пиков, где ему не место, и выполнять отведённую для себя роль с неловкими улыбками и нервными движениями юнца, что старается во всём, что в его силах. Шан Ди так или иначе не представлял бы, как объяснить его знания о том, что ещё-не-Юэ-Цинъюань был наполовину Небесным Демоном.

***

Ему снова семнадцать лет, когда глава двенадцатого пика, Цяо Хуа, пришла по его душу с вопросами, вместо их лидера секты. Как и все женщины его детища, она затмит айдолов его времени: тёмные шёлковые волосы, тёмные зоркие глаза, но незапоминающееся лицо, как и подобает их руководителю шпионажа, которая предпочитает скрывать даже своё имя. Возможно, она здесь именно потому что он назвал её Пин-шигу, как уставший идиот, которым он и является. Всё в этой женщине кричит, что она напала на его след, когда он зачарованно смотрит за движением переливных камней в серьгах (то, что Пин-шигу носит, как глава своего пика на собраниях; то, что таит в себе печати от хранилища архивов их секты, доступных только ей и чжанмэнь-шибо; то, до чего иногда тянется его любопытный ум, которому интересно, как его мир построил себя сам). — Шан-шичжи, — ласково и мелодично, сумерки сгущаются в тенях его кабинета и полок со свитками. Шан Ди может признаться себе, что ему требуется большое количество времени, чтобы понять, что Пин-шигу пытается соблазнить его. Что довольно смешно, потому что это тело явно слишком молодо и неуклюже для такой опасной женщины. Одновременно с этим, он позволяет утянуть себя в это, как с той девушкой из параллельной школы, когда женские пальцы умело наклоняют его голову вверх и никто из двух не делает вид, что они знают о стыде; Шан Ди начинает думать, что он любит женщин по-старше; или ему просто нравится кто-то, кто не может быть его условным ребёнком, когда ему духовно сорок пять. Пин Аньцин не получает от него нужных ей ответов — точно не за неимения стараний — и через годы она оставит дело «расколоть» его своему преемнику, Нин Цинцину; его шиди более аккуратен в вопросах расследования и куда более щепетилен; это неудобно, потому как к этому моменту ему действительно есть, что скрывать. (Он также решительно не смотрит в глаза Фу-шибо, который, за отсутствие лучшего слова, выглядит отчаявше-извиняющимся, словно он ментально молит его опровергнуть то, что мог или не мог застать ученик Цюн Дин, когда без стука пришёл в его кабинет; бестактные сопляки получают ту травму, которую они сами себе нагадали; и, боги, его чжанмэнь-шибо надо позаботиться о сплетниках, пока Пин-шигу не оторвала им языки в назидание. Справедливости ради, находящийся в нужное время в нужном месте лорд пика Цин Цзин, Хуа-шибо, имел достаточно остроумия, чтобы отметить его успехи. Не то, что бы его шибо никогда не приглашал его на чай. О чём, являя собою мелочного и невыспавшегося говнюка, Шан Ди напомнил Хуа Аньсиню с редкой ухмылкой. Фу Аньдан выглядел готовым отдать управление сектой Юэ Ци в тот же день).