За что отбирают зрение

Город, словно пустой, голодный зверь, шел по краю рассвета, по кромке ночи. Его покой нарушали только шорохи, виновниками которых были листья и шаги запоздавших прохожих. О, Нира, о, город печали и боли, город, где все начиналось, и где все кончится... Город, подобный мертвецу, мумии, сохраненной временем в джунглях Америки или в песках Египта, Нира, затерянный, потерянный город в большой земле, Земле, да, там, где места довольно, чтоб никогда не встречатся снова! И я иду, словно это происходит сейчас, вместе с этим городом, словно по краю воды, где рыщет, нет, медленно ходит по серебристому в лунных лучах песку, смотрясь в водную гладь, смотря, не растрепались ли пестрые волосы, не поблекли ли черты величия, черты, всякому напоминающие мать в минуту отчаянья и принимающие облик горя, или облик Немеси'с, в минуту раскаянья, ходит в молчании, и одирает листья, умирающие под ее пальцами, моя смерть. Да. Я ждал ее, ждал, несмотря на то, что боги хранили мою жизнь. Но не дождался, нет... Меня только поманили этим миражом бездны, полной тьмы, полной звезд и сияния, сияния того, что каждый называет по-своему, что я именую отдохновенем, словом, которое мне навевает то ледяное спокойствие, кое все привыки во мне видеть: знай, оно обязано рождением тому обстоятельству, что бездна мне приелась; я вижу ее вокруг; приношу ей пищу своею рукой и именем, мнимым подобием имени, которому я служу. В страшной пустой ночи, где нет ничего; которая не радует меня, я вижу, как ты сейчас строчишь мою историю, которую я сам не желаю рассказать никому, кроме тебя, как ты украшаешь ее... Но твоя ночь полна призраков, страшных: вервольфов, жаждущих крови и не помнящих ничего, мойр, чьи волосы полны эхидн, а глазницы - населены змеями, упырей с серыми лицами и алыми, подобными вину и крови, глазами, и других призраков ночи, не менее страшных для тебя, для обостренного до предела слуха, для учащенного дыхания и болезненного зрения... Знай, это еще не так страшно, как то, что вижу я: ночь пуста, пуста, словно выпитая, словно выбитая дверь в комнату, где лежит труп самоубийцы; где ждет то живое существо, к которому ты, некогда испытывая сильные чувства, теперь равнодушен, и душа подобна фитилю в догорающей свече; а жизнь подобна огоньку на ее конце, едва теплящемся. Все выгорело. Смотри, смотри, что стало со мной, и станет со всяким, кто идет по моим следам: Я пишу пространно, и нервно смеюсь, пресыщая свое письмо красками. Не бойся, нет, я пишу не в последний раз, но знаю, что когда бы и где мы не расстались навсегда, я хочу уверить тебя, что принимал каждое свое решение словно знак свыше... но не всякому следовал. Я называл себя разными именами, и говорил от чужого имени, был привидением - для многих, судьей - для всякого, чья совесть нечиста, и кто видел меня - видимо, такой вид обаяния дарован откуда-то свыше, с недоказанных высот, или, может быть, антипод этого качества, если оно таково. О, сколько триумфов я одержал и принял после сотен поражений, сколько пьес разыграл здесь, на этой поверхности, так похожей на всеобщий Вавилон, нет, на всеобщую Гоморру, поглощаемую морем! Но посмотри на мир с менее мрачной стороны, мой Гёте: в нем живут люди, которые радуются жизни, не портят, как кажется, мир... Например ты сама - спроси, зачем я втягиваю тебя в эту историю? Зачем равняю тебя с другими? Если бы я смог ответить внятно... Особенно сейчас, когда за окном давно стемнело, и я вижу, как небо глядит на меня, следит за мною, несмотря на плотные шторы, несмотря на свет, излучаемый лампой. Но я все же соберу всю смелость, которая вела меня во время более отчаянных поступков... и попытаюсь ответить тебе, пока ты будешь живописать блеклые и мрачные тона моей жизни яркими цветами. Попытаюсь вспомнить, кем был тот человек, которого мне уже тяжело назвать собой, тяжело даже поставить мое прошлое имя рядом со словом "я" на бумаге. А кем я стал... сама имеешь несчастье видеть. Рядом со мной всегда появляется это мрачное пятно; я прошу, прошу, не стирай его со своих страниц, пусть оно будет тебе напоминанием о том, что за всеми масками, кроющими под собою жалкие остатки величия, никем не замечаемого и незамеченного, пользующегося величием видимым. Учти, что я всегда знал, на что иду, и не сомневался в правильности своих решений, я думал, что за неимением других инстанций, нарушая покой, и забывая порою о себе, о своих личных мотивах делать то или иное, я надеялся на то, что сейчас греет меня, но не так, как огонь, как свеча и костер, а как жар, раскаляющий кожу больного человека. Я надеялся на свой долг, на то, что всегда меня оправдает, на принесенные мною клятвы... И на то, что когда-нибудь буду писать это самое письмо, в котором начну рассказ о том, сколь велико разочарование в человеческой жизни, и сколь более велика в ней надежда на то, что все пройдет, словно страшный сон, все уйдет, и останется только эта вечность, полная звезд, где нет ни краев, ни памяти, где ничего уже не чувствуешь, ибо нечем чувствовать... Для книги... я посоветовал бы тебе убить меня. Но, помня твое ко мне отношение, предполагаю, что ты оставишь все как есть, и даже ускоришь события, и, может быть, даже изменишь конец этой долгой истории, где и ты играешь свою роль, и дольше, чем думаешь. Оставляю тебе освобождение от страхов и безжалостность в изложении, ради своей безжалостности ко всему, что вмещаю я сам, и что - вокруг меня. Я мог бы попросить у тебя прощения за эту меру, за то, что эта тень, лишенная напрочь всего трагизма и изящества французского романа, касается тебя, и, более того, заставляет вести, словно танец, ход событий. Но я не ищу оправданий, потому что знаю, что ты не против участия в этом танце теней прошлого, в этой омерзительной и страшной пьесе. Я поражен, поражен и восхищен этим желанием. Я мог бы просить дальше о чем угодно, говорить бессмысленные слова беззвучно, но руки мои, несмотря на всю искусность, порою ими проявляемую, теряют ловкость, и не попадают уже верно по клавишам. Будь проклята, светлая Нира! Благословенна будь, старая Земля! Я мог бы покаяться тебе, довериться тебе, хотя уже и сказал свое "Никогда!" по этому поводу, но я дал свою клятву, и... Я не жалею ни о чем. В ожидании чуда, Твой Властитель Судеб… Адресую той, которая, захотев изменить имена в повествовании, впишет сюда свое сама.