За что отбирают зрение

А боги смеялись все утро и вечер Смешила их фраза «Случайная встреча»

Дверь закрыта. Любопытство принимает форму крика – что за ней?! Солнце разбивается об асфальт мостовых Ниры. Но дверь открывается. За нею стоит новый лаковый клавесин, а перед ним – Она. Я не знаю, какое определение дать этой персоне. Мне почему-то пришло в голову, что выглядит она, как королева Англии, Виктория, но ни в чем схожесть, ни где находится такое королевство Англия, я не знаю. В ней было что-то такое, что манило и пугало меня всегда, как и каждого. Ее лицо было худым, с остро прочерченным прямым носом и темными тонкими губами. Белую, почти бесцветную кожу обрамляли разметавшиеся соломой по плечам светло-пепельные пестрые волосы. Черное платье с обилием кружев и светящихся сотней лун в сумерках грозы камнях стелилось по полу. Она смотрела на клавиши, отчего я не увидел ее глаз сразу. Они были ярко-синие, странного, неживого синего цвета. Каждый бы ужаснулся, увидев их. Ее руки коснулись белых костяных дощечек, и по зале поплыла градом странная мелодия, наводившая на мысли о древности и тленности. Казалось, она играет только для меня. Я… даже перестал дышать, пытаясь понять этот напев, но тщетно. В моих глазах огромный хрустальный шар солнца в огненном сиянии, разлетавшемся алой пылью по миру, заметавшей улицы, дороги, газоны, небеса… падал, проходил через асфальт, через землю, и опускался куда-то вниз, очень глубоко, в самое сердце костей самого этого мира, каменных оплавленных скал. Вдруг из-за серой стены, из-за шпалер в фиалку, из-за стекла полукруглого окна послышались аплодисменты. Картины быстро сменяли одна другую. Вот кровь, темная, тягучая, сладкая жижа с привкусом небес, такая тошнотворная… и желанная. Невозможно было удержаться от глотка. Кровь, горящая в чистом пламени, вот клавесин звучит надрывно и замолкает, слышатся крики, звон железа, начинает дёргаться в конвульсиях сама земля, и все погружается во мрак. Дверь заперта на замок, поставлен барьер между сном и явью. Но явь хуже сна. На коленях передо мной стоит моя старая мать и отчаянно молится. Который день – бессмысленно. Отец бранит её, проклинает меня и весь этот мир. Плачет маленькая сестра. Я смертельно болен и эта комната с клавесином – всего лишь бред... Отчётливо всплыли в памяти стены той комнаты. К одной из них был прислонен вычурный старинный меч, закрытый до половины черным плащом. Если это та, перед которой каждый бессилен… Что ж, это хорошо. Моя личная эпидемия близка к апогею, близка к концу. - Она идёт, как мздоимство! – слышу я отцовский возглас. Он продолжает говорить, но я уже не понимаю его слов. Вдруг мать вскрикнула страшно и тоскливо, и я провалился... в бездну, в бездну, как торжествующее падающее, заходящее в целительном огне солнце! Но вот настала дань и дню. Сейчас мне не страшно, нет, и не больно. Совсем не больно. В том, в чем держится моя душа, теперь нет места ни одному из чувств, кроме одного запоздалого сожаления. Был январский день, яркий и слепящий, полный холодного солнца и свежевскопанного. пахнущего пронзительно и удушающе, снега. Ворота кладбища скрипели, ржавые и незакрывающиеся. Кого-то хоронили, и это не удивляло никого. Воистину страшное время - зима. Она пришла внезапно – её не ждали - она только кончилась в прошлом году. А с зимой пришла и эпидемия. Болезнь без имени, полная животного страха, превращающая плоть в камень, а затем… во прах. Люди не обращают на меня внимания — не увидели, не почувствовали. Двенадцать лет никто не обмолвился со мной и словом. Процессия медленно откочевала далее, а я, легко обернувшись, направился в другую сторону, словно тень. В голове ворочались мысли, словно змеи, не давая ни покоя, ни удовлетворения. В память вкрадывались чумные и нереальные картины. Отражаясь в большом зеркале города, я видел все совсем не таким, каким оно казалось: улицы были полны тления и гнилостные запахи вились вверх. Люди ходили мертвые, кости отторгал плоть и она осыпалась доло, на горячий асфальт. Влажный воздух был полон серой пыли. А что же мертвые? Они были как крошащиеся старые ступени. И, ложась в белый, словно бинт, снег, они распадались мгновенно. На меня не раз накатывала и опрокидывалась тяжелая плотная волна воспоминаний. Обо мне, но и о другом существе одновременно. И я искал. Но находил лишь одно — вялую улыбку смерти, отраженную на полированных стенах из горного камня, который не знал всего этого разложения. У нее были светлые волосы. У нее были глаза, полные неземного покоя. У нее были руки — тонкие и длинные, такие легкие и безжалостные. Я полюбил их, смотря много раз, как они заносят меч над городом, и опускают его, и разят. У той девочки тоже были светлые волосы. И зеленые глаза. Она стояла, растерянная, посреди улицы, не зная, какую же дорогу выбрать. Наши глаза встретились… и я понял, что я искал ее — Арварию. Внезапно, я вспомнил, как эту самую девочку я толкал в темное жерло неизвестности, боясь не успеть что-то очень важное!.. Но что же, что же? Наши глаза встретились, и она застыла, по-детски открыв рот от удивления, и только слегка взмахивая длинными светлыми ресницами. Мы были не одни. Доставая тенью до моих ног, остановился на противоположной стороне улицы человек, чье лицо было затенено капюшоном. Я чувствовал, как его взгляд скользит по мне, и останавливается, спотыкается и движется снова. Во мне уже не было удивления, когда он вышел из тьмы. Когда он открыл лицо, демонстрируя свое выцветшее усталое лицо, я был погружен в ощущение болезненной тщетности бытия. Он был красив, несомненно, благороден и горд. Но от жизни на нем была одна тень минувшего. Его серые глаза окунули меня в холодный осенний дождь. В них была вечность муки, вечность пожирающего все живое серого пламени. *** «Aþve þeτaн maτ uþϊ єλσaþaτ, Giλτaþe Taþ Paλadess iλ Daða»… Я сам сочинил эту балладу, сам я сказал эти слова: Арфе вернуться настала пора… В домне моей памяти младшая моя сестренка была сама прелесть. Она любила красивые сказки и древние предания, и время не лишило ее того обворожительного безрассудства, которое располагало к ней каждого. Кровь от крови мира прямых мечей и верного серебра, она была как цветок в утреннем саду, покрытый росой и такой нежный и легкий, что сердце замрет, когда увидишь, а тронешь его — сломается и падет на землю. В том месте, где мы родились, живут жестокие и прямые, словно клинки, люди. Они не знают ни электричества, ни огнестрельного оружия. но им подвластны силы самой земли и самого неба, они наделены магическими умениями. Среди их преданий были и сгинувшие навеки народы, обладавшие невиданной внешностью, и герои, чьего взгляда хватало, чтобы разверзнуть пропасть под ногами своих врагов, и мрачные духи, стерегущие неосторожного в своих логовах. Среди иных сказок была и сказка о Таре. Taр Paλadess, Сын погибели, высокий воин, в руках которого безжалостна его сила и не ведает преград. Велик его трон, да только в смерть он влюблен… И сказание о королевне Арфе, что пройдет из времен перед тьмой во времена тьмы, в Час Зверя, через звезды, и, надев на чело свою по праву корону, корону матери своей, возожжет звезду вновь. И будет день. И будет новая эпоха. И грянет Век Огня, ибо сам Змий спустится в земли, чтобы править с нею. При одной мысли о рептилии меня передернуло. Адские падальщики, рожденные разрушать – вот все, что я о них помнил. Воспоминания унесли меня куда-то далеко, и я очнулся, лишь когда он произнес в сгустившейся тишине: Я — посланник прошлого, я — Помощник На Все Времена, страж границы между забвением и славой в веках. Я посмотрел на сестру. Она была насторожена, ее острые, хоть и вполне человеческие ушки явственно повернулись на звук. Шорох. Движение. Это сами собой открылись дверцы одного из шкафов. Там горели свечи, полупрозрачные, серые свечи с влитыми в них травами. - Странные вы. Ничему не удивляетесь, как будто все идет по читанной вами легенде, – тень помощника встала, он же остался на стуле. - Вам пора. Береги сестру, и… удачи тебе, Элтарион, принц низверженного рода, Сын Погибели… — Это последнее средство — он протянул мне небольшой сверток, — его очертания померкли и нас осталось двое в пустой комнате. *** Мы вышли в морозную темнейшую ночь. Как и любая зимняя ночь, эта была безлюдна. По пустынным улицам гулял лишь ветер. В нерешительности постояв у ворот, я направился к самым древним захоронениям, сохранившимся со средневековья. У одной могилы я остановился, и понял. Вот что я искал эти двенадцать лет. На замшелом камне была изображена женщина с длинными острыми ушами, выглядывающими из-под буйных кудрей. Надпись под картинкой гласила «Aþiaннa Röhaλєнa fír τãξan Lyинßkeþ». Тень остановилась с нами и превратилась в проем в пространстве. Я сделал шаг в его холодную тьму и увидел поляну на окраине леса, освещенную огромной, в пол неба, тусклой звездой. А на кладбище тихо опустилась ночь. Снег заискрился, словно россыпь мелких бриллиантов и с чёрного бархата неба полетели вниз новые и новые камешки. Мир был холоден и звезды не согревали его, как, в прочем, и всегда.