За что отбирают зрение

Рукав пропитался кровью, плечо было сломано. Из раны холодом смерти скалился обломок кости. Я с трудом оторвал задубевшую ткань и, кривясь от боли, медленно вдавил его внутрь. Пальцы вязли в густой красной жидкости, к горлу медленно подступала тошнота. Желто-сиреневые цветы становились алыми вместе с листьями, погружаясь внутрь. Несколько раз темнота снова наступала на меня и вновь откатывалась. С трудом вытащив одну из поддерживавших меч на спине кожаных полос, спасших меня от немедленной гибели от падения на сам меч, я сомкнул края рваной раны и встал. Голова закружилась, в голову ударил холодный пот. Превозмогая эту слабость, я нашел в канаве сверток с кожей Нерейдэ и, установив взгляд на темной громаде, высящейся на горизонте, пытаясь отвлечься от собственных ощущений, пошел в ее сторону. Когда начало светать и холодное сиреневое сияние разлилось над горизонтом, я с ужасом понял, что брежу. Не то начинающаяся зима, не то потеря крови заставили меня остро прочувствовать похолодание. Сознание мутилось. Темное пятно пропало, сменившись бесконечным полем, на границе которого где-то далеко поднимались из земли холмы. Иногда мне начинало казаться, что я вижу на них гранитные пики — но в следующий момент они снова превращались в зеленоватое пятно. Около полуночи пошел дождь со снегом, между соцветий засвистела поземка. Правую руку словно отняли ниже плеча — кожа казалась холодной и будто чужой. Только ощущения сохранялись — промозглой влажности и темноты. При каждом движении к ним прибавлялась боль. Меч, да и вообще все, что у меня было, я давно оставил в плотном ковре сухой травы: если я вернусь за ними, поле напомнит мне, а если нет — какая разница, где они будут потеряны. Время от времени я садился на траву и слушал ее голос, который уводил меня от мыслей и измерял расстояние, которое еще было до них— в которых нет пронизывающего ветра, на склонах которых густой еловый лес. Огонь зажечь было нельзя — трава, даже пожелтевшая и ссохшаяся, была мокрой от воды, упавшей с небес. Когда Раддана погрузила половину своего диска в землю, я сдался и тяжело опустился на пестреющую желтизной с сиреневыми прожилками траву, запрокинув голову. Из-под кожаной стромы в рукав стекала кровь и с каждым ударом сердца красный ручей пробивал себе дорогу в волокнах ткани. Я провожал глазами закат, в свете которого поле казалось кроваво-красным, или это искажалось мое зрение — он был прекрасен, но сердцу становилось невыносимо, до дрожи, холодно от понимания того, что я могу не увидеть его снова. Тупая тянущая боль разливалась по телу, заставляя все сильнее ощущать холод, содрогая и усиливая жжение ссадин, полученных от удара о землю. Это торжественное шествие захватывало дух, заставляя, захлебываясь, ловить воздух. Отцветающие мелкие цветы легко колыхал ветер. Небо из алого становилось багровым и фиолетовым. Мне были слышны тысячи шорохов в поле. Трава качалась в такт, как будто кто-то шел, волоча за собой длинный шлейф. *** Я понял, что это не эпитет и не видение, лишь когда почувствовал, как приминаются соцветия вереска рядом со мной. Она села. Я не увидел, а скорее почувствовал. В лицо ударило терпкое дыхание трав. Перед глазами мелькнуло ее лицо, худое и белое. Ватная пустота, которой сменилась влажная боль, разорвалась от прикосновения ее холодных пальцев. Под веками полыхнуло огнем. Снова появилось ее лицо. — Ты… — губы высохли и не желали произносить слова. — Не за тобой, — в зияющей пустоте прозвучал ее низкий отрывистый голос. Он звучал как тогда, при нашей первой осознанной встрече, взволнованно и сухо. Я с трудом поднял голову задервеневшими мышцами и посмотрел на нее. Красный шлейф платья, словно остаток диска Радданы, распластался на мокром вереске. Снег таял, едва прикасаясь к нему. Струящееся черное платье из тяжелого атласа добавляло синевы ее молочно-белой коже, а пепельные волосы, разметавшиеся по плечам, придавали ей возраста. Хотя… и ее глаза давали знать, что рядом со мной, разостлав на траве платье, сидела неземная женщина. Ее губы были плотно сжаты. Я не был в силах сказать хоть слово — только вереск качался в пустом воздухе, да дождь накрапывал, не отклоняемый внезапно стихшим ветром. Я следил за ней глазами — она медлила, будто растревоженная. Когда я отвел взгляд и вперился в землю, она снова прикоснулась ко мне — медленно, словно чего-то опасаясь. Кожаная строма сползла с рукава туники, открывая мокрую, покрытую желеобразной пленкой ткань. Сняв ее, она попыталась растянуть задубевший лен— ее пальцы утонули в чем-то склизком, откуда-то из глубины вышла новая порция боли, уткнувшая меня лицом в траву и на несколько мгновений снова погрузившая в беспросветную тьму. Она отстранилась. Я почувствовал сильный толчок в грудь, который откинул меня назад. У нее были все такие же теплые пальцы — которые сжали мне подбородок с неженской силой и запрокинули голову. К губам прикоснулось стальное горлышко фляги, из которой на потрескавшуюся кожу медленно и нехотя потекла тягучая жидкость, похожая на сон. Сознание резко прояснилось — ушла ватная тяжесть, и появились мысли. Но мысли эти не давали движения, иначе хозяйка смерти узнала бы, что на мгновение я усомнился в том, что она, призванная провожать в царство мертвых, принесла мне жизнь. Когда она развязывала петли туники, ее пальцы касались меня — и я задерживал дыхание, потому что пытался запомнить эти прикосновения и не спугнуть их. Для божества, грозного и величественного, которым была эта женщина, сила которой чувствовалась в воздухе, она была слишком похожа на человека. Слишком. И я один знал, насколько. Руки у нее были мягкие, пусть и не пышущие здоровьем и сытостью. Ее волосы пахли холодом лесного ручья, пробивающего себе путь среди мхов. Намотав присохшую ткань а кулак, она медленно натянула ее, а потом оторвала, не встретив никакого сопротивления, кроме мокрого звука, словно по воде плеснули лентой. Меня пробрал холод — не то от дождя, не то от того, что рана намокла, не то оттого, что я почувствовал, как что-то густое выплескивается из нее и течет вниз, нагоняя дурноту. Снова пришлось отвести взгляд. Что-то сверкнуло в неясном свете звезд — она медленно, словно примериваясь, достала из непропорционально больших ножен кинжал. У него было лезвие, казавшееся металлическим, но сделанное из слюды. Она не раз показывала мне это превращение одного оружия в другое — но только сейчас я ощутил трепет. Нет, я не дернулся, когда она вонзила в меня его острие, когда она доставала из меня мою же собственную плоть. Тяжелый вздох, похожий внутри на крик, из меня выбило, когда ее красный шлейф поднялся от травы и она вмяла его внутрь. Это было похоже не на огонь — на кислоту, на пряности, которыми люди придают напиткам особые свойства, на… красный смех. Эта фраза возникла не в моих мыслях, не была нашептана чьим-либо голосом — она просто появилась. Кто-то смялся внутри меня жгучим, словно известь, смехом и заставлял кровь идти ему в такт. В темном небе вспыхивали и гасли огненные круги, похожие на громадные колеса. Ткань была абсолютно чистой. И абсолютно сухой. Такой же алой, как всегда. И внутри меня было тоже неуютно и сухо. Я стоял на коленях, провожая последние огненные лучи, вырывавшиеся из-за горизонта. А рядом со мной на коленях стояла она. — Так Судьба… — я запнулся. В закатном огне не было видно, какие горячие у меня были щеки. — Карает нас, — продолжила неживым голосом она. И добавила: — Но ты дал мне то, чего у меня никогда не было. И если бы ей нужна была твоя душа, мне не удалось бы вернуться. *** Мы расстались через несколько дней у берега великого Гариона. Ди отправилась на юг, ко двору правителя народа, который искусен в холодных мастерствах: алхимии и травничестве, но среди которого маги еще реже, чем среди северных людей. Мой же путь лежал назад, в Эвалор. В последний раз поцеловав ее, жадно, словно воду измученный жаждой, и увидев, как в последний раз мелькнул в свете Радданы алый шлейф ее платья, я ни на минуту не забывал о ней. В холодные простудные дни, когда мертвая звезда закрывала остальные, медленно шествуя по небу, я вспоминал снова — нашу первую встречу, первое трепетное касание, по-человечески теплую кожу. Она не была похожа на тех, что были со мной раньше: ее плечи сжимались, когда я дотрагивался до них, и голова не откидывалась назад — она пристально следила за мной своими сапфировыми глазами. Она не любила говорить - но когда говорила, то ее слова складывались в поток, который включался в неведомое море, которое разливалось передо мной каждый день, и огромность которого я понимал. И все же, Судьба не карала меня в тот день - она лишь создала предлог увериться в ее неизмеримо могуществе: она и сейчас вела меня по краю - но не сталкивала с него: ни единого препятствия я не встретил... Кроме, может быть, одного. У них были легкие шаги — но только человек мог бы их не заметить. Зеленые одеяния скрывала листва — но только человек мог бы их не отличить, ведь человек сотворил их. Они преследовали меня почти всю дорогу. У них были длинные луки, постоянно наставленные на меня — но не могущие спуститься, не в силах понять точную цель. Деревья каждый раз говорили, где они. Их было пятеро, и они служили Лиинни. Но каждый раз они забывали, что они глухи и слепы. Разумеется, ночью они не спали, а, выкопав огненную яму, сидели вокруг нее и молились. Их шепот был для меня разборчив как громкая речь. Я никогда не думал, что, устав от липкой осенней простуженности, убью, подойдя под покровом ночи, накинув на шею стражу веревку и приму последний вздох, прижав его к земле. Не думал, что буду испытывать ожесточенную радость, воткнув в грудь едва поднявшемуся с земли серую полосу стали. Не ждал, что наступлю на горло живому человеку и буду смотреть, как стекленеют его глаза. И вовсе я не ожидал от себя, что, обрызганный кровью, буду смеяться словно полуночный дух, слизывая с пальцев кровь. Я не чувствовал холода, я не чувствовал страха, иных эмоций — только белое, слепящее кровавое безумие. Во мне смеялся демон. Все еще будучи в темном ночном лесу, я снова начал перемещаться в зал с теряющимися во мраке сводами. Теперь он был ко мне совсем близко, и я мог видеть его глаза за глухим забралом. В них не было огня — в них был сам ужас. — Что ты со мной делаешь? — спросил я, все больше сомневаясь, что я управляю собой. — Ничего. Ты сам упиваешься этим. — он наклонил голову. — Но почему… почему я… — Ты часто об этом спрашиваешь, принц. Это она. Она дала тебе зелье крови чтобы излечить тебя… Но кровь на то и кровь, что не может проливаться и вливаться в тело безвозмездно. К счастью, это ненадолго. Когда ты восстановишь равновесие, жажда пройдет. Ты нова будешь похож на себя — а пока рушь, карай, рази — никто тебе не воспрепятствует, ведь на тебе покровительственная рука… Будь она надо мной, я бы развеял своих врагов в прах, и не был бы сейчас в этой тюрьме. Берегись жен прекрасных. — Каждый раз я все меньше знаю, кому верить… — Мы оба тебе не враги, ни я, ни моя сестра. Только ей нужно твоей волей твое сердце, а мне — твоя власть. Она не может говорить с тобой так, как я — но она будет помогать тебе всегда, ведь у нее душа наших таинственных прародителей. Только за все ей приходится платить, ведь она в круговерти Судьбы играет важную роль. Ты тоже хотел бы быть с ней — но она не сведет вас, ведь роли уже расставлены. — Значит… — Я обещаю тебе ее. В тот миг, когда я возьму свою власть, Диратэ будет твоей безусловно. Так же верно, как я отказался от той, что любил как жизнь, — он показал вниз, и я вновь увидел зал, где сплелись в единую колонну два ящера. У их громадных лап лежала женщина, раскинув руки, словно поломанная кукла. Он указывал на нее. — Она предала меня, когда я лежал, растерзанный, она восстала против меня, когда я был повержен. Помни, принц, жены бывают неверны, и иногда они становятся врагами. Даже не по своей воле. Она сражалась за свет, за добро, за то, чтобы я не погубил Мир. — Ты лишь отрекся, а не забыл ее. — он, будто смутившись, вновь опустил голову. — Ты можешь меня судить. Но ты не можешь повлиять на свою участь. Я не успел задать ему следующий вопрос. Он внезапно поднял руки к лицу и, рванув ремешки, за гребень сорвал с головы шлем. Под ним не было лица, только голый череп со светящимися омутно-синим огнем глазами. — А я — сама гибель! — демон расхохотался и растворился в холодном ночном воздухе. В висках стучала одна мысль: не давать свободу зверю, поселившемуся внутри себя. Но ее разрывал смех. Им смеялся я сам, и я сам был словно смерть. *** Эвалор не был тих и отвержен как когда я покидал его: в город въезжали наполненные подводы, шли люди — ворота были широко распахнуты, а застава откинута. Но на башнях стоял, ощетинившись, конвой, а рядом с рухнувшими стенами копошились рабочие. Я демонстративно медленно прошел по главной улице снова, как и почти вечность назад, когда еще было практически лето, но никто не обращал на меня внимания. У людей, коротко живущих и не могущих позволить себе тратить эти капли жизни на такой фарс, как у вечных жителей земли, не было заведено ждать. Редко почувствуешь себя в такой пустоте и свободе: серые от засыпаемого дождем и снегом пепла поля, расстилающиеся до самого горизонта, над ними серое тяжелое небо, засыпанное тучами. Если бы сейчас светили обе звезды, было бы еще тепло — но алые розблески Радданы более не могли согреть тверди. Город был тих и шумен одновременно: жизнь продолжалась, но продолжалась в невольном трепете. Он словно обезглавленный человек, еще пару секунд стоящий после своей гибели, торжествовал, не помня о ней. Залы дворца были немноголюдны, но то тут, то там, я знал, затаились, что-то обсуждая, придворные и пришлые, маги и жрецы, светские и нет. Наследника не было, несмотря на обширные поиски. Говорили, что у юного короля была какая-то пассия, но найти ее не смогли — она будто бесследно потерялась в бесконечных коридорах царского обиталища. Половина дворца испробовала отвара истины — но никто ничего так и не смог узнать. Арвария взялась за дело так, как я от нее не ожидал — несмотря на всеобщее смятение, на стенах шли работы, в город прибывали люди и убывали только пустые обозы. Она пыталась понять, что случилось — и не только в тот день, когда что-то, едва похожее на человека, вышло из леса и прошло сквозь городскую стену, но и за все время, пока нас не было. Я нашел ее неспешно разговаривающей с престарелым магом в потрепанной бархатной мантии. Волшебник кивал, читая потрепанный манускрипт, и время от времени указывал на него мозолистым перстом. Казалось, принцесса никогда не была мне знакома. Никогда еще ее лицо не было таким серьезным и настороженным. Свиток содержал туманное предвидение дворцового мага на затмение солнца. «...и когда забрезжит рассвет, то, словно небо на утренней заре, земля умоется кровью, и как рассветное зарево ополаскивает небо огнем, так в огне искупается Королевство Дня, прежде чем стать золотым, словно Мэйрабэлл в зенитный час, корона его расплавится от жара и меч выпадет из его руки — но темнее всего предзорный час: рука, что поднимет меч, затаится во мраке и проявит себя только тогда, когда облака на горизонте начнут багроветь, подчиняясь зову восходящего светила» Запись была датирована 1152 годом от прихода Рагнара в мир и соединения Лианнеи. Сейчас же, по уверениям отошедшего короля, тек 1376. Его назвали в честь темного времени, как и его далекого предка, родившегося в день, когда голубая Мэйрабэлл исчезла с лица неба. И — время пришло, чтобы прервать традицию — дать руке взять тот меч, который принадлежит ей по праву.