Маски: Элегия ошибок

...Церемония жалования чина подходит к концу. Трайну просто смертельно скучно. Все эти высокопарные слова, что их произносит сам король Ирмин, о чести личной, чести нации и бла-бла-бла, речь генерала, расхваливаюшего его, Трайна, на все лады... Скука смертная. Высокомерная рожа Хрофтатюра, первого придворного мудреца, задумчивая и мрачная физиономия провидца Ведрфёльнира, отрешённое выражение на лице придворного алхимика Рейндоттир и абсолютно нечитаемое — на лице охраняющего престол рыцаря Сурталоги. Самые сливки. Поговаривают, что их благосклонность — открытый путь на самые верхние ступеньки. Вот только Трайну плевать на эти самые ступеньки. И на этих четверых, собственно, тоже. Его заботило совершенно иное. Его глаза искали в толпе лишь его — второго мудреца двора и проректора Академии заклинаний. Трайн не знал, как его зовут — ему, как рыцарю, до всяких там магических и алхимических штучек не должно быть абсолютно никакого дела, но так или иначе — этот черноволосый маг не иначе как околдовал его. Околдовал, заставил усомниться в правильности собственного бытия. Взгляд тёмно-синих глаз со зрачками-звёздами словно устремлён в самые глубины души — всевидящий, и такой же колкий. Даже пугающий. Словно господин проректор видит Трайна насквозь и читает как открытую книгу. Словно самые постыдные и срамотворные тайны рыцаря — ни что иное как всего лишь страничка из книги. Формула, записанная алыми чернилами на белой бумаге — как предательский румянец смущения на белоснежной, словно алебастр или мел, ещё никогда в жизни не видавшей солнца коже. Трайн боялся, что этот мужчина увидит то, что скрыто на самом дне — и вместе с тем желал этого. Боялся, потому что этот грязный секрет лишит его всего. Желал, в надежде на то, что господин маг под своей мантией хранит точно такой же. Трайн не сомневался, что господин проректор будет присутствовать на этой церемонии. Беглый взгляд украдкой — ему достаточно. Но нет. Недостаточно. Будучи главным действующим лицом в этом фарсе, он надеялся всё же удостоиться взгляда в ответ, но нет. Взгляд господина проректора оставался всё таким же холодным и отстранённым. Абсолютно безразличным по отношению к самому Трайну, словно к неинтересной, набившей оскомину прописной истине — для искателя тайных знаний просто мусор. Господин проректор смотрел не на него. Всё его внимание похитил первый придворный маг Хрофтатюр — и клокочущий гнев в глазах проректора вперемешку с ненавистью и презрением, как идеально выверенная магическая формула порчи. Будь ты проклят, Хрофтатюр, ты нажил себе ещё одного врага. Трайн ещё не понимал, каким образом он сможет тягаться с первым мудрецом — но уже воспылал желанием стереть его с лица Тейвата. О, Трайн на самом деле умеет ненавидеть. Всем сердцем, каждой фиброй души. Просто до этого некого было, теперь же он готов люто ненавидеть каждого, на кого сердито посмотрит он. Может тогда господин маг-проректор проявит к нему хоть самую каплю благосклонности и, может быть, тогда Трайн хотя бы узнает его имя. И в тот момент, когда острие церемониального королевского меча плашмя опустилось на плечо Трайна, он дал себе слово — когда-нибудь он всё же добьётся его внимания. Его расположения. И... его самого. ...Арундолин лишь отмахивается от мимолётных видений далёкого прошлого, почти стёршихся за долгие, казавшиеся вечностью столетия. Глупость этих воспоминаний отдаёт во рту кислым, и этот привкус порой не перебить даже рюмкой огненной воды — только если хлебнуть расплавленного флогистона. Эти воспоминания порой пробиваются сквозь толщу веков, обдавая стыдом, как сумерский ветер песком и пылью. Глупый, глупый Трайн, наивный, импульсивный, влюбчивый, помилуй Царица, до одури! Втрескался по уши, зная, что объект его обожания — не его полёта птица, да ещё и проректор Академии заклинаний. Вздирался по карьере, зная, что один неверный шаг может стоить ему жизни, особенно если этот шаг — трепетные чувства к другому мужчине. Но Трайн плевал на это. И поплатился. Жестоко поплатился — своим сердцем, разбитым одной-единственной новостью: проректор Академии заклинаний Эфтирвит женится. Глядя на своё былое «Я» сквозь толщу прожитых лет, Арундолин лишь криво усмехается: вот уж кто действительно «Предвестник дураков номер один». Запретное счастье Трайна было так близко, настолько близко, что оставалось лишь взять его за руку и сказать: я люблю тебя! Но нет. Трайн малодушничал. Трайн оттягивал этот момент до последнего, Трайн столько раз собирался сказать заветные слова вслух — и каждый раз его дурной язык словно проваливался в глотку.  И в конце концов, отважившись сказать их, в ответ он услышал лишь вкрадчиво-горькое извинение, словно смертный приговор: «Прости, Трайн, у нас нет будущего. Я женюсь в скором времени». Оставалось лишь сбежать. Сначала — в дальний гарнизон каэнрианской армии, а после — как прогремел Катаклизм, — в Натлан. Теперь ошибки и горькие слёзы капитана Трайна навеки останутся там, в Очканатлане, и будут догнивать вместе с его дотлевающим телом. Арундолин же добился всего, чего желал Трайн. И даже больше.