Триптамин

      Минхо уже видел этот сон, если подобное называется сном. Выглядит похоже: несуразное нечто в момент пробуждения, но такое логически последовательное и цельное, когда наблюдаешь за происходящим со стороны.       Или всё же не сон? Сны, ведь, не могут повторно сниться спустя какое-то время?       В таком случае следует задать логичный вопрос. Но рот вяжет нитками, пушистыми, такими колючими, как для свитера на зиму. А языка будто и вовсе не существует — онемел и отмер. В кошмарах тоже не получается кричать, даже если очень хочется. Значит, всё же сон?       Ли вертит головой из стороны в сторону, шея пищит болью — вероятно, уснул в неудобной позе. Глупый вопрос о том, из чего соткана окружающая реальность утомляет. Минхо откровенно плевать кто он и где находится, пока рядом Джисон. Будь всё происходящее деловой прогулкой, днём сурка, да хоть личным котлом в аду — плевать.       Он и Джисон — ничего больше.       — Выглядишь херово, — голова влево совсем не поворачивается, будто в теле огромный штырь, как у старых пластиковых кукол, — на лучшее не надеются, верно?       Язык пришит к нёбу. Отвечать не хочется. Не получится, потому что всё ещё тяжело и вязко. Тело, как после наркоза, неподъёмное; а мозги заново придётся собирать после каждого вдоха.       Джисон переключается со второй скоростной передачи на третью и, кажется, ответа не ждёт. Наверное, потому что вопрос задавал не он. Может быть, это тот же любопытный, спрашивающий о сне. Что ж, ответа эта Варвара всё равно не получит, потому что Минхо его не знает, но даже если бы знал — не сказал.       Закручиваясь, дорога устремляется в тоннель. Хан вдавливает педаль газа, влетает в темноту с едва заметной улыбкой на губах: Ли моментально становится легче. То ли от улыбки, то ли от знакомого тоннеля, может в совокупности от всего вокруг.       Если не считать странного вступления, Минхо уже видел всё происходящее несколько раз. Поэтому в деталях может рассказать, что произойдёт дальше.       Голова теперь не кажется пластиковой имитацией из кабинета по биологии и удобнее развернувшись, Ли скользит взглядом по парню рядом. Джисон в светлом джемпере и в таких же светлых штанах, будто собрался смотреть картины Рембрандта в музее искусств. На носу очки, потому что вести машину в них гораздо удобнее.       Всё всегда начинается с этой поездки к родителям Минхо. Ли просыпается, машина влетает в туннель и с каждым разом сон, или что это всё же такое, длится на пару минут дольше, позволяя увидеть продолжение.       Загвоздка лишь в одном: происходящее до этого тонет в темноте. Минхо совсем ничего не помнит, только знает, что родители ждут их приезда.       Даже слово «время» здесь несёт другое значение. Как иногда получается, когда просыпаешься рано утром, глянешь вокруг и точно знаешь сколько времени на часах. Теперь подобное не работает: внутри совсем пусто, даже если задержать дыхание, сердце услышать не получается.       Всё, что существовало до поездки — ненужное, поэтому гниёт в месте похуже. Минхо не помнит ничего: имена родителей и их внешность; как познакомился с Джисоном, как давно они вместе, где их общие друзья. От подобных мыслей тело вновь наполняется свинцом, становясь неподъёмным грузом для подобного места. К тому же, если что-то забылось, значит в этом нет необходимости.       Самое главное, что Хан рядом и улыбается. Минхо так сильно старается ради этой улыбки.       Тоннель мигает последними рыжими огнями в чёрном потолке и первые лучи солнца неприятно слепят. Позвонки в теле звонко щёлкают, словно разом встают на своё место. Кости гремят подобно кубикам, выброшенным на стол — следующий ход.       — Хочешь я поведу? — мягко интересуется Ли.       — А не уснёшь? — хмыкает Джисон, на секунду отворачиваясь от дороги.       У младшего карие глаза с блёстками-сердечками на дне зрачков, высветленные до цвета созревшего пшена волосы, довольная улыбка и очень-очень мягкие губы. Такой Джисон — только для Минхо.       Машина тормозит бесшумно. Ли отщёлкивает ремень безопасности и ловко выбирается наружу. Тоннель тёмным пятном всё ещё виднеется позади. Теперь, когда вокруг только зелёные поля до горизонта без малейших строений и деревьев, он кажется чем-то инородным — неправильно подобранным элементом пазла.       Джисон выбирается следом, потягивается с лёгким стоном и обходит машину спереди, выстукивая ладонью по капоту незнакомый ритм. Минхо дёргается, на пятках разворачивается к подошедшему Хану. Вопрос, сгоревший на губах, превращается в пепел, оседая под носом мягким порошком.       Ветер забирается в волосы, разбрасывает укладку в разные стороны, перекидывается на траву и смеясь играет с ней в пятнашки. Старший видит, как всё движется, колышется и живёт. Но не чувствует ничего: никаких запахов, никакой прохлады летнего ветра, никаких звуков.       С каких пор всё стало таким?       От неожиданного открытия, мир сдвигается на минуту по часовой, утягивая неправильное тело в круговорот. Джисон больше не улыбается, выглядит разбитым на кусочки, тянет губы в изломанной от боли улыбке, хотя Ли не издал и звука.       — Может, поспишь ещё?       — Нет, — отказывается Минхо, — я поведу.       Ладонь от ручки двери отдирается с трудом: пристала, как жвачка к подошве. Минхо делает несколько шагов вперёд и оборачиваясь, застаёт Джисона глядящем в сторону туннеля. Взгляд у того стеклянный, совсем как у мёртвых тел в морге на металлическом столе.       Страх сковывает желудок. Минхо знает, что ни за что не должен расстраивать Джисона. Это важнее всего на свете. Важнее собственной возможности дышать и смотреть на солнце. Ли сядет в машину и поедет вперёд, потому что Хан будет счастлив. Старший разложится на белки, жиры и углеводы, ради этого счастья.       Дверца закрывается бесшумно. На салонном зеркале болтается капсула с гелем, судя по зелёному цвету, с еловым запахом. Минхо подбирается ближе, вдыхает и ничего. Но ведь Джисона он слышит, тогда почему не слышит весь остальной мир? От безответных вопросов голова нестерпимо трещит в области затылка.       Младший забирается на соседнее место с прежней яркой улыбкой, очки куда-то пропали. Минхо улыбается в ответ, прогоняет ненужное и страшное вон. Последний раз в зеркале заднего вида чёрной точкой мигает тоннель.       Переведя взгляд на дорогу, Ли слепнет. Моментально погружается в белый свет, который своими лезвиями нарезает глазницы, как мягкий десерт. Ли касается лица, чувствует под пальцами пустоту.       — Ну же, Минхо, — в ушах то ли песок, то ли ворс из ковра, ни черта не слышно, — пожалуйста.       — Минхо? — зовёт Джисон и свет отступает. Концентрируется в узкий луч до тех пор, пока совсем не исчезает. — Спишь на ходу.       Ли улыбается в ответ, поправляет ремень безопасности, хотя даже не пристёгивал его и нехотя поворачивается к дороге. Мир тускнеет на несколько тонов, будто постиранная в сотый раз домашняя футболка.       — Устал, наверное, — оправдывается старший, выкручивая руль для поворота.       Минхо всегда берёт управление на себя после того, как истыканная рыжими лампами темнота туннеля остаётся позади. Несмотря на то, что следующие минуты мало когда оказывались приятными. Но если кому и страдать — то Минхо.       Зелёное море из травы неминуемо заканчивается резким обрывом, словно кто-то специально выдрал целый кусок из земли. Сколько вниз не смотри — дна не увидеть. Но мир, старательный ученик, зализал рану: перекинув с одного конца на другой мост. Минхо ненавидит этот мост настолько сильно, что ни одному человеческому сердцу не хватит сил понять. И дело даже не в высоте. Высота вызывает страх, но не ненависть.              Первый пилон вантового моста виднеется задолго до того, как колёса касаются надёжной конструкции. Минхо косится на улыбающегося Джисона и крепче стискивает руль, срастаясь с машиной конечностями. Стрелка спидометра за шестьдесят, а картинка за окном ползёт, как при пешей прогулке.       Если мост и правда висит над пустотой, то где должен оказаться обратный конец пилона? Может, всё наоборот и именно это место нанизано на пилон, как колбаса на шпажку для бутербродов. Кем тогда приходится этой экосистеме Минхо? А Джисон?       — Красиво, — отвлекает от мыслей младший.       И начинается.       Круговорот из ярких картинок разбит на кусочки, заботливо уложен чужими руками в маленькие прозрачные пакетики из-под канцелярских скрепок. Каждая картинка — память — утекающий сквозь пальцы порошок. Монодисперсные частицы движутся в разные стороны, образуя калейдоскоп.       Минхо знает выученный алгоритм так хорошо: повторит, даже если ослепнет. Пакет вскрывается за уголки, бьётся об стол образуя дорожку, остаётся только вдохнуть через нос как можно плавнее. Всё что мимо — не слизывать.       Ли обещал себе, но больше всего Джисону, что подобное не повторится. Младший с таким трудом завязал, с ещё большим пытался спасти Минхо. Оказалось, что волочить того, кто когтями цепляется за бетон — сродни попыткам разучиться дышать. Но Минхо старался. Боролся. Держался, потому что не хотел расстраивать, потому что чужая улыбка давно заменила солнце: человек, даже такой, как Ли, без солнечного света умрёт.       Но теперь, когда цветной калейдоскоп крутится перед глазами, отказаться практически невозможно. В венах зудит, чешется в глазах, в мозгу голос умоляет принять. Все это пройдёт, стоит лишь вдохнуть. Ли сдаётся, потому что терпеть невыносимо — только поэтому.       Калейдоскоп останавливается, мир замирает и знакомая картинка по стёклышкам, подобно церковной мозаике, собирается воедино. Поэтому говорят, что зависимость — божье творенье?       Солнце лёгкими касаниями пробуждает; ветер лижет нагревшуюся кожу; шум, забирающийся в открытое окно, напоминает, какое это счастье — вставать не под вопль будильника, собирая каждый угол на пути, боясь опоздать. Может быть, так хорошо, потому что тело наконец начало привыкать. Абстинентный синдром, ломка если нормальным языком, перестала терзать после нескольких капельниц, молчаливого согласия начать принимать антидепрессанты вместе с горой других цветных таблеток и пары месяцев непрекращающихся истерик. Когда лечащий врач прощался, Минхо пошутил, что, если очень соскучится, обязательно измельчит таблетки до порошка и вновь окажется в кресле. Никто кроме Ли не смеялся, Джисон вдобавок дулся полдня.       Но старший просто не знает как по-другому. Бывших ю́зеров он видел только в гробах. К тому же ещё в те дни, когда страх оказывался сильнее, Минхо пытался завязать, но всё равно возвращался. Зарекался пересесть на что-то полегче, а потом и вовсе слезть. Триптамин пришёлся так кстати, стал искусственно синтезированным спасением; ярким миром, где солнце светило для, а не вопреки; где трава зеленее, а воздух чище.       Джисон под боком громко зевает, чем вызывает только улыбку. Минхо льнёт поближе, зарываясь в чужие волосы. Младший смеётся и пытаясь повернуться к старшему лицом, сильнее путается в сбившейся простыне.       — Доброе утро, — хрипло бормочет Хан, обхватывая Ли за поясницу. Простынь — позорно проиграла.       — Доброе, — ответ получается шёпотом неосознанно. Спугнуть тишину всегда куда проще, чем кажется. Джисон скользит пальцами по позвонкам, глядит преданно в любимые глаза напротив и хитро улыбается. — Давай весь день так пролежим?       — Ну, даже не знаю, — гримасничает младший, подпирая голову ладонью, — у меня есть идея получше.       Минхо открывает рот для глупой реплики, (он чертовски влюблён ему можно), но не успевает издать и звука: Джисон с победной улыбкой седлает бёдра.       — Такой предсказуемый, — наиграно ворчит Ли.       Перенимает инициативу. В считанные секунды Хан оказывается на спине.       Чёрный вязаный браслет с пятью камушкам отражает солнечные лучи, запуская по потолку однотонную радугу. У Минхо такой же, камни — количество месяцев в завязке, у Джисона на один больше и это не удивительно: он именно тот, кто должен выжить.       Хан тянется за поцелуем, утягивая старшего обратно на подушки и после лёгкого чмока не останавливается. Моральной добродетелью никто из двоих не озадачивается. Обвивает ногами спину: чтобы Минхо уж точно не смог сбежать; жмётся ближе, трётся вставшим членом о живот старшего, подгоняет перейти к самому важному.       Ли съедает каждый стон прямо с губ. Жмурится, чувствуя себя точно как под травкой: лёгким, воздушным и настоящим. Хан единственный человек в этом мире, кто одним мягким взглядом до краёв наполняет надеждой. Ради такого стоило разучиться дышать.       Подобравшись к шее, Минхо скользит языком по ключицам, оставляет едва заметную поблёскивающую дорожку. Джисон удовлетворительно мычит, забираясь цепкими пальцами в тёмные волосы старшего. Мычание сменяется стонами в ту секунду, когда Ли добирается до сосков, посасывая, вбирает в рот розовую горошину. Минхо улавливает тонкую грань между пытками и удовольствием так легко, словно держит в руках математическую линейку. Старший продолжает скользить языком по животу, касается кончиками пальцев головки, мягко оглаживает надавливая.       — Перевернись, — урчит Ли.       Хан становится податливой глиной под чужим языком и пальцами. Переваливается на бок как мешок с картошкой — на большее его сейчас точно не хватит.       Одна подушка оказывается у Джисона под животом. Во второй тонут стоны, глушатся от любопытных ушей.       Прохладная смазка без запаха заставляет нервы внизу живота подёргиваться в предвкушении. Минхо не уверен кто в этой комнате страдает ожиданием больше. Младший на пальцы внутри себя реагирует стоном, выгибаясь в спине сильнее, двигаясь на встречу. Ли хочет сохранить этот момент глубоко внутри своего бессознательного, потому что картинка перед глазами достойна навсегда увековечиться на мосту памяти.       Всего несколько движений и Минхо нетерпеливо достаёт пальцы, подставляя собственный член. Медленно входит полностью, пока Хан закатывает глаза, хрипя в складки наволочки.       — Минхо, — зовёт Джисон.       Старший сжимает пальцы на бёдрах, любуясь красноватыми следами — меткой. Джисон никому другому больше не принадлежит, никто не посмеет его отобрать.       Минхо набирает темп медленно, старается заглушить орущую сирену в голове, потому что не хочет причинить боль. Хан привыкает через несколько толчков: находит в себе силы чуть подняться на локтях, скулит поддаваясь навстречу, ловя ртом воздух и темп.       Джисон принимает член полностью, с каждым толчком насаживаясь всё грубее, помогая себе рукой. Ли кончает первый, двигается ещё несколько раз, добивая Джисона. Оба валятся обратно на простыни, окружённые тяжёлыми вздохами.       Картинка перед глазами мерцает, вновь разбивается на цветные мозаичные стёклышки. Теряются звуки, вкусы и запахи, настоящий мир утопает в чём-то необратимо вязком и липком.       Вместе с мостом позади остаётся и память. Злость сочится из глаз крупными каплями, стекает по лицу, капает на обивку сиденья, впитывается. Минхо совсем не помнит, как проехал обрыв, будто пролетел его в короткий миг и совсем не понимает, почему злится. Может быть, на себя? Это глупо, к чему странное чувство, всё ведь точно такое же.       Джисон всё ещё на соседнем сиденье: ковыряет западающий бардачок большим пальцем, хлопает мягкими ресницами и так же отстранённо взирает вперёд. Вдали виднеется город.       Дома — картонные коробки, начинаются посреди ничего, обрастают улицами, дорогами, пристройками и так же, посреди ничего, заканчиваются. Как большие детали Лего, которые ребёнок заботливо расставил по ковру для игр. Может быть, оттого Минхо и чувствует себя таким невесомым, потому что пластиковый — внутри ничего кроме воздуха.       — Слушай, — начинает Джисон, когда первая тройка домов остаётся позади, — купим что-то для твоих родителей?       — Разве не ты говорил, что наше появление — уже подарок? — младший смеётся, но упорствовать не прекращает:       — Совсем с пустыми руками ведь.       Минхо сдаётся, не начав сопротивляться.       Машина будто живёт своей жизнью, плавно сбрасывает скорость, только крути руль в нужную сторону.       Вновь выбираться наружу не кажется чем-то хорошим. Если там, среди бесконечных полей, всё тонуло в зелёном свете и являлось симметрично-правильным, то здесь, среди разной высоты Лего-домиков, пятки сами приклеиваются к асфальту. Будь у Минхо возможность пойти другой дорогой — так бы и поступил, но с самого начала она только одна: кривая, неровная, но только одна и только вперёд.       Ли ступает от машины к потрескавшемуся бордюру, натыкается на разноцветное битое стекло, будто упавшая с неба радуга разбилась намертво. Человеческая тень отражается в каждом осколке, но в цельную картинку так и не собирается. Минхо идёт вперёд, ведомый чужими руками. Осколки становятся меньше, превращаются в невидимую пыль и когда Ли отрывает взгляд от асфальта, видит машину.       Обычный такой, металлического цвета седан, лежит на боку как выброшенная на берег мёртвая рыба. Точно в таком же ехал пару минут назад сам Минхо. Дверные проёмы зияют темнотой, кажутся большими глазами. Молчаливо просят пощадить. Стёкла из-за сильного удара лопнули разом, превратившись в предсмертный дождь для пассажиров, вот почему осколки повсюду.       Ли смотрит на номер автомобиля автоматически, но картинка плывёт и цифры похожи на чёрные кляксы. Внутри зреет новое откровение, страшное как эта авария, такое же смертельное.       Боковое зеркало висит на тонкой паутине чернеющих проводов, которые когда-то несли по себе ток и с лёгким жужжанием открывались, как закрылки самолёта. Масло, вытекшее из трещин, впиталось в асфальт, хорошо, что Минхо не чувствует запахи. Из перебитого по центру руля белым флагом торчит сдувшаяся подушка безопасности.       Ли заглядывает внутрь с лёгкой дрожью в коленях. Из бардачка торчит несколько нераспакованных компакт-дисков, салфетки, согнувшаяся оправа очков. К покосившемуся салонному зеркалу примотан освежитель воздуха: круглая силиконовая упаковка с зелёным гелем внутри.       Минхо жмурится, делает шаг назад, подошва кроссовок бесшумно скользит по осколкам.       — Разве не хочешь вернуться?       — Что?       Старший смотрит на Джисона с едва сдерживаемой паникой на руках. Хан стоит так далеко, что лица не разглядеть. Та часть улицы, как стоп-кадр кинофильма, будто только вокруг Минхо мир дышит: искусно притворяясь живым.       Голос, задавший вопрос, звучал куда ближе, словно он внутри или сверху. Ли задирает подбородок так резко, что позвонки вновь подобно игральным кубикам громко трещат. Вверху совсем ничего: сплошь голубое полотно, как на неумелых картинах. Никаких облаков, туч, солнца или птиц. Наверное, то же самое видят рыбы в аквариуме.       — Минхо? — Ли дёргается, как от удара. — Снова спишь на ходу?       Джисон стоит у капота их автомобиля, смотрит с детской тоской, пожёвывая нижнюю губу. Зародившийся вопрос и напрашивающийся сам собой ответ растворились будто не существовали вовсе. Минхо отпускает ручку двери, касается груди, где-то там — под кожей и костями бьётся сердце. Всего несколько секунд назад старший был уверен, что задыхается, глядя в бездонное небо.       Мысли спутались в клубок пряжи, такие не распутывают, только грустно вздыхают и выкидывают в помойку. Ли безуспешно пытается, хмурится, но даже близко не может подобраться к тому, о чём успел едва задуматься прямо там, перед разбитой машиной.       — Прости, — шепчет Минхо, — куда хочешь пойти?       Джисон ещё несколько секунд глядит побитой собакой, но всё же оживает.       — Пройдёмся немного, если ничего не найдём — поедем дальше.       Ли не хочет задерживаться в странном городе и секунду, но вместо ответного предложения сильнее вдавливает кнопку сигнализации на ключах от машины.       Город то ли мёртвый, то ли для мёртвых. Минхо пока что не понял и менять ничего не собирается. Каждый раз при попытке обдумать странные вещи, собрать их в черепушку, как в плетёную корзинку и вытащить по итогу готовый продукт, затылок разрезает огромная циркулярная пила. Иллюзорная, но боль добирается до мозгов искусно по-настоящему.       — Смотри, — Джисон рядом гудит и пыхтит от радости как паровоз, укажи точку назначения он будет там несмотря ни на что.       На углу улицы расположился небольшой музыкальный магазин. Деревянные двери разбухли вокруг замка и не закрываются до конца. Минхо лишь тянет губы в улыбке, позволяет уцепиться за себя, утянуть внутрь.       Дверь под руками младшего поддаётся навстречу, превращает пустующее секунду назад пространство в маленький музей.       Хан делает два шага вперёд и замирает мраморным изваянием. Глядит вокруг с таким блеском в глазах, что Минхо бы начать ревновать к каждой пластинке и диску. Огромные стеллажи содержат в себе всё: от классики до техно. Прямо по центру, под массивным стеклом, проигрыватели разных размеров и качества. Крошки свободного пространства завешаны плакатами каких-то групп и инструкциями по эксплуатации виниловых пластинок.       Ли чуть сжимает ладонь младшего, ободряюще кивает на дальнюю полку и когда Джисон отходит, вдыхает посильнее, чтобы вновь сломаться, чтобы вновь ничего не почувствовать. Наверняка вокруг пахнет как в старых печатных домах: заводским клеем, свежими красками для принтера и глиной. Вдохни один раз — больше не забудешь.       Минхо отходит к ближайшему стенду, забирается руками поглубже, листает упаковку за упаковкой; а в голове шаром покати.       Что-то не так, только вот что?       Даже прямо сейчас, осознавая странность происходящего, всё внутри принимает новую реальность за должную. Никакой паники, страха и удивления. Нечто пригвоздило нервную систему к позвоночнику, содрав с неё нейроны, как ягоды с куста. Видимо, и это — то же самое нечто — мешает до конца осознать происходящее. Минхо уверен, что почти ухватил скользкую правду за хвост, в следующий раз не упустит.       Перебирая запакованные пластинки, краем глаза старший видит множество людей, снующих от полки до полки, переговаривающихся, покупающих и уходящих. Но стоит поднять голову и посмотреть на Джисона, все пропадают, будто и не существуют вовсе. Даже продавец появляется лишь в тот момент, когда Хан направляется к кассе с двумя цветастыми компакт-дисками.       То ли мир дорисовывает окружение сам, то ли сломанный мозг добавляет детали по мере необходимости. А может эти двое работают вместе, поэтому система так нещадно сбоит. Хорошая из них получилась парочка, прямо как Минхо с Джисоном.       — Это новый альбом, — слова льются рекой, — тебе понравится. А второй подаришь отцу, в прошлый раз он слушал эту же группу.       Минхо смотрит на бумажную обложку под тусклым пластиком, как на заморское чудовище, улыбается и кивает на автомате. Лица на бумаге напечатаны тёмно-синими чернилами, Ли видит только извилистые закорючки, складывающиеся в узоры. В упорядоченном хаусе начинают рождаться ужасающие закономерности и больше всего Минхо хочет испугаться. Банально, но зато по живому.       Обратно к машине Джисон почти что летит: представляет, как вручит незамысловатый подарок и обязательно пустится в рассуждения о его содержимом. Двенадцать треков, намотанных на поликарбонатную подложку, обязательны к препарированию.       Хан любит музыку, отдаётся ей, находя в каждом прослушанном треке только ему понятный маленький мир. Ноты не только звук — что-то бо́льшее. Говорят то, что Минхо услышать не в состоянии. Зато старший в состоянии связать счастье в лёгких с улыбкой Джисона и звонким смехом.       — Смотри! — шепчет Хан.       Компакт-диски тут же отправляются в карманы, Джисон сосредотачивается на новом, а значит и мир Минхо движется следом.       Тупиковое ответвление улицы освещается тусклой лампочкой. Свет добирается до асфальта с трудом, поэтому, как Хан заметил в углу двух котов — ещё один вопрос к этому миру.       Ли замирает в нерешительности, встречается с круглыми от возбуждения глазами Джисона, ломается. Вновь глядит на зверюшек, те выжидают с настороженностью.       — Покорми их! — рвения в чужом голосе хватит горы сдвинуть.       Младший, как цирковой клоун засовывает руки в карманы, роется в них будто внутри ещё одна вселенная и вытягивает небольшую упаковку с кошачьей вкусняшкой.       Ли разглядывает шуршащую обёртку с нервной улыбкой. Но вопросов не задаёт: делает два больших шага вперёд, присаживается перед котами и суёт открытый пакетик то одному, то другому. Джисон от увиденного расплывается родительской улыбкой и Минхо отпускает: если Хан улыбается, то всё так и должно быть.       Кошки зубами тянут упаковку на себя, коричневатая субстанция стекает по пальцам, но Ли неотрывно смотрит лишь на Джисона. Пожирает каждый мягкий вдох и выдох, резковатые жесты и родную улыбку.       — Ты испачкался, сейчас принесу салфетки.       Хан удирает ещё до того, как Минхо успевает сформировать в голове подходящую реплику. Почему у Джисона в кармане нашлась кошачья еда, но не оказалось упаковки салфеток очередной вопрос без ответа.       Ли переводит взгляд на пушистых созданий: грязные лапы и хвост, покоцанные уши, скатанная на боках шерсть. Самые обычные, таких ещё сотни и тысячи в каждом городе мира, уличные коты.       — И почему вдруг приспичило их накормить?       Вопрос, заданный вслух, меняет структуру, мир вновь движется по часовой и Джисон с пачкой салфеток возникает рядом, прямо из воздуха, действительно будто в цирке.       — Но ты ведь так любишь котов. Забыл?       Забыл?       Минхо откидывает пустую упаковку в сторону, делает шаг к Джисону, но оказывается только дальше. Младший смотрит как на чужого, в округлённых глазах первые капли слёз. Ли пытается растянуть дрожащие губы в улыбке, собирает правильные слова для ответа и ими же давится. Кашель спазмом схватывает онемевшее горло.       Ли действительно ничего не помнит. Не опишет как выглядит собственное лицо, если кто спросит. Буквы и цифры превращаются в пену, стоит на них посмотреть. Не слышит звуков и не чувствует запахов. Не помнит даже почему вдруг куда-то едет. Зато помнит всё касающееся Джисона. Его любимый цвет, дату рождения, привычки, вкусы в музыке и интересы. Помнит, как давал обещание никогда больше не расстраивать, а значит прямо сейчас Минхо почти что предатель.       — Это ведь ты, Минхо?       Старший обессиленно смотрит на Хана. На его лице страх борется с сомнением. Ли очень хочет подойти ближе: притянуть в объятия, коснуться губами макушки, успокоить. Слова кровью капают с языка.       — Минхо? — Один из котов вместе с шелестящей упаковкой неосторожно прикусывает и большой палец, пробуждает. Ли поворачивается в сторону Джисона и натыкается носом на упаковку влажных салфеток. — Спишь?       — Сплю, — подтверждает Ли.       Кошки слизывают с асфальта упавшие капли и уходят подальше к стене. Минхо на ватных ногах плетётся за младшим.       Может быть, Ли ошибается и этот мир оживает только вокруг Джисона. Вот почему, когда Минхо остаётся один, видит странные картинки, которые от реальности почти не отличены, но удачно притворяются ночными кошмарами. Но, если увиденное минутой ранее, — сон, где тогда сейчас Ли? Вновь не сходится и мигрень в затылке по третьему кругу превращается в циркулярную пилу.       — Я поведу, можешь поспать, — с улыбкой говорит Джисон, когда фары машины приветственно мигают.       — Всё нормально.       Хан хмурится, но ничего не говорит, лишь качает головой из стороны в сторону, усаживаясь на пассажирское сидение. Пока Минхо возится с ключами и ремнём безопасности, младший закидывает салфетки в бардачок, следом летит компакт-диск. Ли гонит подальше навязчивые образы, топит вопросы в карих глазах напротив и старается всеми силами не подавать виду. Завтрашних дней не так много, нельзя тратить их на анализ и самокопание.       Машина трогается с места так плавно, что даже разум не улавливает этот момент.       Может быть, это с Минхо что-то не так.       Джисон выуживает второй диск из карманов и с улыбкой загоняет его в дисковод. Ли вслушивается так тщательно, что от неожиданно громкой усмешки младшего, вздрагивает. О том, какая музыка играет, парень догадывается, только когда напевает Джисон.       — Нравится?       — Ага, ты был прав.       Ложь во спасение ощущается в желудке бомбочкой из горечи. Даже возможность покинуть город, в котором Минхо не хотел задерживаться, не спасает.       Лего-домики заканчиваются так же резко, как и начались: ещё секунду назад Ли смотрел на очередной красный сигнал светофора, и вот уже снова видит безграничные зелёные поля. Джисон глазеет в приоткрытое окно так, будто видит за стеклом совершенно иное.       Старший, не пережёвывая, глотает ещё одну пугающую мысль. Крепче стискивает руль, и вдавливает педаль газа в пол. Стрелке на спидометре давно пора изогнуться в спираль и сломаться, но она лишь продолжает ползти вбок, молча рассказывая, что скорость давно за пределами нормальной. Джисон всё так же не отлипая глядит куда-то за. Пейзаж ползёт настолько медленно, что в дали Минхо замечает блестящую гладь воды.       Как бы сильно Ли не пытался убежать, ничего не выходит.       — Давай свернём к озеру? — тихо предлагает Хан.       Минхо смотрит на блестящий диск вдалеке и не видит даже минимальной тропинки, проложенной любопытными. Бросить машину на обочине и вновь пройтись.       — Читаешь мысли, — отзывается Ли.       Может быть, мир вокруг создан Джисоном, потому что дорога извивается и заворачивает в сторону воды, становясь у́же, порождая на себе ямы, откалывая асфальт на куски. Мир трещит, ломая себя и переделывая, лишь бы угодить солнечному Хану, подарить ещё один повод для улыбки и смеха. Минхо не так далеко ушёл от этого мира, но несмотря на то, что конечная цель одинакова, старший всё больше ощущает себя чужаком.       — Дальше веду я.       Джисон больше не просит, констатирует факт и Ли понимает: лучше уступить. Хан добр, улыбчив и мягок, но только до тех пор, пока готов мириться с ситуацией.       Когда Минхо выбирается из машины, солнце висит в зените будто приклеенное — точно такое же, как перед въездом в туннель. Собственная тень превращается в крохотную точку и исчезает под подошвой.       Джисон вновь в очках, насвистывая всю ту же мелодию, шагает к воде. Ли ступает шаг в шаг, вертит головой по сторонам, но не видит и намёка на кого-то или что-то живое вокруг.       Рядом с водой должно быть прохладно, но, кажется, младший не чувствует дискомфорта. Лишь аккуратно подбирается поближе, срывает травинку, растущую на сыром песке, отправляя её кончик себе в рот. Минхо тоже подбирается ближе, прижимается своим плечом к чужому — молча даря трепещущее сердце; Джисон чуть толкает в ответ — принимает дарованное.       Ночью, когда небо покроется россыпью созвездий, находиться здесь ещё приятнее. Вода сюда явно принесена другими: прозрачная настолько, что на дне виднеются крупные камни. Несмотря на шелестящую от ветра траву, водяное зеркало остаётся нетронутым, словно ветру не хватает сил дотянуться.       Минхо делает небольшой шаг вперёд. К белой подошве прилипают тёмные песчинки, пятки утопают на зыбкой платформе. Солнце белым диском светит над макушкой, отражаясь на дне. Ли вытягивает шею, упирается костяшками пальцев в скользящий песок, вглядывается в воду, желая увидеть собственное отражение.       Тёмные волосы, острый нос, выделяющиеся скулы, впалые щёки, такие же тёмные усталые глаза. Над губой едва заметный шрам, над правым глазом такой же, но гораздо больше и свежее. Белый диск в воде касается макушки, переливаясь, как у святых на иконах.       — Не скучаешь по ним? — интересуется Джисон.       — По кому? — дезориентированный собственным отражением, Минхо позволяет удивлению захватить контроль над голосом.       — По Хёнджину, например.       Ли ещё секунду назад не помнил, как выглядит, так почему вдруг должен помнить другого человека. На подкорке старший осознаёт, что упомянутый ранее — живой человек, он даже что-то значит, но эта информация — доступный максимум.       Шрам над глазом неприятно пощипывает. Минхо касается брови мизинцем, замечая, как на коже остаётся небольшое пятнышко крови. Собственные руки кажутся чужими. Тонкие пальцы мелко подрагивают, а по запястьям, спускаясь вдоль вен, серым узором ползут крохотные уколы шрамов.       — Я не помню кто это, — шепчет Минхо.       Мозги в черепе расходятся на шумные фейерверки, раскалывают голову изнутри как арбуз. Минхо глотает воздух большими порциями, и всё равно задыхается. Воспоминания петлёй сжимаются вокруг горла — злые, за то, что их кто-то посмел забыть.       — Ну же, — агрессивно шепчет в трубку Ли, поглядывая за спину: Джисон появится с минуты на минуту, — помоги достать билеты, верну деньги, как только смогу.       — Ты ведь понимаешь, что отказываю не из-за этого?       — Тогда скажи, чего хочешь взамен.       Хёнджин по ту сторону замолкает, слышен лишь глухой хруст пластика и после нескольких щелчков зажигалки, Хван наконец отвечает:       — Возвращайся, тут без тебя отстой.       Минхо зло поджимает губы, сплёвывает желчь под ноги и убрав трубку от лица вдыхает морозный воздух.       — Я завязал, и ты знаешь. Если нужно только это — забей, сам разберусь.       — Боже ты мой, ладно, — вопит по ту сторону Хван, когда Ли готов сбросить.       Через несколько дней у Минхо на руках билеты на концерт, Джисон пищит ультразвуком, когда видит их. Вместе с ними прилагается небольшое сообщение: «Я приду за должком рано или поздно».       Ли печатает билеты на домашнем принтере, стирает историю звонков и удаляет пришедшее на электронную почту письмо, но прошлое так легко стереть невозможно.       Хёнджин действительно появляется на пороге, чем злит Джисона до слёз. Но больше всего младший обижен на Минхо, потому что он пускает потрёпанного Хвана на кухню и очень долго с ним разговаривает. Через час Хёнджин уходит, а Минхо прячет увесистый свёрток на кухне под раковиной.       И всё же это лучше, чем вновь начать употреблять.