Триптамин

      Мир вокруг дожёвывает собственные правила на десерт, скидывая крошки себе же под ноги, широким шагом ступая дальше. Выстроенный логический домик рушится из-за одного неосторожного слова. Ответ мелькает тут и там, крутит хвостом, как лисица, оставляя подсказки, но подсказки те же крошки — по ним ничего не понять.       Джисон молчаливо сидит под боком. Смотрит сквозь горизонт, лениво ворочая в голове разные картинки, но вслух ими не делится и не поделится до тех пор, пока об этом не попросят. Когда-то вынужденная осторожность теперь приварилась намертво, беря поводок в руки, спасая одного, но уничтожая взамен другого.       — Не держи в себе, — всё же просит Минхо.       Джисон отрывисто вздыхает, прикрывает глаза перед ярким солнцем, раскладывает по полочкам накопившееся. Что не вместится, тем и поделится.       — Чем тебя так разозлило предсказание?       Теперь очередь Ли вздыхать и прятать глаза. Ответить честно, не позволяют швы на губах. Что-то невидимое крутится вокруг и стоит старшему попытаться озвучить вслух ожившие странности, как невидимая рука сжимает вполне видимое человеческое тело.       — Не думаю, что дело в нём, — умалчивать самое важное, но при этом всё равно не соврать: истинный талант Минхо. Джисону подобных отрывков мало, но настаивать не станет. — Что-то, просто не так.       «Что-то» заменить на «мир» это и станет нужным ответом. Только вот дыма без огня не бывает, значит, присутствует в этом уравнении ещё одно звено. Ли в математике не силён, но в этот раз отвечать придётся.       С одной стороны мёртвый мир, с другой кажется живым и это пугает, пробуждает что-то необъяснимо-первородное. На мили вокруг ни души, разве так бывает. Разум устаёт, утягивает вниз. Будто все силы уходят на то, чтобы видеть мир именно в таком совершенном виде. Лишь в те секунды, когда получалось расслабиться, настоящее стремится постучаться со дна.       — Может меня зелёный цвет раздражает, — отшучивается Минхо, срывая травинку. Джисон чуть улыбается, отвлекается от разжёвывания вязкой грусти.       — А мне нравится.       Цепкие пальцы вновь сковывают, не дают вырваться или закрыть глаза. Джисон всегда стремился забраться подальше от людей и шума, хотя порой сам мог имитировать толпу. Минхо не тот, кто загибается без общения, но ради младшего готов на край земли переехать.       — Разве жить в таком месте плохо?       — Если с тобой, то хорошо.       И в сказанном нет и капли желания угодить, лишь необдуманная влюблённая честность. Города вокруг иссыхают в песок, теряя людей и прежнюю значимость, так зачем возвращаться. Чем бы ни был этот мир, Джисон явно в любимчиках. Минхо не против, подарить мир тому, кто для него вечность.       — Идём?       Джисон подымается нехотя, смотрит вдаль ещё несколько секунд, будто прислушивается к чему-то и только потом чуть кивает.       Пледа в машине при возвращении не оказывается, может быть почудился спросонья. Зато предсказание лежит за рулём нетронутое. Всё такое же приторно-красное, только золотая окантовка подтёрлась, въелась в кожу на пальцах.       Джисон ведёт машину молча, в целом, как и всегда, только в этот раз тишина на вкус холодная и металлическая. Каждый вдох лязгает во рту так громко, превращается на выходе в ещё одно ненужное извинение. Хан не злится. Расстроен тем, что исправить не под силу, поэтому извинения бессмысленны. Но Минхо всё равно продолжает протыкать собственный мозг обдуманными по несколько раз фразами. Каждая заканчивается безнадёжно.        — В прошлый раз мы тоже делали так много остановок? — Джисон перестаёт хмуриться, но тело всё ещё в напряжении, попытка неудачная.       — Правда не помнишь? — Минхо улыбается за двоих, строит недовольно-кошачьи рожицы, успокаиваясь лишь в тот момент, когда замечает тающие льдинки в тёмно-карих глазах. — Есть кое-что, думаю, мы успеем.       И впервые за долгое время пейзаж вокруг наконец меняется. Трава становится ниже и тоньше, будто кто-то плеснул растворителем на нарисованный вокруг мир — тает до первых жёлтых песчинок под колёсами. Чем ближе океан, тем ярче сияет Джисон.       Пропавший совсем недавно плед, вытаскивается теперь уже из багажника. Минхо всего секунду жалеет, что тело ничего не чувствует. Мягкий песок наверняка нагрелся солнцем, в ракушках спрятались несуществующие волны, а ветер сохранил на себе каждую водную нотку.       Джисон, с пледом наперевес, шагает по песку и Ли ничего не остаётся кроме как последовать за ним. Сменившееся окружение и мерцающее сердце Хана дарят старшему долгожданное избавление.       Плед оказывается в два раза больше. Правый край норовит завернуться в трубочку, поэтому Джисон закапывает его в песок и лишь после, со счастливым вздохом укладывается на живот. Старший подбирается поближе, ложится зеркально, левой рукой убирая непослушные прядки, щекочущие нос.       — Виды такие, а пялишься на меня, — ворчит младший.       — Мне ты нравишься больше, — вновь тем тоном, из-за которого желудок вьётся нитками.       — Хва-а-атит, — белый флаг, умоляющий о спасении, для Минхо ничего не значит. Джисон прячет покрасневшие уши за ладонями, одновременно укрываясь от любых звуков, Ли избирает другую тактику. Придвигается ближе, оставляя мягкий поцелуй на лбу. — Я тебя сейчас ударю.       — Тогда придётся тебя покусать, — защищается старший.       Джисон вскочив прикладывает обе руки к груди, уязвлённый вид никак не вяжется с покрасневшими ушами и пятнами на шее, Минхо сильнее тянет улыбаться.       В их дуете не принято разбрасываться словами. Хан выражает любовь прикосновениями, поддерживает объятьями, оставляя слова лишь на те минуты, когда сердце готово лопнуть от нетерпения. Ли же предпочитает действовать, прятать оголённые нервы за поступками, вот кому под силу достать с неба луну. Всё всегда начинает Джисон, а заканчивает неминуемо Минхо. И когда обычный ход времени изменяется, два сердца неизбежно трещат в унисон.       — Беги, — угрожающе шепчет Хан, а старший вновь тянет губы в улыбке и не дожидаясь, делает рывок вперёд.       Джисон приземляется на песок со звонким смехом. Песчинки оседают в волосах, прячутся в одежде, селятся в разломах подошвы старых кроссовок. Смятый плед одиноко наблюдает за разворачивающейся картиной в стороне.       — Ну вот, — наиграно тянет Хан, — теперь этот песок с нами навечно.       — А мы значит навечно?       Раскрасневшийся Джисон закатывает глаза, но искорки в них спрятать ему не под силу. Минхо согласен отпустить младшего только в тот момент, когда пересчитает их все.       — Перебарщиваешь, но мне нравится.       Ли и правда разошёлся, чувствуя утекающее сквозь пальцы время. Поэтому так отчаянно торопится догнать всё то, что когда-то не успел сказать или сделать. Потому что уже догадался. Всего лишь боится признаться, растягивая трещащее по швам пространство. Оттягивает момент, когда придётся двигаться дальше.       Джисон забирает первый поцелуй осторожно: едва касается губ, привлекая внимание к себе, отвлекая от внутреннего. За вторым Минхо тянется самостоятельно. Губы у младшего мягкие, а сам он всепрощающий, но требовательный. Ещё немного и Ли рассыплется прахом, рассеется по ветру, чтобы встретить ещё сотни закатов и рассветов.       Грудь изнутри разрывает хрупкими признаниями, но никто не произносит и слова, вдруг не менее ломкая реальность пошатнётся. Но мысли гораздо громче слов и вселенная слышит. Джисон отрывается от старшего, что-то произносит, улыбается, замолкает и вновь говорит.       Минхо ничего не слышит.       Совсем.       Видит, как губы изгибаются в робкой улыбке. Ощущает каждое прикосновение, будто Хан касается не кожи, а костей, проводит вдоль по нервам. Ли жмурится, отклоняется назад, сжимает переносицу, будто это чем-то поможет.       — Очень больно?       — Что?       Солнце щиплет глаза и первые секунды силуэт обеспокоенного Джисона расплывается на помутневшие осколки.       — Плед почти сдуло, — счастья в голосе младшего будто и не бывало.       Мир старательно выдаёт подзатыльники в те секунды, когда Ли позволяет себе поверить. Ничего нельзя изменить. Особенно, когда конечная цель так близка.       Минхо моргает несколько раз и когда зрение возвращается, для правдоподобности касается ладонью макушки.       — Кажется, голову напекло. — Джисон смотрит прямо в глаза, гнёт брови к переносице, будто ожидает в продолжение шутку. Но Ли не шутит, он лжёт. — На секунду всё перед глазами потемнело. Схожу до машины за кепкой.       Лишь когда носки кроссовок касаются асфальта, Минхо оглядывается назад. Джисон с такого расстояния кажется совсем крошечным. Ненастоящим. Выдуманным для того, кому страшно оставаться в одиночестве.       Кепка действительно оказывается в машине. Бесхозно валяется на заднем сидении, подкинутая кем-то другим когда-то давно.       Старший мешкает: вытаскивает прокрутившийся несколько раз диск, возвращает его в коробку и закидывает в бардачок. Руки тянутся к предсказанию. В нём единственные слова, которые не расползаются по швам. Может быть, дело в том, что этой бумаги касался Джисон. Но и дисков он тоже касался, однако Минхо не может разглядеть название как не пытайся.       К тому моменту, когда Ли возвращается к Хану, младший вновь лежит на животе, спрятав глаза за чёлкой. Минхо присаживается рядом, прислушивается к равномерному дыханию, вертит в руках ненужную кепку.       Для этого мира старший — пустое место. Солнце светит сквозь, не согревает и даже не думает нагревать. Вокруг полный штиль и откинув кепку к краю, Ли решает действовать. Если мир вокруг всё слышит, то почему бы не спросить.       Вода не такая, как у озера в траве. Прозрачная, но из-за движения кажется живой.       — Хочу знать, — Минхо замолкает, чувствуя себя последним идиотом, который повадился разговаривать с жидкостью, — почему для Джисона это место так значимо?       Волны охотно накатываются на берег, утаскивают песчинки следом за собой, чтобы потом вновь вернуть их на место. Морская пена оседает на коже ненадолго, тут же тает мелкими каплями.       Старший касается пальцами морского дна, зарывается в песок, натыкаясь на что-то острое и ребристое. Ракушка формой и цветом больше похожа на улитку: закрученный в спираль хвост обернулся вокруг себя три раза и вытянулся кверху, края обломались, но вода сточила острые углы в мягкие изгибы. Полоски тёмно-коричневого цвета расходятся от центра к краям, становясь светлее на несколько тонов.       — Смотри, — Минхо протягивает руку с находкой прямо к чужому лицу, от чего Хан отшатывается, чуть не приземляясь в воду, — она пустая.       Джисона последнее мало успокаивает, но руку он всё равно вытягивает вперёд, хотя выглядит так, будто Ли пытается всунуть ему мёртвую общипанную курицу.       Младший скользит по ребристому покрытию пальцами, вертит бережно вручённое из стороны в сторону, приглядывается внимательно и наконец, со знанием дела, выдаёт:       — Красивая.       Минхо немного пьяный, поэтому так тянет глупо улыбаться с подобной картинки. Если Джисон будет разглядывать каждую ракушку, то Ли согласен хоть всю жизнь проторчать в воде, выуживая разных морских жителей.       Маленькое сокровище почему-то не просто вызывает восхищение, мерещится послесловием от судьбы. Старший тоже бесцельно скитался, пока Хан его не нашёл.       — Заберём с собой. — Джисон только активно кивает — всё ещё занят разглядыванием.       Минхо вытаскивает руку из воды как из костра, оглядывается назад, паникует, когда видит Джисона, отряхивающего плед от назойливого песка.       Картинка не растворяется в памяти, такая же яркая и живая, как несколько секунд назад. Это место для Хана так значимо лишь по одной причине и Ли эта причина до очевидного понятна.       Джисон — любитель глупых романтических фильмов и сериалов, в один день сказал, что тоже так хочет. Так — это сорваться с насиженного места в пустоту, ехать пока не найдёшь то, что успокоит сердце. Это была их первая поездка с начала отношений. Купили билеты до Пусана: почти две ночи к ряду бродили по городу, ночевали в песке и оставили последние деньги в прибрежных лавках с едой и сувенирами.       Тоска сдавливает грудь с такой силой, что рёбра ломаются до осколков. Они протыкают лёгкие, заливая внутренности кровью. Голова теперь кружится по-настоящему. Как Минхо забыл этот момент? Как не узнал пляж?       Но что ещё важнее — почему показанное уцелело. От увиденного дыра в груди становится меньше, картинка со щелчком встаёт на нужное в памяти место.       В поисках ответов, мир приводит на пляж. Показывает и снова принимается наблюдать. Минхо впервые не сопротивляется миру — сам идёт на контакт.       Что если мир на самом деле не враг.       — Минхо? — Джисон стоит всего в нескольких шагах от воды, глядит с не озвученными вопросами на губах. — Идём?       Ли ещё раз оглядывает водную гладь. Принимает взвешенное решение. Забирает потяжелевший от песка плед и идёт обратно к машине. На том месте, где красным пятном горело предсказание, теперь лежит ракушка, которую ещё в прошлой жизни Минхо вытащил из воды.       Всё ещё беззвучный мир отказывается возвращать то, что забрал, но охотно указывает на маленькие детали. Стёкла машины побиты в нескольких местах, трещинки-паутинки расползлись от угла к углу, плёнка едва сдерживает хрупкую реальность вместе. Бампер располосован царапинами разной глубины и длины, словно огромный хищник скрежетал по металлу когтями. Треснутый в центре руль плохо прокручивается вправо, а у переднего пассажирского сидения с корнем выдран ремень безопасности.       Джисон тоже выглядит потасканным. В волосах осела крошка металлического цвета, под глазами залегли тёмные круги от долгих бессонных ночей и постоянных переживаний. У виска запёкшаяся сукровица, а светлый джемпер перемазан пылью, кровью и начинён осколками разных размеров. При каждом движении младший звенит погремушкой. Удивительно, как удавалось подобное игнорировать.       В зеркале заднего вида Минхо теперь видит и собственное отражение, по состоянию ничем не лучше водителя, может быть, даже хуже. Разбитая губа и рассечённая бровь — без швов не обойтись. Голове, кажется, тоже досталось, волосы на затылке слиплись в единое целое. Руки, оттенка свёклы, сбивают больше всего. Под ногтями скопилось так много засохшей крови, будто Ли купался в ней.       — Останавливаться не будем, — хрипит Джисон, — времени больше нет.       Спорить почему-то не хочется.       Минхо знает — всё вокруг не настоящее, но всё равно существует. Разница только в том, что теперь найти границы реальности проще: мир больше не собирается скрываться. Организм давно не реагирует, страху следовало вцепиться в горло и выжать хотя бы испуганный писк. Сердце тонет не только в собственной крови, но и жалости к тому, что всё ещё не поддаётся объяснению.       Солнце движется вслед за машиной, заглядывает внутрь салона и Минхо замечает, как Джисон улыбается — последний подарок от угасающей хрупкой вечности. Тени ползут по чужому лицу, вырисовывают контуры, прячут кровавые разводы и пятна. Тянут губы в улыбке, прокладывают морщинки у глаз, дарят звуки и запахи.       Мягкий и тактильный Хан, льнёт ближе, одной улыбкой дарит покой и надежду на хороший исход. Вот почему Ли смог завязать с наркотиками — нашёл то, от чего стал зависим в разы. Рядом с Джисоном тёплое чувство эйфории разъедает страхи и переживания как белизна. Ни одна таблетка экстази не доводила до подобного.       Порой загибаясь от боли, Минхо интересовался у пустоты, где тот момент, когда он свернул не туда. Знакомство с Хёнджином стало отправной точкой; только из-за наркотиков они узнали друг друга. Или следовало винить Имуги; если бы не переезд Ли не начал употреблять.       Но ответ с самого начала находился под самым носом. Стоит винить лишь самого себя. Каждое решение и поступок привели к тому, что случилось.       Но если всё это стоило пройти ради того, чтобы обрести Джисона, то это тянет на счастливый конец.       Машина тормозит неожиданно и Минхо едва пискнув, чуть не встречается с лобовым стеклом носом. Впереди снова обрыв и перекинутый через него мост, только теперь вдалеке виднеется лес непривычного изумрудного цвета.       Джисон, сильно вымотанный, из машины выбирается неохотно. Забирается на капот с ногами, упирается подбородком в колени, молчаливо выжидает, когда Ли соберётся по частичкам, чтобы вновь раствориться.       — Что дальше?       — Туда. — Хан кивает на мост, отворачивается, когда Минхо подходит поближе. — Тебе.       — А ты?       Джисон усмехается и всё же подымает взгляд к солнцу. От тёмно-карего пигмента совсем ничего не осталось, чёрные зрачки на посеревшей радужке кажутся неправильными, мёртвыми. Мир вокруг с каждой секундой тускнеет и исчезает.       — Ты ведь всё вспомнил — меня, себя, Хёнджина, всю небольшую жизнь. — Минхо отступает на шаг назад, будто собирается бежать, но мёртвый взгляд держит цепко. — А самое главное всё ещё отвергаешь. Боишься?       — Джисон…       — Ты уж прости — но времени нет.       Хан наклоняется вперёд, хватает Ли за руку и притягивает к себе. Силы в этом действии совсем не ощущается, но оттолкнуть или выбраться из объятий не получается. Тело тяжёлое, а движения вязкие. Первая нотка паники пробивает затылок, вторая цепью связывает запястья, третья запускает сердце в последний раз.       — Смотри.       Минхо прячет увесистый свёрток наркотика под раковиной, показывает Хёнджину и когда Хван убеждён в безопасности, под неодобрительный взгляд Джисона покидает квартиру.       Весь оставшийся вечер Хан не разговаривает, терпеливо поджидает ночь и с фонариком на телефоне обыскивает каждый угол. Находит искомое почти сразу — не дурак, сам делал закладки ещё в начале, прятать умеет неплохо, находить тем более. Грудь сдавливает от обиды и слёз, но младший лишь молча садится на пол, ждёт пока отпустит. Выжидать и терпеть у него тоже получается лучше многих, только так и выжил.       Но обида не уходит, становится сильнее с каждым новым вдохом и выдохом, крепнет в позвоночнике, зудит, заставляет действовать. Смыть порошок в унитаз, позвонить куда надо и пусть Хван катится на последний круг ада. Придумать уверенную ложь о том, как увесистый свёрток попал в квартиру, вымолить Минхо и забыть как страшный сон.       Джисон понимает, почему Ли согласился прикрыть Хёнджина: их связывает не только совместное употребление — Минхо тот, кто прикрывал и часто рисковал, чтобы помочь Хвану прийти туда, где он совсем недавно блистал. Между ними эта связь называется дружбой. Джисон понимает, но не принимает. Старший готов рискнуть наладившейся жизнью.       Наркотик остаётся на том же месте, Джисон ничего не говорит. Проглатывает жгучие слёзы, игнорирует опасения, продолжает жить дальше. Минхо тоже молчит, лишь иногда зависает в мыслях надолго, ждёт, уверенный в том, что и в этот раз ничего не случится.       Спустя четырнадцать дней первым не выдерживает Джисон:       — Ещё неделя, и избавься от того, что Хван принёс. — Минхо сжимает ложку до побелевших костяшек. — Если он попадётся, к нам придут первым делом, достаточно проверить историю звонков и записи с камер вокруг дома.       — Всю квартиру перерыл или нашёл сразу? — из-за грубого тона младший моментально замолкает, смотрит на Ли растерявшись. — Может сам тогда в отделение позвонишь, чего тянуть?       Джисон верит, что Минхо тоже страшно, вот и защищается, чем может — агрессией. Нападает первый, потому что этому научили. Они ведь оба состоят на учёте как бывшие наркоманы, достаточно позвонить их лечащему врачу и получить выписки с точными датами. Никто даже разбираться не станет, упекут, потому что дело нужно закрыть. Ведь именно на такой разрушившейся империи Хёнджин когда-то построил свою, а теперь и на его костях будут плясать следующие в этой цепочке юзеры.       — Минхо, — неожиданное осознание пришибает обратно к реальности, — неужели ты ему всё ещё доверяешь?       Ли морщится, откидывает ложку в раковину, звон бултыхается в тишине как утопающий.       — Какая вообще теперь разница?       Для Джисона разница есть. Верить тому, кто прямо в лицо заявил о недоверии и опасениях — в этом не просто отсутствует логика, не прослеживается даже банальный инстинкт самосохранения. Хёнджин дёргает за ниточки, а Минхо верит, в самостоятельность принятых решений.       Перепалку прерывает звонок, старший выдыхает, когда узнаёт номер, Джисон же напрягается — в тишине мелодия кажется громом.       — Хёнджин, какого чёрта так долго?       — И тебе привет, Минхо. — Голос Хвана искажён потрескивающими помехами, вероятно звонит с тех древних автоматов, коих на весь город осталось едва больше десяти штук. — Как жизнь?       — Когда заберёшь порох?       — Минхо-Минхо. А ты знал, что всё начало рушиться с тех пор, как ты ушёл? — С каждым словом, вылетающим из динамиков телефона, Джисон осознаёт — буря мимо проходить не собирается. — А я всё ждал. Думал: наиграешься и вернёшься.       Хан стискивает зубы с такой силой, что скулы сжимает судорогой. Нет смысла дослушивать, дураку ясно что происходит. Джисон натягивает кеды и только потом скидывает в спортивную сумку первые попавшиеся вещи. Все деньги на карточке, а налички хватит едва на пару дней.       Когда младший влетает на кухню, Минхо всё ещё стоит мраморным изваянием прямо по центру. Вслушивается, ждёт, желая убедить сам себя в том, что его жизнь не разрушена уже трижды. Джисону бы бросить всё прямо сейчас, один он сможет спастись.       — Было весело, Минхо. Позволь дать совет напоследок: не приходи сегодня домой.       Гудки, оповещающие об окончании звонка, становятся прощальным эмбиентом для двух жизней, которые связались вместе полтора года назад. Чем пахнет хрупкая вечность?       Где-то вдалеке мерещится вой сирены и Минхо постепенно оживает. Глядит потерянно на Джисона. На того, кого должен защищать, а выходит опять наоборот.       — Времени нет, быстрее.       Ли кажется, что он двигается, как муха в мёде. Джисон всучивает упаковку с масками в трясущиеся руки старшего, оглядывает квартиру в последний раз, в скором времени тут всё будет верх дном.        Минхо выныривает из собственной памяти с немым криком на губах. Тело сотрясается от безмолвных рыданий, Джисон держит крепко, не позволяет осесть на землю.       — Я не хочу, — умоляет Минхо, — не хочу.       — Расскажи, что случилось. Необязательно смотреть, чтобы вспомнить.       Ли так устал. От вечных загадок, кружившихся вокруг. От странных реплик, которые в теории могут ничего не значить. От вопросов без ответов. От всего.       Сердце вновь бьётся, гонит через себя оставшееся. Память в крови острыми иголками пронзает мягкие ткани, причиняя нестерпимые страдания.       — Мне так больно.       — А почему? — Минхо не помнит, но ответ так близко, прямо под ладонями, нужно только взглянуть. — Порой правда страшнее, верно?       Ли отшатывается, закрывает уши ладонями, но чужой голос звучит прямо в мозгу, а закрытые глаза не спасают от надвигающихся видений. Есть вещи, от которых невозможно уйти или спрятаться, но если их принять, то станет чуточку легче.       — Я… Нет, мы… — Минхо внимательно вглядывается в парня перед ним. Джисон улыбается будто ничего не происходит, вновь тянет коленки к груди, смотрит с интересом, как на подопытную крысу. — Ты ведь тоже не настоящий? Как и этот мир.       Улыбка становится шире, нарастающий вой в голове громче.       — Ответь на мой вопрос — а я на твой. Что с тобой случилось, Минхо?       Ли не хочет отвечать. Плевать что мир вокруг такой странный и неправильно собранный, лучше вернуть всё обратно. Сесть в машину и ехать по вечным полям вперёд. Старший касается виска большими пальцами, густая кровь сочится из свежей раны, словно кто-то только что сделал надрез.       В какой-то момент машину останавливают патрульные за превышение скорости. Джисон слишком торопится покинуть Сеул. Планирует избавиться от машины в первом попавшемся поле и пересесть на безопасный транспорт. Документы проверяют подозрительно долго, а когда на обочину сворачивает ещё одна машина с мигалками, Хан вдавливает педаль в пол так резко, что едва удерживает управление.       На выезде их уже ждут. В попытке оторваться, младший вылетает на встречную полосу. Их машину цепляет краем, на заднем бампере ничего кроме вмятины; удар приходится на переднюю часть. Машина носом цепляет асфальт, летит бесконтрольно вперёд.       Придя в себя, Минхо тянется к Джисону. Недостаёт несколько миллиметров до его ремня безопасности. Из-за неотрегулированного кресла, оно намертво пережимает горло. Вокруг нет ничего: ни звуков, ни запахов, только собственное сердце стучит в висках.       Осколками усыпан каждый сантиметр пространства. Ли вытаскивает один из ладони. Висок, вероятно, рассекло от удара, но крови так много, что в этом приходится засомневаться. Правый глаз едва видит и Минхо с новой силой пытается дотянуться до Джисона.       Убедиться, что Джисон дышит, больше не нужно. Осмотреться вокруг не получается, ноги зажаты под листами металла: передняя панель искорёжилась настолько, что без посторонней помощи не выбраться.       Минхо устало моргает, на небе солнце в зените, сквозь потрескавшееся стекло видно плохо.       — Я, — слова даются с трудом, горло неприятно саднит, — мёртв?       Мир от смертельного заклинания оживает. Нагоняет упущенное: прячет солнце за облаками, доносит шум дороги и запах свежескошенной травы — последнее, что запомнил умирающий разум, но не смог показать.       — Би-и-инго!       — А ты? Я видел, как…       — Я — это ты, а ты — это я. Проще говоря, ты меня выдумал.       Джисон морщится от боли будто живой, Минхо давит в себе порыв прикоснуться, логика кричит об обратном. Разве все это может быть выдуманным, действительно не настоящим?       — Иди, тебе на ту сторону, от этого мира скоро ничего не останется.       Пространство вокруг и правда прощается. Цвета тускнеют и исчезают, едва вернувшиеся запахи и шум вновь пропадают. Даже Джисон, казалось, тает как флёр: от цвета в глазах одна иллюзия, от узнаваемых черт и голоса только память.       Минхо шагает неохотно, всё ещё с трудом верит в случившееся. Но с утихнувшим сердцем, замолкают эмоции. Тело — лишь оболочка, таким гораздо легче управлять.       Мост раскинулся над обрывом, внизу кромешная тьма.       Напоследок Ли оборачивается, с той стороны нет ничего.