Эта счастливая жизнь

Володю разбудили поцелуи - мягкие, нежные, настойчивые. - Вставай-вставай, любовь моя,- шептал Юра, целуя его подбородок, шею, проводя губами по ключице. Володя только потянулся с ленивым удовольствием, но, едва успел крепко прижать к себе Юру, как резко перевернулся, ловко опрокидывая того на спину. Он накрыл его сверху, заставляя утонуть в жарком взгляде. -Доброе утро, -выдохнул он, прежде чем прижаться к его губам жадным, глубоким поцелуем. Юра отвечал ему с не меньшей страстью, обхватывая его за плечи, зарываясь пальцами в густые волосы и притягивая ближе. Володя перехватил его руку, переплел пальцы и прижал к постели. Свободной он жадно гладил его грудь и живот, спускался ниже на бедро. Юра таял от его прикосновений - с губ срывались тихие стоны-выдохи, тело отзывалось жаром, в голове шумело, мысли пропали... Но внезапно вспышкой принесло: "Они же в доме не одни". - Володь... - прошептал он, запыхавшись. - Володь подожди. Володя с неохотой оторвался от его шеи: - Ммм...Что такое? -Володь, мы же не одни, там внизу твоя мама и... В глазах Володи мелькнула хитрая искорка. -Значит мы будем делать это тихо,- прошептал он, касаясь губами его уха. Юра едва не рассмеялся. Тихо? С Володей? С ним тихим Юра быть не умел. Это было невозможной задачей. Вернее, в самом начале он еще мог сдерживаться, но потом... Потом все сносило - контроль, мысли и громкость. - Ну Володь... - он попытался вложить в голос хоть каплю серьезности. Володю это немного отрезвило - заниматься сексом когда в одном доме находятся другие люди было не очень комфортно. Тем более родная мать. Он шумно выдохнул, утыкаясь лбом в Юрино плечо. - И что прикажешь с этим делать? - простонал он и потерся своей внушительной эрекцией о его ногу, животом ощущая такую же реакцию и у него. Юра хихикнул, чувствуя насколько серьёзная ситуация. - Холодный душ, - предложил он, едва сдерживая смех. - Холодный душ значит?.. - прищурился Володя. - Сейчас я тебе покажу холодный душ! В следующий момент он с хищной улыбкой принялся безжалостно щекотать его. Юра вскрикнул и тут же залился звонким смехом, корчась и отбиваясь. - Ой, ну все-все! - он пытался отдышаться, хватая Володю за руки. - Я сдаюсь, сдаюсь! - Угу! - Володя ухмыльнулся, но все же ослабил хватку. Юра быстро воспользовался моментом: поймал его лицо ладонями, чмокнул в нос и, касаясь губами его губ, прошептал: - Вечером. Обещаю. Володя фыркнул, провел пальцами по его щеке и, наконец, отступил, поднимаясь с кровати. - Вечером ты не отвертишься, - предупредил он с улыбкой. Юра только игриво улыбнулся в ответ. Быстро натянув спортивные костюмы они вместе спустились вниз и, пожелав Валентине Петровне доброго утра, Юра и Володя отправились на пробежку. Свежий, холодный воздух бодрил и они сегодня задержались на маршруте чуть дольше обычного. — Ну скучно мне без Герды, — в который раз пожаловался Юра, ускоряя шаг. Володя усмехнулся, выравниваясь с ним. — А мне, думаешь, не скучно? — Так вот бы она сейчас неслась впереди, оборачивалась через каждые пять секунд и подгоняла нас! — Юра на секунду замедлился, театрально развёл руками, а потом снова прибавил шаг. Володя кивнул. Он тоже скучал по Герде. Соседка Марта, у которой они оставили собаку, вчера писала, что та чувствует себя прекрасно, но скучает по хозяевам. Особенно когда идёт с прогулки — по привычке бежит к своему дому, а потом грустно оглядывается. — Хорошо, что у Марты с мужем тоже есть собака, — сказал Володя, сбавляя темп. — Не так одиноко ей будет. Их соседи животных любили. У них самих был толстенький добродушный лабрадор и они с радостью согласились присмотреть за Гердой две недели. — Ага, Герда хоть с их лабрадором играет. — Юра потянулся, слегка запыхавшись. А вот Валентина Петровна очень скучала по Герде. Она присматривала за ней целый год и сильно привязалась к этому жизнерадостному созданию. Володя только в мае забрал собаку к ним в Германию. У них с Юрой все складывалось замечательно, да и после операции маме было бы тяжеловато с энергичной Гердой. Добежав до конца маршрута, они направились обратно, а дома, как и вчера, их уже ждал накрытый к завтраку стол на кухне. Горка горячих аппетитных сырников, омлет с зеленью и сыром и ароматный чай. — Набегались, мальчики? — улыбнулась Валентина Петровна, стоило им появиться на кухне. - Что-то сегодня вы долго. - Утро хорошее, - ответил Володя, целуя её в щеку. Приняв душ и переодевшись они сели за стол, а после завтрака Юра, как всегда, усадил Володю за учебник. — Читай, я слушаю, — велел он, устраиваясь в кресле с чашкой кофе. Володя хмыкнул, раскрыл учебник и начал. Немецкий был сложен, но Юра не давал поблажек. Поправлял произношение, требовал повторять слова по несколько раз, заставлял переводить без словаря. В какой-то момент Юра постучал пальцем по странице учебника. — Переведи пока этот текст, а мне нужно немножко поработать, — задумчиво сказал он и шустро умчался наверх. Через несколько минут из кабинета на втором этаже разлилась музыка — нежная, лёгкая, почти невесомая. То лилась плавно, то обрывалась, один и тот же фрагмент звучал по-разному, будто Юра искал в нём идеальное звучание. — Пишет? — Валентина Петровна поставила перед Володей свежезаваренный чай. — Ага, — улыбнулся он, записывая переводимый текст в тетрадь. — Опять настигло вдохновение. — Вот талантливый мальчишка, — с улыбкой сказала она и сама ушла заниматься делами. А музыка всё не смолкала, заполняя весь дом. К обеду позвонила Маша, напомнила, что ждёт их к трём. Володя закрыл книги, отложил тетрадь и направился наверх, в кабинет. Юра, как и ожидалось, сидел за пианино, со слегка взъерошенными волосами, с нотной тетрадью на коленях. Пальцы быстро записывали новые аккорды, и он едва заметил, как Володя вошёл. — Юр, — тихо позвал Володя. Тот поднял голову, но мысли явно ещё витали в музыке. — А? — Маша ждёт нас к трём. Надо собираться. Да и подарок для Толи мы хотели купить. — Да-да, я сейчас. Ещё немного, только отрывок допишу... Володя покачал головой, подошёл к нему сзади и мягко положил руки на плечи. — Уверен, солнце моё? — он слегка наклонился. — А как же вдохновение? Маша поймёт, если мы придем завтра. Юра усмехнулся и запрокинул голову, глядя на него снизу вверх. —Вот ещё! Вдохновение никуда не денется. Я уже слышу всю композицию, знаю, как её завершить. Основную часть я записал, останется только потом внести последние правки и все. Володя спорить не стал — он знал, что если Юра говорит так уверенно, значит его он уже написал всю композицию в голове. Они не спеша собрались, проверили взяли ли все подарки и гостинцы и через час они уже выехали в город. Перед встречей с Машей заехали в книжный. Две книги Хокинга нашли быстро и теперь можно спокойно ехать в гости. *** Маша открыла дверь почти мгновенно, будто уже стояла за ней в ожидании. — Ну, наконец-то! — воскликнула она, радостно хлопнув в ладоши. — Сидорова! — Юра шагнул вперёд, обнял её крепко и чмокнул в щёку. — Конев! — подхватила она в тон, отвечая таким же теплым объятием. — Эй, а меня? — деланно возмутился Володя, сложив руки на груди. — Вот ведь обидчивый! — Маша театрально закатила глаза, но тут же бросилась к нему, осыпая щеки звонкими поцелуями. Володя рассмеялся и сжал её в крепких объятиях. — А ты всё такая же, — улыбнулся он, отстраняясь. — И выглядишь потрясающе. — Да ладно вам! — Маша махнула рукой, но румянец предательски выдал её. — Ну что вы на пороге стоите? Проходите скорее! Юра и Володя скинули верхнюю одежду, оставив на вешалке, разулись и, вручив Маше пакеты, направились в кухню. — Ого, сколько всего! — Маша заглянула в пакеты. Для Маши они привезли шерстяной палантин из натуральной шерсти с вышитыми цветами — лёгкий, но тёплый, идеально подходящий к её стилю и набор средств для ухода за кожей - она давно такой хотела. В пакетах еще были несколько сортов редкого чая из небольшого немецкого чайного дома с необычными сочетаниями вкусов, две бутылки настоящего немецкого Рислинга, несколько плиток дорогого шоколада и других сладостей. Диск с автографами любимой немецкой рок-группы для Димы и Хокинг, которого они купили только что, для Толи. Для мальчишек ещё оставалось ещё несколько сюрпризов, которые Маша тут же унесла к ним в комнату. Да, последние три месяца Толя жил у Маши... *** Накормив мужчин своим фирменным борщом, который они осыпали искренними комплиментами, Маша собрала со стола, а потом с улыбкой предложила перебраться в гостиную. — Всё-таки борщ у тебя — произведение искусства, — Володя с благодарностью вздохнул, нехотя покидая уют кухни. — Радуйтесь, что я вас люблю, — усмехнулась Маша, вручая ему бутылку подаренного вина и бокалы. Юре досталась ваза с фруктами — сочные яблоки, груши и виноград. Пока они устраивались в гостиной, Маша быстро нарезала сыр, выложила в маленькую вазочку оливки, прихватила плитку шоколада и отправилась к ним. Там негромко работал телевизор, настроенный на музыкальный канал, наполняя комнату старыми, знакомыми мелодиями. Володя уже разливал вино, а Юра, устроившись в кресле, с интересом смотрел клипы, держа в руках пульт. — Вот что значит музыкант, — с улыбкой заметила Маша, раскладывая закуски на столике. — Ни минуты без музыки. — Это да, — кивнул Володя, передавая ей бокал. — У нас дома тишины не бывает. Юра, будто не слыша их, продолжал смотреть экран. — О, песни нашей молодости! — воскликнула Маша, узнавая одну из песен. — Сколько нам тогда было? Лет двадцать семь? Володя согласно кивнул, а Юра, слегка нахмурившись, задумался. — А я даже не знаю, — протянул он. — Я же тогда жил в Германии. Кстати, надо купить пару дисков, интересно, что вы тогда слушали. Они чокнулись бокалами, тепло улыбаясь друг другу. Вино оказалось лёгким и вкусным, с тонким фруктовым ароматом. Володя взглянул на Машу поверх бокала. — Ну, Маш, давай рассказывай. Ты ведь не просто так нас позвала? Маша медленно повертела бокал в руках, сделала ещё один глоток, будто собираясь с мыслями. — Я хочу познакомить вас с Андреем, — наконец выдохнула она. В комнате на секунду стало чуть тише, словно даже телевизор приглушил звук. Володя вопросительно поднял брови, Юра перевёл на неё внимательный взгляд. Этот вечер обещал стать интересным... *** Это случилось летом. В тот вечер, поздно, когда солнце уже спряталось за горизонтом, Маша позвонила им по скайпу. Она плакала. — Они расстались, — выдохнула она сквозь слёзы. — Толя бросил Диму. — Как это бросил? — Юра нахмурился, переглядываясь с Володей. — Просто так. Без объяснений. Сказал, что всё. Что им конец. На том конце связи было слышно, как она шумно втягивает воздух, пытаясь успокоиться. — Но ты же хотела, чтобы они расстались, — осторожно заметил Володя. Маша всхлипнула. — Да, но… — она сжала губы, будто пытаясь удержать новые слёзы. — Я уже смирилась с тем, что мой Дима не такой, как я думала. Я… я даже к Толе привыкла. Хороший он парень, добрый. А тут… Дима сходил с ума. Он звонил Толе днём и ночью, но тот не отвечал. Телефон был выключен. Он приходил к нему домой, караулил у подъезда, расспрашивал друзей, но Толя будто исчез. Маша боялась. Она знала, что у Димы на руках были старые шрамы, знала, на что он способен в отчаянии. Она позвонила Володе и попросила поговорить с ним. Разговор был тяжёлым. Дима выглядел так, будто его лишили воздуха. Глаза потемнели от бессонницы, плечи опущены, руки дрожат. — Я не понимаю, — выдохнул он, смотря в пустоту. — Почему? Что случилось? Где он? Он жив вообще?.. Володя пытался внушить ему надежду, Юра тоже присоединился. Вдвоём они немного расшевелили его, заставили хотя бы выйти на свет, пообещали быть рядом. — Если будет совсем плохо — звони, ясно? В любое время. Дима молча кивнул. А через две недели Толя нашёлся. Маша просто проходила мимо его дома, когда увидела его. Толя шёл медленно, словно каждое движение причиняло ему боль. В руках он нёс мусорные пакеты. Они характерно звякали — пустые бутылки внутри сталкивались друг с другом. Сначала она не поверила своим глазам. Но когда он поднял голову и посмотрел на неё — тихо, без эмоций, просто кивнул в знак приветствия — у неё перехватило дыхание. Синяки. Лицо, шея, руки, даже скулы — всё в синяках. Одни уже начинали желтеть, другие отливали багряной чернотой. Они были повсюду. — Господи, Толя… — выдохнула она, не в силах сдержать дрожь в голосе. Он напрягся, сжал пальцы на пакетах, будто собирался обойти её, исчезнуть снова. Но Маша уже знала, что не позволит ему просто так уйти. — Толя… Боже мой, Толя! Кто это сделал?!— голос Маши дрожал от ужаса и гнева. Он попытался пройти мимо, отвести глаза, ссутулившись, будто надеясь стать невидимым. Но она не позволила. Осторожно, как будто боялась причинить боль, коснулась его плеча, провела пальцами по синякам на ключице. — Никто… Простите, Мария Сергеевна. Мне надо… — глухо пробормотал он, стараясь отвести взгляд, лицо напряжённое, глаза — пустые. — Как это "никто"? Тебе в больницу надо, Толя, на тебе же живого места нет! Кто это сделал?! Где твой отец вообще?! Слово "отец" резануло воздух, как нож. Он вздрогнул — всем телом, будто ударили снова. Пакеты с бутылками выпали из его рук, ударились о землю, звонко звякнули и покатились. Толя закрыл лицо ладонями и зарыдал. Глухо, беззвучно сначала, а потом с судорожным всхлипом, словно прорывалась вся боль, всё, что он держал в себе все эти дни. И тогда Маша всё поняла. Без лишних слов она обняла его, осторожно, но крепко, прижимая к себе, как собственного сына. Чувствуя, как он дрожит, как горячие слёзы текут по её шее, как обвисают у него плечи, она только повторяла тихо, убаюкивающе: — Тшшш… Всё хорошо… Ты в безопасности… Всё хорошо… Она не дала ему идти домой. Он не сопротивлялся. Он просто шёл рядом, опустив голову, как сломленный, затравленный щенок, цепляясь за её ладонь. К счастью, дорога была короткой. Димы дома не было, и она с облегчением закрыла за ними дверь. Толя опустился на диван, будто больше не мог держаться на ногах. Маша мигом сбегала на кухню, принесла стакан воды, нашла аптечку. Накапала успокоительное, села рядом. — Выпей. Пожалуйста. Он подчинился молча. Руки дрожали, и она сама поднесла стакан к его губам. — Сними футболку, — сказала мягко, почти шёпотом. — Я просто посмотрю. Хорошо? Он колебался, но кивнул. Поднял ткань, медленно, неуклюже. Синяки покрывали грудь и спину — от багровых пятен до синеватых, почти чёрных. Кое-где кожа была натёрта, видно, от ударов ремнём. Маша зажмурилась на мгновение, чтобы не расплакаться, чтобы не выдать, как ей страшно и больно смотреть на это. Но потом, собравшись, аккуратно начала мазать побитое тело заживляющей мазью, стараясь не причинить боли. Он говорил негромко, сбивчиво, словно сам не верил в то, что рассказывает. — Он узнал… О нас. Про Диму. Я… Я не специально. Просто… ему рассказали. Сначала молчал. А потом… Он запнулся, сжал кулаки. — Он сказал, что это позор. Что "таких" нужно выбивать. Выжигать. Сначала кричал. Потом… просто начал бить. Я не мог уйти. Не было куда… Маша тихо сидела рядом, обнимая его за плечи. Она больше не говорила ни слова — только слушала сбивчивый рассказ мальчика. "Добрые" бабушки с первого этажа, вечно дежурящие у подъезда, словно часовые, не пропустили ни одной мелочи. И когда Дима после выпускного, под утро, проводил Толю домой, а тот подумав, что никто не видит, осторожно поцеловал его — именно они стали свидетелями этой хрупкой, невинной близости. На следующий день их пересказ обрастал новыми подробностями: "прямо у подъезда!, без стыда и совести!, разврат какой!" — и, конечно, всё это оказалось на ушах у отца. Когда тот вызвал Толю на разговор, дома повисла гнетущая тишина. — Это правда? — спросил отец, глядя на сына глазами, в которых уже пылала злость. Толя молчал. Затем — кивнул. Не стал врать. Не смог. Удар пришёл сразу. Глухой, с хрустом — по лицу. Распухла губа, кровь тонкой струйкой потекла по подбородку. — С кем?! С КЕМ ТЫ ЭТО ДЕЛАЛ?! — отец кричал так, что дрожали стёкла. — Я ему шею сверну, если узнаю! Ты понял меня?! Толя стоял в углу, вжавшись спиной в холодную стену, как загнанное животное. Плечи подрагивали, слёзы текли по щекам беззвучно. Но он не произнёс ни слова. Только внутри всё клокотало: от страха, боли, жалости к себе — и безумной тревоги за Диму. В ту же ночь он написал ему короткое сообщение: "Извини. Всё кончено." И только успел нажать "отправить" — отец вырвал телефон из рук и швырнул об стену. Тот разлетелся, как жизнь Толи — на острые, беспомощные осколки. На следующий день отец взял отпуск. И начался кошмар. Водка лилась рекой. Руки — тяжелые, с венами от напряжения, сжимались в кулаки. Каждое слово было ядом: "Ты — ошибка. Грязь. Мерзость. Всех таких нужно стереть с лица земли. Ты больной. Тебя надо лечить. Бить. Переделывать." А если Толя осмеливался что-то сказать — отец зверел. В глазах появлялась безумная вспышка, и он бросался на сына, как хищник. Месяц прошёл в запертой клетке. Из дома Толя вышел только дважды — выносить мусор. И именно в один из этих редких моментов его увидела Маша. Сейчас она обнимала плачущего мальчика, прижимала к себе, гладила по спине, по спутанным волосам, и впервые за долгое время он не отстранился. У Маши на глазах тоже стояли слёзы, но внутри бушевал ураган. "Как он мог… как рука у него поднялась?!" — Маша сжимала зубы, сдерживая крик. И тогда, всё решилось. — Ты будешь жить у меня, слышишь? Всё. Этот "отец" тебя больше не тронет. Толя пробормотал что-то, пытался отказаться, бледнея от неловкости и страха — но Маша уже держала его за руку. — Нет, Толя. Это не обсуждается. Они пошли к нему домой, за вещами. И Маша шагала, как в бой. Готовая в любой момент встать между ним и этой тенью отца. Потому что больше она никому не позволит причинить ему боль. Конечно, не обошлось без скандала. Когда Андрей, отец Толи, увидел его с сумкой и Машу в прихожей, в нём словно взорвался вулкан. — Ты что, совсем с катушек слетел?! — прорычал он, глаза налились кровью. — С вещами? Куда ты собрался, щенок?! — Он уходит, — твёрдо сказала Маша, встав между ними, словно щит. — Навсегда. — Ах ты, стерва хренова! Задурила пацану мозги?! — Андрей сделал шаг к сыну, рука его резко взметнулась. Но удар так и не пришёлся по цели. Маша молниеносно перехватила его запястье — её глаза сверкнули почти безумным гневом. — Только попробуй! Коснёшься его — сам на пол упадёшь. Понял меня, урод?! В это время Толя, дрожащими руками, судорожно закидывал вещи в сумку. Куртка, пара футболок, документы, книги — ничего лишнего. Только самое нужное, только то, с чем можно убежать. Уже на пороге, когда Маша выводила его из этого проклятого дома, донеслось последнее: — Ноги твоей больше не будет в этом доме! — орал Андрей, как безумный. — Ты мне не сын! Забудь, что у тебя вообще есть отец! И тут... звонкая пощёчина. Это уже рука Маши. Не дрогнув, она дала ему хлесткую пощечину. — Вот теперь точно забудет. И слава Богу! — процедила она сквозь зубы, разворачиваясь к выходу. На лестничной площадке в воздухе ещё висел запах водки и агрессии. Толя, бледный, сжавшийся, почти не дышал. Но он шёл — впервые свободный. И как назло, на выходе из подъезда — она. Та самая бабка с первого этажа. Вечно на стреме, с глазами, как у сороки, и улыбкой, словно кислый лимон. — Ой, Толечка, а куда это ты собрался с сумочкой, а? — она склонила голову набок, глядя своими мерзкими глазенками прямо в душу. — Неужто к жениху? Маша даже не дала себе труда отвечать. Просто пошла прямо. И, не притормозив, резко и хладнокровно толкнула бабку плечом. Та с писком полетела на бетонные ступени, как картонная кукла, охнув при приземлении. — Прочь с дороги, — кинула презрительно Маша, не оборачиваясь, обняв Толю за плечи. — Пошли, малыш. Теперь ты в безопасности. И в тот момент на сером крыльце, под низким небом и шепчущими листьями, Толя впервые за много дней выдохнул — тяжело, но свободно. А в один сентябрьский вечер, с лёгким запахом сухих листьев и прогретого асфальта, Маша, усталая после работы, шла по знакомой улице, думая о домашних делах, о том, что приготовить на ужин и какой сериал посмотреть с мальчишками. Она уже почти свернула во двор, как вдруг за спиной раздался мужской голос: — Мария… Она резко обернулась. На краю тротуара стоял мужчина — высокий, крепкий, в светлой рубашке с расстёгнутым воротом, синих джинсах и дорогих туфлях. Свет бил сбоку, подчёркивая резкие черты лица, упрямо сжатую челюсть и тяжёлый взгляд. В нём было что-то знакомое, но чужое. Маша напряглась — и тут он заговорил: — Это я… Андрей. Отец Толи. Словно кто-то вылил на неё ведро холодной воды. Внутри всё обмерло. Хорошее настроение рассыпалось, как битое стекло. Губы Маши сжались в тонкую линию. — Что вам нужно? — резко, как удар плёткой. Андрей шагнул ближе. Казался не таким уж агрессивным, как прежде — но от этого не менее опасным. Его лицо было хмурым, почти тёмным. Плечи напряжены, пальцы сжаты так, что костяшки побелели. Он не смотрел в глаза. — Я хочу поговорить с Толей. Просто… поговорить. Увидеть его. В Маше вспыхнула волна злости, обжигающая, резкая. Картины всплыли мгновенно — Толя, дрожащий, с синяками под глазами, с разбитой губой и душой, переломанной страхом. Маша шагнула вперёд, глаза полыхнули. — После всего, что ты с ним сделал?! После побоев, унижений, запугиваний?! Ты вообще в своём уме? Андрей молчал. Его взгляд метался где-то в сторону, будто и сам не смел смотреть ей в лицо. Он сглотнул, слегка кивнул — и впервые за всё время опустил голову. Маша остановилась. Что-то в этом жесте её смутило. Не раскаяние ли? Не капля ли сожаления? Но тут же она прогнала эти мысли — слишком поздно. Она не собиралась снова пускать зверя к тому, кого спасала из его лап. — Ты его не увидишь. Забудь. Он живёт у меня и под моей защитой. И пока я рядом — не смей даже приближаться. Андрей хотел что-то сказать, открыл рот — но не произнёс ни слова. Лишь снова стиснул руки и кивнул, как будто принял этот приговор. Он развернулся и пошёл прочь, тяжело, будто нёс на спине мешок вины. Маша смотрела ему вслед, с болью и яростью. Но Толе — ни слова. Он итак боялся отца. Ему не нужно знать, что чудовище бродит рядом. Ему сейчас нужно только спокойствие и покой. С тех самых пор между Машей и Андреем началась настоящая холодная война, в которой не было оружия, но было всё: горькие слова, обиды, попытки переделать другого, ссоры — раз за разом, раз за разом. Андрей был упрям, как булыжник в реке — не сдвинуть, не расколоть. Он категорически не принимал ориентации сына. Но в отличие от своих первых истеричных вспышек, теперь он действовал хладнокровно, методично. Он не приближался к Толе, не появлялся у дома, не звонил — всё шло исключительно через Машу. Ни одного извинения. Ни одного признания вины. Только железная убеждённость: "Сына ещё можно исправить". — Сельская тишина приведёт в чувство, — говорил он. — Армия сделает мужиком. — Психиатр поставит голову на место. — В клинике ему помогут — добрые люди, опытные, не те, что в интернете защищают извращения... Маша не верила своим ушам. Её колотило от бессильной ярости. Она уговаривала, спорила, кричала, угрожала. Но чем сильнее спорила, тем упрямее становился Андрей. Он был как глухой колокол: звучал громко, но не слышал никого. — Ты хоть слышишь, что ты говоришь?! Это твой сын, черт возьми! Он не больной! Он просто любит иначе! — Любовь? — со злобной усмешкой морщился Андрей. — Это болезнь. И я её вылечу. А потом был тот день. День, когда он сказал, что нашёл частную клинику в соседней области. Что всё договорено. Что он лично заберёт Толю и отвезёт. Маша стояла посреди кухни, сжимая в руках телефон, как нож. Сердце грохотало в груди. Паника поднималась вверх, перекрывая дыхание. Он не шутит. Он действительно это сделает. И на следующий день, как спасение, раздался звонок от Юры. Маша сразу поняла, что должна сделать. В голове сложился план, точный и простой. Володя и Юра. Люди, которых она любила. Пара, которая прошла через всё. Они знали, что такое боль, стыд, неприятие. Володя знал, что такое "лечиться" от любви, от самого себя, от своей сути. Если кто и мог достучаться до каменного сердца Андрея — так это они. *** — …Вот так, мальчики, — выдохнула Маша, опуская руки на колени. В её голосе сквозила усталость, но глаза сверкали упрямством. В комнате повисла тишина. За окном медленно темнело, вечерние тени ложились в окна, а часы на стене монотонно отмеряли секунды. Володя, стоявший у окна с полупустым бокалом в руках, наконец повернулся. Его лицо было напряжённым. — Угу… — протянул он. — Познакомиться и поговорить можно. Но, Маша, ты уверена, что этим не сделаешь хуже? Он же гомофоб. Глубокий, я бы даже сказал, корневой. Такие не исправляются от одного разговора. Маша чуть приподняла брови и качнула головой, словно заранее знала, что услышит это. — Не уверена. Вообще ни в чём сейчас не уверена. Но идей больше нет. А кроме всего прочего… — она на секунду задумалась, глядя куда-то в никуда, — если откинуть всё его безумие про "лечения", он неплохой отец. Юра, сидевший в кресле с поджатыми ногами, резко обернулся. — Неплохой отец, который избивает своего ребёнка? — в его голосе звенело презрение, как туго натянутая струна. — Маша, ты серьёзно? Она усмехнулась, но в улыбке было горькое, как крепкое вино, принятие: — Не фырчи, Юр. Да, неплохой. Я знаю, как это звучит. Но я вижу, как он мучается. Как переживает за Толю. Как изводит себя. Раскаивается, по-своему. Только вот не знает, как подступиться. Боится… или стыдится. Или и то, и другое. Она провела рукой по волосам и добавила: — Он знает, что Толя зол и не простит. И потому не лезет. Но мне… мне звонит почти каждый день. Спрашивает, как он. Предлагает деньги — и не разово, а регулярно. Понимаешь? Он сломался, но, может, ещё не окончательно. И вот потому я хочу, чтобы он увидел вас. Вас двоих. Маша посмотрела на них с надеждой, а в её голосе впервые за весь вечер проскользнула робкая мольба. Володя медленно допил вино и поставил бокал. На его лице застыло что-то между иронией и злостью. — Да без проблем. Узнавай, когда у него найдётся время. Мы с радостью с ним познакомимся. — Его губы скривились в мрачной усмешке. — На самом деле, даже с удовольствием. Юра молча кивнул. Серьёзно. За окном уже давно опустился вечер, и в гостиной зажегся мягкий свет. Он окутывал всё вокруг — бокалы с недопитым вином, вазу с фруктами, приглушённые тени на стенах — уютным, почти волшебным светом тихого счастья. В комнате было тепло не только от лампы, но и от людей, которые здесь были. От разговоров, от памяти, от любви. Разговор тек легко, без напряжения, словно весенний ручей, уносящий все тревоги. Смех то и дело вспыхивал и мягко гас, как искры в камине. Маша, уже оттаявшая от тревожных тем, увлечённо расспрашивала про новый город, про немецкий быт, про их дом, смеясь над курьёзами и вспоминая родные, трогательные моменты. — Помнишь, мой хороший, первый день в "Ласточке"? — спросил Юра, беря грушу с тарелки. Он поднёс её к лицу и вдохнул аромат, закрыв на секунду глаза, как будто от этого запаха можно было перенестись во времени. — Тогда, в театре. Ты сидел на краю сцены, листал сценарий и ел грушу. А по радио играл Пахельбель. "Канон". — Помню, — тихо сказал Володя, его голос стал ниже, теплее. — А грушей меня угощала Маша, — он повернулся к ней и сжал Юрины пальцы. Взгляд, которым он встретился с Юрой, был таким наполненным — нежностью, глубиной, тихим восхищением — что у Маши перехватило дыхание. Им не нужно было говорить. Всё, что они чувствовали, уже сказали глаза. Она поспешно отвернулась, чувствуя, как на щеках вспыхивает румянец. — Переезд в Германию пошёл тебе на пользу, Володь, — сказала она, чтобы разрядить возникшую тишину, глядя на них с мягкой улыбкой. — Вот, я ему то же самое говорю, — подхватил Юра и хрустнул грушей. — Это не переезд повлиял, а ты, — с нежной уверенностью ответил Володя. Маша чуть улыбнулась, но тут же снова посмотрела на Володю внимательнее. Его изменения были не просто внешними. Он стал… другим. Нет, не другим — настоящим. Как будто он наконец сбросил с себя невидимую броню, под которой всё это время прятался. Теперь в его движениях появилась ленивая, уверенная грация — как у хищника, знающего себе цену. Он уже не сжимался в плечах, не прятал взгляд, не пытался быть "удобным". В нём было достоинство, спокойная сила и яркое, притягательное сияние свободы. Он сидел, перекинув ногу на ногу, в чёрных джинсах и рубашке глубокого, насыщенного зелёного цвета, от которой его глаза — обычно серо-зелёные — казались настоящими изумрудами. Длинные, чуть растрёпанные волосы падали на лоб, и каждый раз, когда он откидывал их назад сильной, уверенной пятернёй — в этом было что-то вызывающе прекрасное. Его улыбка стала открытой, светлой. Смех — ярким, громким, заразительным. Даже манера держать спину, наклонять голову, прищуривать глаза через очки — всё это стало неуловимо сексуальным, притягательным, зрелым. А вот её любимая заноза Юрка Конев неуловимо стал другим. Он как обычно приносил легкость, почти невесомую — будто поток воздуха, пахнущего карамелью и весёлым июльским утром. Но сразу заполнял собой пространство, не громко, не нарочито — а как заполняет его солнечный свет, скользящий по полу. Маша смотрела на него и невольно улыбалась. Казалось, с их последней встречи он совсем не изменился и одновременно в нем изменилось все. Всё тот же Юра — живой, яркий. Он по-прежнему был стройным, изящным, с той самой лёгкой походкой, в которой было больше танца, чем шага. Юра уверял, что поправился, и даже немного стеснялся — но Маша видела: этот лишние килограммы, если и появился, то легли на него не тяжестью, а мягкой округлостью зрелости, сделав его ещё обаятельнее. Небрежная кокетливость в движениях — не показная, а естественная, будто изящное "послевкусие" — придавала ему особый шарм, подчеркивая природную утончённость и артистизм. Его волосы остались такими же — каштановые, волнистые, чуть растрёпанные, как у мальчишки, который только что вернулся из пионерского лагеря. Вечно непослушные пряди то и дело падали на лоб, но Юра даже не пытался их поправить — они были частью его образа, частью его энергии. Его озорная, слегка дерзкая улыбка всё так же вспыхивала внезапно, как бенгальский огонь, и тут же заражала всех вокруг. Наверное, она была в нём с рождения, эта улыбка — как фамильное кольцо, передающееся по наследству от собственной юности. Но главное — это были его глаза. Глубокие, живые, светящиеся. В них плескалась искренняя радость жизни, любовь, благодарность миру и тем, кто рядом. Он смотрел на Володю так, будто видел в нём не просто человека, а свою Вселенную. И в этом взгляде было всё: нежность, обожание, вечное восхищение. Юра сидел на диване, закинув ногу на ногу, в светло-коричневых брюках и белом вязаном свитере, который подчёркивал его светлую кожу и лёгкую, почти воздушную фигуру. В этом наряде было что-то уютное, домашнее, но вместе с тем стильное, почти кинематографичное. Он выглядел как персонаж французской мелодрамы: слегка артистичный, обаятельный, немного волшебный. И глядя на него, Маша поняла: да, Юра почти не изменился внешне. Но изменилось что-то внутри — стало глубже, сильнее. Как будто раньше он был акварелью — яркой, светлой. А теперь стал маслом: насыщенным, живым, объёмным. Настоящим. -Знаешь, Маш, — Володя тихо улыбнулся, глядя в бокал, в котором вино переливалось в мягком вечернем свете, — ты права. В Германии я стал свободнее. Он говорил спокойно, почти шепотом, но в его голосе звучало что-то большее, чем просто слова — внутренняя тишина и выстраданное счастье. Маша слушала, затаив дыхание, словно боялась спугнуть эту тонкую нить искренности, что протянулась между ними. — Там я могу быть собой. Без масок, без страха. — Он поднял взгляд, и в глазах его отражалось что-то глубокое, теплое, почти святой покой. — Я не прячусь. Я держу Юру за руку на улице — и не жду, что кто-то выкрикнет гадость позади. Я целую его, обнимаю — не потому что вокруг никого нет и нас не увидят, а потому что хочется. И мне не страшно. Мне… хорошо. Там я впервые в жизни по-настоящему счастлив. Он замолчал, и тишина, что повисла в комнате, была тёплой, как кашемир, и пьянящей, как аромат вина. Володя взял бутылку, бережно — как что-то особенное — и разлил остатки вина в бокалы. Густой золотистый поток стекал с горлышка, будто сама жизнь текла в прозрачные бокалы. Он поднял свой, и его голос прозвучал чуть тише, чем обычно, но с тем особым оттенком, который бывает только в моменты, когда говоришь сердцем: — За счастье. Они чокнулись — хрустально, звонко, искренне. И в этом звуке отразились и их пережитые страхи, и дорога к себе, и новое, но настоящее будущее. *** В семь часов дверь распахнулась, впустив в дом осенний воздух и звонкие голоса. На пороге стояли Дима и Толя — чуть взъерошенные, но сияющие от радости. Они почти одновременно сбросили обувь и влетели в гостиную, словно два солнечных луча. Оба изменились с последней встречи — повзрослели, выбрали свой жизненный путь. Дима, с ноутбуком под мышкой, энергичный, с легкой небрежностью в осанке и неизменной искоркой в глазах — настоящая душа любой комнаты. Он вошёл в гостиную первым, с жаром рассказывая Толе, что-то о новой сборке компьютера, о "железе" и "прошивках", а его руки метались в воздухе, рисуя воображаемые схемы. Красивый голубоглазый блондин с вечно взъерошенными, короткими волосами, которые он отрезал после прошлых экспериментов с чёрной краской. Раньше он носил шипованные браслеты, рвал джинсы и рисовал маркером на кедах, протестуя против мира — но теперь в нём этот бунт стал тише, глубже, зрелее. Взгляд всё такой же прямой, дерзкий, но уже с оттенком внутренней уверенности. Он одет просто: футболка с выцветшим принтом и клетчатая рубашка, небрежно закатанные рукава, узкие джинсы. Но даже без аксессуаров и громких деталей в его походке, в том, как он держит спину и смотрит в глаза, угадывается характер — тот, кто прошёл через сомнения и выходит из них с расправленными плечами. В нём уже появлялрсь то, что можно назвать взрослостью — не маска, а основа, которая лет через десять сделает из него сильного и уверенного мужчину. Толя вошел следом. Всё такой же худенький, чуть ниже Димы, с тонкими плечами и лёгкой, почти бесшумной походкой. Светлые волосы — мягкие, будто шелковые, тоже были коротко подстрижены, и серые глаза с удивительной глубиной, спокойные, внимательные, немного задумчивые. Взгляд — чистый, честный, и порой казалось, что он видит больше, чем говорит. Онн казался хрупким, почти прозрачным — до тех пор, пока не заглянешь вглубь и не заметишь: там — сталь. Спокойная, несгибаемая сила, которую не сломили ни страх, ни боль. Одет он просто, но аккуратно: светлая футболка, чуть свободные брюки - все это чем-то напоминало поварскую форму. И двигался он мягче, плавнее, с той особой внимательностью, что бывает у поваров — будто каждое его движение было заранее отточено. Да, ему пришлось оставить свое увлечение астрофизикой и пойти учиться в обычный техникум на повара, правда поступил он на бюджетное отделение. Он, так же, как и Дима, учился и подрабатывал в одном из ресторанов города, чтобы не сидеть у Маши на шее. И сейчас он принес с собой запах свежего хлеба и специй, а его руки уже начали говорить об будущей профессии — небольшие и аккуратные ладони, но сильные, с лёгкими ожогами и порезами, как у настоящего мастера. А на лице — светлая гордость за то, что выбрал свой путь. Гостям парни действительно были рады. Володю знали не так уж хорошо — скорее как красивую, немного загадочную фигуру. С Юрой же знакомство только начиналось, но напряжённости не возникло — она просто не успела появиться. Юра легко и по-доброму пошутил, Толя ответил — и через пару минут они уже смеялись вместе, обсуждая смешной случай в ресторане, где Толя подрабатывал. Дима тоже быстро включился, и разговор понесся, словно между ними давно была ниточка — тонкая, почти невидимая, но прочная. Когда Володя вручил подарки, оба парня буквально расцвели. У Толи в глазах мелькнула искренняя благодарность, и он даже покраснел, разглядывая книги и пакеты. Дима же громко вскрикнул восторга, схватив подаренный диск любимой им группы и тут же побежал к себе в комнату. Музыка хлынула в комнату спустя пару минут, а Дима сел прямо на пол и, сияя, начал подпевать, увлечённо и без капли стеснения, хлопая в такт и слегка покачивая головой. — О чём там хоть поётся? — с улыбкой спросила Маша, кивая в сторону комнаты, откуда лилась ритмичная, но мелодичная музыка. Она обернулась к Юре и Володе, прислушиваясь к музыке и голосу Димы, который продолжал напевать слова на немецком языке с восторгом первооткрывателя. Юра засмеялся и, подмигнув, с удовольствием начал переводить строчку за строчкой — с той артистичностью, с какой он, наверное, и дирижировал бы оркестром. Его голос то замирал, то лился певуче, создавая лёгкое ощущение волшебства. Все смеялись — не столько с перевода, сколько с самого процесса, с этой простой, уютной радости быть рядом. — Всё, все на кухню! — в какой-то момент с комическим командным тоном скомандовала Маша. — Уставших детей кормить и поить! За столом воцарилась та самая домашняя атмосфера: чай, выпечка, мягкий свет старенькой лампы, гул разговоров. Толя устроился напротив Юры, немного стесняясь, но с жадным интересом в глазах, засыпал Юру вопросами о музыке, о репетициях, о том, как дирижёр чувствует музыку. Юра отвечал легко, с увлечением, каждый ответ словно пробуждал в Толе новый вопрос, и между ними завязался настоящий диалог, почти как у ученика и учителя. Дима же заговорил с Володей — о программах, о моделировании и рендерах. Их голоса звучали по-другому: более чётко, сосредоточенно, но в то же время с азартом. Володя, несмотря на свою сдержанную манеру, буквально ожил, когда заговорили о технологиях. А Дима сиял, словно от одобрения взрослого брата, к которому он неосознанно тянулся. Когда Юра и Володя стали собираться, повисло лёгкое разочарование. Хотелось, чтобы вечер длился ещё. Но как только они поднялась, Толя вдруг замер, сжал чашку в ладонях и, опустив глаза, почти шёпотом спросил: — Извините, пожалуйста… А вы… вы пара? Наступила тишина. Даже чайник на плите будто замер. Юра мягко улыбнулся, взглянул на Володю, тот кивнул еле заметно. И тогда Юра ответил: — Да. Мы вместе. Давно. Толя поднял глаза. Щёки его пылали, но в серых глазах застыл немой восторг — не от самой информации, а от того, что вот они, такие же, как он и Дима, живые, настоящие, не скрывающие себя. Он выдохнул — не от волнения, а словно сбросил с себя маленький внутренний страх. — Ничего себе! Круто! — Дима воскликнул так, что даже ложка в его кружке задребезжала. Он улыбался, оборачиваясь то к Юре с Володей, то к Маше. — Ма! А ты всё знала, да? Знала и ничего не сказала?! А вы в Германии познакомились? — А это тебе мама расскажет, — хохотнул Володя, поднимаясь, мягко касаясь Юриной спины, словно подсказывая: пора. На улице было прохладно. Осень уже уверенно вступила в свои права: под ногами шуршала золотисто-бурая листва, а небо стелилось низко, дыша прохладой. Запах мокрой земли и опавших листьев щекотал ноздри. Маша вышла с ними, проводить до машины. Они обнялись крепко, с долгой, тёплой тишиной — той, что бывает только между очень близкими людьми. — Как хорошо, что вы приехали, — прошептала Маша, сжимая Володю. В голосе её было всё: и благодарность, и нежность, и та боль, которую носишь в себе и не выпускаешь, пока рядом не окажутся свои. — Как ни странно… я тоже скучал, — с лёгкой, искренней улыбкой признался Володя. Его голос стал мягче, а в глазах отразился свет фонаря и тень прошедших лет. — И я! — весело подхватил Юра, обнимая Машу так, что она невольно рассмеялась сквозь слёзы. Машина тихо урчала мотором, и в окне мигали их лица — такие родные. Потом машина медленно тронулась, фары разрезали сумерки. А Маша смотрела им вслед — долго, до тех пор, пока она не скрылась за поворотом и не осталась только ночь, опавшие листья… и сладкое послевкусие встречи. Продолжение следует...