Эта счастливая жизнь

...— А пойдёмте куда-нибудь, — вдруг предложила Маша, входя на кухню. Голос звучал неожиданно бодро, почти вызывающе. — Куда? — удивлённо уставился на неё Володя, оторвавшись от тарелки с последним кусочком пирога. Вечер выдался тяжёлым: разговор с Андреем был не из простых, но, как ни крути, принёс хоть какой-то свет в конце тоннеля. — Ну не знаю… — Маша эмоционально взмахнула руками, — куда-нибудь, где весело! Где шумно, живо! Ну пожалуйста, я больше не хочу сидеть и всё это переваривать. Она прошлась по кухне туда-сюда, будто стряхивая с себя напряжение, накопившееся за вечер. — Маш… десятый час. — Володя посмотрел на часы. — В это время можно только в клуб пойти. Хочешь в гей-клуб? — Он приподнял бровь, чуть насмешливо, но с теплом. — Ой, Володь, — Маша с деланным возмущением фыркнула, — мне вас и так в жизни хватает! Юра тихо рассмеялся, закинув ногу на ногу, и тут же подхватил, весело, с блеском в глазах: — Нееет, мы пойдём на концерт! — Он с стукнул пустой кружкой по столу. — Куда там Димка с Толей пошли? Звони, узнавай! — Точно! — Маша хлопнула в ладоши и схватила телефон. — Там же их друзья выступают! Акустика, живой вокал… маленькая сцена, но наверное очень атмосферно. — Ну, это уже другое дело, — Володя кивнул. А Юра шутливо подмигнул Маше: — И если там будет бар, я лично заказываю коктейль тебе. — А чего это только один?! — Маша уже слушала гудки в трубке. - Ну два! -согласился Юра под ее смех. — Только переодеться бы, а то я в домашнем… Дима, а вы где? — Мы все в домашнем, — шепотом ответили Юра и Володя, глядя друг на друга и снова рассмеялись. Через час такси притормозило у неоновой вывески небольшого клуба, что находился почти на окраине города в отдалении от жилых домов и большого скопления людей, светившейся фиолетово-зелеными огнями, будто сдержанно подмигивающей тем, кто знал, где искать ритм ночи. У входа толпились молодые люди — кто в коже, кто в рваных джинсах, кто с цепями, пирсингом и разноцветными волосами. Маша немного растерянно переглянулась с Юрой и Володей, но тут их заметил Дима и, сияя, помахал рукой. — Вы как раз вовремя! — Он почти прыгал на месте от возбуждения. — Быстрей-быстрей, я вас проведу. Толя ждёт! Он ловко протолкнул их мимо очереди, перекинул пару слов с охраной и провел внутрь. Внутри их окутала клубная атмосфера: густой, тёплый воздух, перемешанный с запахами сладкого алкоголя, табачного дыма и легкого парфюма, мерцающие огни, отражающиеся от потолочных зеркал, и музыка с оттенками готики, будто сердце этого места. На сцене пока было пусто, только легкий фиолетовый свет скользил по микрофонам. Концерт, похоже, приостановился перед новым выходом. В зале было много людей — в основном молодежь: неформалы в чёрном, с рваными сетками, клёпками, блёстками и жутковатыми, но завораживающими образами. Однако было и много людей старше тридцати. Кто-то пританцовывал прямо у барной стойки, кто-то сидел за столиками с коктейлями. — Тут нет свободных мест, но вам повезло — у нас зарезервирован столик в ВИП-зоне, — подмигнул Дима и махнул рукой официантке. Место оказалось уютным — у окна, с мягким светом и хорошим обзором на сцену. Как только они сели, Дима уже разворачивался: — Щас! Приведу Толю, он за кулисами. Когда он скрылся, Маша резко выдохнула и огляделась. — Первый раз в клубе, — протянула она, провожая взглядом пару неформалов в тотальной черноте: у парня были губы, как будто вымазанные сажей, глаза подведены, как у демона из сказки. У девушки — серые линзы и пирсинг в переносице. — Надо было святой водички прихватить. — Да ладно тебе, — отозвался Володя с самым серьёзным выражением лица и в своей розовой толстовке. — Подумаешь, филиал ада. Он даже не улыбался, но в глазах плясали искры веселья. Юра же откровенно веселился — рассматривал людей, выстукивая пальцами ритм музыки. Под ритмичный шум толпы и легкий гул клубной музыки к столику бодро подошли Дима и Толя. Оба держали по бокалу светлого пива и выглядели весьма довольными собой — на щеках румянец, в глазах задор. — Мама, мы чуть-чуть, — поспешно сообщил Дима, ловко перехватывая мамин испытующий взгляд. — По глоточку. Серьёзно! — Да, Мария Сергеевна, только один бокал,— добавил Толя с застенчивой улыбкой, которая мгновенно обезоружила Машу. Она вздохнула, но смягчилась, особенно когда официант принес поднос с напитками: ей — яркий, как конфетный взрыв, коктейль с зонтиком и долькой ананаса, мужчинам — крепкий янтарный ром со льдом в пузатых стаканах. На деревянных досках лежали аккуратные горки фруктов и изысканной сырной нарезки. От них пошёл приятный аромат винограда, дыни, грецкого ореха и сыра. — Концерт еще не закончился, — объяснил Дима, усаживаясь рядом. — Ребята просто ушли на перерыв. Сейчас продолжат, только чуть-чуть отдышатся. Они посидели минут десять, как свет снова приглушился, и на сцену вернулись музыканты. Первым за установку сел барабанщик — высокий, с белыми линзами и волосами, собранными в высокий хвост. За ним — клавишник, с массивными браслетами на запястьях, которые поблескивали в мерцающем свете. Двое гитаристов, словно близнецы, — черные рубашки, длинные пальто, тяжёлые сапоги. И, наконец, солист — в черном бархатном фраке, с цепочками, серьгами и бледным лицом, на котором черной краской были нарисованы узоры — будто слёзы, текущие от глаз. — Мам, они же готы, — весело пояснил Дима, глядя на шокированное лицо Маши. — Не бойся, не укусят. Маша только покачала головой, усмехнувшись, и перевела взгляд на сцену. И когда солист начал петь, всё вокруг словно сдвинулось. Это не был просто концерт. Это было переживание. Его голос был глубоким, насыщенным, чуть хрипловатым, как будто пропущенным через дождь и сигаретный дым. Он не бросался с куплета в припев, не кричал без причины — он рассказывал истории. Настоящие, пропитанные болью и светлой тоской. Баллада о забытой любви, о девушке, заточенной в башне, о волке, бежавшем в одиночестве под кровавой луной, о мальчике, который хотел быть принятым, но оказался изгнанным. Зал затих, растворившись в этих песнях. Даже Маша, сначала настороженная, теперь сидела с бокалом, почти не дыша, слушая. Юра чуть наклонился к Володе и шепнул: — У меня мурашки. Настоящие. — У меня тоже ...Или это ром, — тихо отозвался тот, не отрывая взгляда от сцены. Толя с Димой сидели рядом, плечом к плечу, их руки иногда случайно соприкасались — и каждый раз на лицах вспыхивала тёплая, искренняя улыбка. Сцена переливалась фиолетово-синим светом, создавая ощущение, будто весь клуб погрузился в сон наяву — тревожный, прекрасный, как настоящая жизнь. Под эти баллады все будто перенеслись в другой мир. Дима сидел, нежно обняв Толю, их головы были почти рядом, а пальцы сплелись между собой. На другом конце дивана Юра, чуть уставший, но счастливый, положил голову на плечо Володи, и тот, не отрывая взгляда от сцены, лениво и бережно провёл пальцами по его плечу. Маша, махнув рукой на условности, с улыбкой устроилась с другой стороны Володи, тоже положив голову ему на плечо. В зале стояла трогательная атмосфера — никто не кричал, не смеялся. Люди сидели слушали баллады, кто-то тихонько покачивался в такт, кто-то — тихонько подпевал. Здесь, в этом замкнутом пространстве, на несколько минут исчезли тревоги и страхи, остались только чувства. Оставалась ещё одна, последняя песня. И перед ней музыканты снова ушли на перерыв, а в зале раздались звуки новых современных песен. В этот момент Толя повернулся, чуть отстранился от Димы и посмотрел на Юру и Володю с надеждой и волнением: — Вы… вы разговаривали с отцом? Юра поднял взгляд, кивнул и мягко, спокойно сказал: — Да. Всё хорошо. Не переживай, Толь. Ты выслушай его, когда он придёт поговорить. Ничего не бойся. Всё будет по-другому, обещаю. Володя добавил, чуть кивнув: — Он испугался. И сделал глупости. Но он готов меняться. А ты — сильный, Толь. Очень. Толя опустил глаза, сжал губы, а потом вдруг расплылся в тёплой, искренней улыбке — такой, что глаза вспыхнули светом. Он выдохнул, как будто сбросил груз с плеч. — Спасибо, — прошептал он. — Ну всё, не раскисай! — бодро воскликнул Дима, чмокнул его в щеку и шустро куда-то сбежал. Вернулся он довольно быстро, слегка вспотевший, но довольный, как кот после охоты. — Я тут одну штуку провернул… Вот увидите, сейчас будет бомба! — Что ты там опять удумал? — прищурилась Маша, но в голосе уже звучал смех. И тут свет на сцене погас полностью — клуб погрузился в чернильную темноту, лишь редкие отблески от барных ламп сверкали на бокалах и украшениях гостей. И вдруг — голос. Тихий, спокойный, искренний: — В завершение нашего концерта мы хотели бы спеть новую песню. Она была написана совсем недавно, и изначально мы хотели представить её по-другому… Эта песня — о верности. О верности своей любви, своим чувствам. И пусть она прозвучит в непривычном для вас антураже… мы надеемся, что вам понравится. Гулкий аккорд гитар прорезал тишину, и в тот же миг сцена вспыхнула мягким, тёплым светом. Он струился, будто солнечный луч сквозь облака, освещая двоих — солистов. Юра и Володя замерли с приоткрытыми ртами. Маша взвизгнула и буквально подпрыгнула, едва не уронив бокал. А Дима… сиял, как новогодняя гирлянда: гордый, довольный, торжественный. На сцене стояли те же музыканты — но без боевого макияжа, без мрачного готического антуража. Теперь — в белых, нарочито простых рубашках, на шеях алые банданы — как дань прошлому, наивности, пионерскому романтизму. Один из них — с залихватской кепкой, сдвинутой козырьком назад. Второй — в очках с прозрачными стёклами, словно герой старой истории. До боли знакомый герой. И в их облике, и в осанке было что-то невероятно трогательное — как у подростков, впервые поющих о самом важном. Они пели попеременно, в дуэте, словно разговаривали друг с другом. Пели о любви — яркой, открытой, такой, что на всю жизнь. О том, как трудно было пройти сквозь чужое непонимание. О том, что они верят — через тысячи дней, через все беды, через страх и боль — они останутся рядом. Слова были простыми, но в них было так много подлинной нежности, силы и тепла, что зал будто затаил дыхание. Люди вокруг улыбались, кто-то прижимал ладонь к груди. Чьи-то глаза блестели от слёз. Загорелись огоньки зажигалок, экраны телефонов засветились, качаясь в ритме. Маша выдохнула и вдруг начала хлопать в такт, одновременно вытирая уголки глаз. Её лицо сияло. Юра и Володя, сжали руки под столом— крепко, тихо. Они ведь только что услышали песню своей жизни. Их взгляды пересеклись — в них было столько нежности, понимания, столько сказанных без слов "я с тобой" — что на секунду мир стал ярче. Финальный аккорд прозвучал, будто всплеск. Голоса стихли. В зале — пауза… А затем — буря. Аплодисменты вспыхнули, как огонь. Люди вскакивали, кричали, свистели, хлопали в ладоши, а кто-то просто плакал, не в силах остановиться. Шум аплодисментов стихал медленно, как волны после шторма, а музыка снова изменилась — теперь она была более ритмичной, лёгкой, с энергичными битами и мелодичным вокалом. Воздух в клубе дрожал от света, звука и эмоций. — Дима! — громко окликнул Володя, перекрикивая басы. Он обернулся к нему, в глазах ещё стоял отблеск сцены. Дима подошёл ближе, виновато улыбаясь, будто ребёнок, устроивший сюрприз, но не совсем уверенный, понравился ли он взрослым. — Ну что, Дима! — он прищурился, — здорово же получилось! — Здорово, — кивнул Юра, взгляд его всё ещё был немного ошарашенный, но в уголках губ уже затаилась тёплая улыбка. — Но зачем ты про нас рассказал? Дима почесал затылок, чуть смутившись, и пожал плечами: — Стас с Максом… ну, те что пели, — он кивнул в сторону сцены, где музыканты уже спускались и смеялись с кем-то у барной стойки, — они тоже вместе. Мы с ними на одном курсе. Но прячутся. Боятся — родители у них строгие. А я хотел поддержать их. Сказал, что знаю пару, которая любит друг друга с советских времён, и они до сих пор вместе. Им это так зашло… Прям зажглись! Я им честно — ничего лишнего не говорил! Только то, что вы классные. А сейчас… я сбегал, сказал, что вы здесь, на концерте. Они решили — споют финал в "ваших образах". Нашли реквизит. Хотели, чтобы это выглядело как признание. Вы же… не против? Он замер, переминаясь с ноги на ногу, с тревожным взглядом. — Да понравилось, — поспешил Володя, мягко тронув его за плечо. — Просто… тема отношений. В Германии — да, об этом можно свободно говорить. А тут… — Ааа… вы об этом, — Дима заметно выдохнул, плечи его расслабились. — Да не парьтесь! Тут половина — "своих". Клуб такой. Свободный. Иначе чего бы мы сюда ходили? Он подмигнул и указал подбородком в сторону танцпола, где уже закручивались пары — кто-то танцевал в обнимку, кто-то просто качался в ритм, кто-то смеялся, украдкой целуясь под светом лазеров. Пестрые огоньки мелькали на стенах, дым-машина пускала лёгкую вуаль, словно сцена всё ещё продолжалась, но уже без сценария — просто жизнь. — И реквизит удачно подобрали, — Юра сдержанно фыркнул, подняв глаза к потолку, вспоминая и белые рубашки, и красные галстуки и их пионерский снимок. — А то, — захихикал Дима, — мама фотку показывала. Там, где вы все вместе. Маша рассмеялась, прикрыв рот рукой, глаза у неё снова заблестели от смеха, а не слёз. — Ну… раз тут "своя тусовка", — бодро сказал Юра, резко вставая. — Значит, я могу наконец-то спокойно танцевать с тобой! Он схватил Володю за руку — тот хмыкнул, но не сопротивлялся — и повёл его на танцпол. Толпа как будто раздвинулась, впуская их. Володя с лёгкой иронией посмотрел на Юру, но в глазах его было что-то нежное, искреннее, почти мальчишеское. Они встали напротив друг друга, музыка сделалась мягче, чуть замедлилась, и Юра, будто забыв обо всём на свете, притянул Володю ближе. Тот положил руки ему на плечи, и они начали танцевать — спокойно, без спешки, как будто весь клуб исчез, оставив их в центре собственного мира. Маша смотрела на них с диванчика и ее сердце сжималось — от счастья, гордости, и, может быть, немного от зависти. Дима, вернувшись к Толе, обнял его, и они тоже потянулись на танцпол. И в этом мерцании света, в этих простых объятиях, среди стука сердец и гитарных рифов, жизнь казалась по-настоящему красивой. Постепенно музыка становилась всё ярче, свет — теплее, воздух — плотнее от танцующих тел и клубящегося дыма. Юра и Володя кружились в танце, обнимая друг друга, не скрываясь, не оглядываясь. Их движения были лёгкими и уверенными, как будто они всю жизнь ждали этого — права быть собой. Володя прижимал Юру к себе под "Angels", их тела двигались в медленном ритме, не слыша никого вокруг. Они были как единое целое — взгляд, дыхание, шаг. Рядом с ними танцевали такие же пары — мужчины с мужчинами, девушки с девушками, каждый танец был признанием, манифестом любви и свободы. Маша, поколебавшись, глотнула свой коктейль — уже третий, ярко-розовый с ломтиком лайма на краю, решительно встала с диванчика. И тоже пошла танцевать, а Юра подхватил её, ловко завернув в круг танцующих. Её легкий кардиган закружился в воздухе, а глаза сияли. Напряжение вечера растворилось без остатка — как будто его и не было. Во время танца Володя чуть наклонился к Юре, коснулся губами его уха и шепнул: — У меня ключи от квартиры в городе. Юра вздрогнул, уголки губ дернулись в предвкушающей улыбке, и он прикусил нижнюю губу, подняв выразительный взгляд на Володю. Когда песня закончилась, и зал снова наполнился фоновыми композициями, к их столику подошли двое музыкантов — всё ещё в белых рубашках, лица теперь вытирали салфетками, на щеках следы грима. Один — высокий, с мягкими чертами лица, другой — пониже, с серьёзным взглядом, который таял, когда он смотрел на своего партнёра. — Привет… — начал высокий немного неуверенно. — Вы, наверное… это… те самые? — Ну, если речь идёт о «тех самых» — да, — усмехнулся Володя, слегка отхлебнув рома. — Мы хотели сказать спасибо. За надежду, — добавил второй, поправляя очки без диоптрий. — И за то, что пришли. Для нас это было важно. — Мы были в шоке, — честно признался Володя. — Увидеть себя на сцене… такое не каждый день случается. — Сначала мы хотели выступить в образах ангела и демона, — подмигнул певец Стас. — Но потом решили, что лучше — вот так, от сердца. Это был порыв, но мы не пожалели. — Очень круто получилось, — Юра одобрительно кивнул. — А вот кепка у меня была красная, между прочим. Все рассмеялись. Парни-музыканты немного посмущались от комплиментов, но было видно, что для них это был невероятно важный момент — быть услышанными, понятыми, принятыми. Маша устроилась поудобнее на диване между Димой и Толей, в руках крутила бокал с остатками коктейля и с интересом слушала, как Юра азартно объясняет парням из группы тонкости аранжировки и вокальной подачи. Его глаза горели, он жестикулировал, будто дирижировал невидимым оркестром, а Володя мягко его подначивал, усмехаясь и добавляя свои замечания, когда тот забывался. Маша с улыбкой наблюдала за этим — это было так красиво, так правильно, и при этом абсолютно живо. Она уже почти утонула в расслабленном настроении вечера, как вдруг заметила: на их столик то и дело косятся. Кто-то мимолётно, кто-то — с интересом, а кто-то даже с откровенным любопытством. Мужчины, женщины — взгляды цеплялись за Юру и Володю, как за яркий свет в полумраке клуба. Их было сложно не заметить: оба высокие, ухоженные, уверенные в себе и по-настоящему красивые в том особенном, зрелом спокойствии. Юра вёл разговор, как будто владел этим пространством. Володя, сдержаннее, но притягивал взгляды своей молчаливой силой. На Машу тоже посматривали — она поймала несколько мужских взглядов, один даже с лёгким флиртом. Но она только слегка усмехалась — не сейчас, не здесь. Пусть они думают, что хотят. Она чувствовала себя частью этого яркого, искреннего мира, и это ощущение было приятным и новым. Пока она размышляла об этом, парни-музыканты уже потихоньку прощались, обмениваясь последними фразами, хлопками по плечу и полуобъятиями. Снова заиграла музыка, на этот раз лёгкая и зажигательная, словно специально подобранная, чтобы подвести черту под вечер. Юра первым вскочил с места и, не спрашивая, протянул Володе руку, а следом и ей. Маша рассмеялась, принимая ее: — Вы точно не устанете никогда. Спустя час, а может и больше, они вернулись обратно за свой столик. — Ох, все вы мальчики! Я больше не могу… В жизни столько не танцевала, — простонала Маша, с облегчением плюхаясь обратно на диван и вытягивая ноги. — Потому что с нами раньше не ходила, — подмигнул Юра, усталый, но довольный, как кот. — Так… я за водой, — отдышавшись, Володя встал и потянулся. — Кто что будет? — Воды! — хором ответили ему. Он ушёл, растворяясь в толпе, а Юра, устроившись рядом с Машей, всё ещё светился улыбкой. Казалось, он не устанет никогда. Маша только хотела поддеть его по поводу выносливости, как заметила, как он внезапно замер, нахмурился и злобно зашипел: — Вот что она крутится вокруг него весь вечер!? Видит же — не один. И что женщины ему не интересны. Но нет же… Он сверкнул глазами в сторону бара. Маша проследила за его взглядом — рядом с Володей стояла женщина в платье, которое было короче, чем допустимо даже в глянцевом журнале. Ярко-красные губы, маникюр цвета крови, огромные каблуки. Она наклонилась к Володе, положила руку ему на плечо, смеялась и что-то нашёптывала, будто случайно касаясь грудью его руки. — А ты в неё яблоком кинь, — с самым серьёзным видом сказала Маша, не отрывая взгляда. — Забыл, что ли, Конев? Юра оторвал взгляд и посмотрел на тарелку с остатками фруктовой нарезки. — Как я тебе его кину? Они резаные, — он ткнул в дольку яблока, как бы разочарованный. Они оба дружно рассмеялись старой шутке, но всё равно продолжали наблюдать. Володя стоял, как статуя из гранита. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Он спокойно выслушал, кивнул, потом что-то коротко ответил и с лёгким движением плеча сбросил её руку, как надоедливого комара. Женщина фыркнула и пошла прочь. Когда он вернулся, Юра всё ещё кипел, глаза метали молнии: — Что ей надо было? — Ну, как я понял… — Володя взял стакан, сделал глоток и пожал плечами, — присоединиться к нашей компании в постели. Юра закашлялся от неожиданности и выразительно выругался по-немецки. Маша выдала отвращённое: — Фууу! А Володя спокойно и с весельем в глазах посмотрел на Юру. Придвинулся ближе, наклонился и мягко взял его за подбородок. — Не ревнуй, — прошептал он, глядя в глаза. И в этом взгляде была такая уверенность, такая нежность и любовь, что Юра растаял мгновенно. Он подался навстречу и тихо ответил: — Ну хорошо… но только потому, что ты целиком мой. И всё снова стало на свои места: шумный клуб, музыка, танцы, огни. И любовь — настоящая, живая, не стыдливая и не спрятанная. Она просто была. *** Они вышли из клуба около трех ночи под хрустящий ночной воздух, обдавший кожу прохладой после душного зала, полного музыки и света. Маша, кутаясь в пальто, зевнула и сказала: — Ну всё, мальчики, я как тыква после бала. Поехали, пока не уснула на ходу. — А ты отлично держалась, — Юра приобнял её за плечи. - Никогда бы не подумал, что ты умеешь так танцевать! — Да ну вас, у меня каблуки горят! — рассмеялась она. Такси уже ждало у обочины. Маша первой забралась внутрь, Толя сел следом, и Дима, перед тем как закрыть дверь, выглянул к Володе и Юре: — Спасибо, что пришли. Вы крутые, — и подмигнул. Когда такси скрылось за углом, а Юра и Володя остались вдвоём ждать свое такси на тихой, слегка мокрой после ночного дождя улице. Пару секунд молчали, глядя друг на друга. — Долго нам ехать? — тихо спросил Юра, чуть улыбаясь. — Нет, — качнул головой Володя и пристально посмотрел на его губы. - Совсем недолго. А к ним уже подъезжало их такси. Машина едва успела отъехать, как Юра откинулся на сиденье, глядя на Володю с ярко вспыхнувшей в глазах искрой. Он теребил пальцами свой ярко-оранжевый шарф, тот самый, подаренный лучшим другом, как будто в нем было что-то магическое, что придавало смелости и игривости. Володя то и дело бросал на него взгляды из-под ресниц, чуть улыбаясь краешком губ, сдержанно, но с таким предвкушением, что у Юры перехватывало дыхание. В салоне было тихо, даже водитель будто понял настроение и не включал радио. Только стук пальцев Юры по колену и напряжённое ожидание приближающегося момента. Ехать и вправду было недалеко. Всего лишь минут пятнадцать и машина уже останавливалась у подъезда девятиэтажного дома. Дверь подъезда закрылась за ними с глухим хлопком, и сразу же мир словно сузился до двоих — только Юра и Володя, только их сбивчивое дыхание, перехваченные взгляды и нетерпеливые прикосновения в полумраке подъезда. Ключи дрожали в Володиной руке, пока они поднимались на лифте на пятый этаж, а Юра, не отрываясь, тянулся к его губам в голодных поцелуях. Смеясь сквозь эти поцелуи, они чуть ли не выпали из лифта и Володя с трудом, но попал в замочную скважину и толкнул дверь, будто вся квартира ждала только их. Дальше всё было как в вихре. С шумом упала на пол его куртка, следом соскользнула толстовка. Юра, задыхаясь, сам отступал внутрь прихожей, пока Володя прижимал его к стене, к дверному косяку, к собственной груди. Ботинки стукнулись об пол, с глухим звуком упали ключи. В следующий момент Володя подхватил Юру за бедра и тот оказался на тумбочке в прихожей. Он легко, как будто это было привычным танцем, обвил Володю ногами, притянув ближе. Его спина выгнулась, а пальцы зарылись в волосы. Он стянул с Володи ремень, бросив его куда-то за спину, потом дернул за ворот его белой футболки, открывая шею, по которой тут же жадно провел губами. Свет в прихожей был выключен, и всё казалось чуть нереальным — только тепло тел, смешанное дыхание, быстрый стук сердец и шепот слов, таких простых и таких нужных: "Здесь", "Сейчас", "С тобой". Страсть не рвалась наружу яростным пожаром — она текла, горячая и глубокая, обволакивая их, будто давно выученный мотив, который хочется повторять снова и снова, пока не забудешь, где заканчиваешься ты и начинается другой. — Ко мне иди, — прохрипел Володя, голос его был низким, грубым, срывающимся от желания. Он подхватил Юру под ягодицы, прижимая к себе, будто боялся выпустить из объятий, и в несколько быстрых шагов пересек комнату, толкнув дверь спальни плечом. Он бросил его на кровать, но тут же накрыл собой — горячим, сильным, полным нетерпения. Юра выгнулся, навстречу телу Володи, пока тот срывал с него водолазку, а следом и джинсы вместе с бельем. Их движения были жадными, нетерпеливыми, в них не было плавности — только голод, только тоска по близости, слишком долго сдерживаемая. — Володь… — Юра еле выговорил сквозь дыхание, — вот скажи… почему всегда… когда я уже весь раздет… ты ещё в джинсах? Володя рассмеялся — тихо, глухо, с хрипотцой, отрываясь от его кожи на животе. Его глаза вспыхнули, а губы изогнулись в той самой дьявольской улыбке, от которой у Юры всегда перехватывало дыхание. — Потому что люблю смотреть, — прошептал он, — как ты теряешь голову. Он перевернулся, позволив Юре сесть сверху, и тот не заставил себя ждать — стащил с Володи футболку, провёл ладонями по груди, медленно, с лаской, будто запоминая каждую линию. Он склонился, поцеловал шею, где в венах пульсировала кровь, и спустился ниже, вдоль груди, по животу, чуть царапая зубами кожу. Расстегивая пуговицу его джинс... В комнате было почти темно, только свет фонаря за окном мягко скользил по стенам. Тени плясали на их телах. Их дыхание становилось всё громче, прерывистее, как будто воздух стал гуще, насыщеннее. Юра наклонился ближе, глаза его светились — от желания, от страсти, от чего-то почти священного. Он знал каждую часть тела Володи, знал, где кожа особенно чувствительна, где можно добиться тихого стона, а где — резкого, сорвавшегося с губ. Он неторопливо и с наслаждением, прошёлся ладонью по бедру, сжал его мощный, подрагивающий член с выступившими венами. Провел рукой вверх вниз, размазал большим пальцем выступившую влагу и Володя зашипел, как от ожога, стиснув простыню кулаками. А Юра задыхался от восторга, он сходил с ума когда Володя был перед ним вот таким - возбужденным до предела, обнаженным, полностью его. Он обожал ласкать Володю. Покрывать его тело поцелуями с головы до ног, облизывать, трогать, гладить, сжимать. Юра мог делать это часами, но сегодня Володя не дал ему в полной мере насладиться собой. — В следующий раз, — хрипло произнёс он, резко притянув Юру вниз, практически роняя на себя, навстречу своему рту. И это был не просто поцелуй — это было слияние, борьба, признание, обещание, застывшее в их дыхании. Он прижал его к себе так, что между ними не осталось ни сантиметра. Впился жадным ртом в его, выпивая его дыхание, его стоны. Они были единым пульсом, единым телом, единым огнём. Губы горели — от жадных, несмолкающих поцелуев, от дикого, нетерпеливого желания. Языки сплетались в безумном танце, страстном, горячем, будто они боялись оторваться хотя бы на миг. Руки были повсюду — скользили по телу, впивались в бёдра до боли, оставляя отметины их безумства, скользили по коже, будто жаждали почувствовать каждую её дрожь. Юра уже не контролировал себя. Он стонал, шептал, звал — всё, что в нём было, отдавая Володе без остатка. Всё, что было внутри — любовь, преданность, необузданная страсть — всё принадлежало только ему. Для него сейчас не существовало ничего, кроме рук Володи и его грешного рта. — Хочешь?.. — тихо, почти звериным рыком спросил Володя, целуя его живот все ниже и ниже, прожигая кожу дыханием. — Хочу... Володя... любимый... — выдохнул Юра, потерявшись в ощущениях. Он не знал, чего именно хочет — просто был готов раствориться в нём, как прежде, как всегда. — Тш-ш-ш... — Володя приложил палец к его губам, а в следующую секунду медленно провел языком вдоль члена, втянул в рот головку. Юра с громким стоном выгнулся и вцепился руками в покрывало. А Володя крепче вцепился в его бедра, удерживая на месте. Он ласкал Юру своим ртом настолько издевательски-неторопливо,  что тот метался на постели и громко стонал цепляясь то за покрывало, то за волосы Володи, притягивая его ближе или в попытках отстранить, когда удовольствие доходило до грани. А после обессилено падал шепча  полупьяным голосом: -Володя... Володя... Боже Володя... Доведя его практически до оргазма, Володя резко отстранился и достал из кармана своих джинс пакетики с презервативом и смазкой. - Давай сегодня без него, - Юра отобрал у него презерватив. - Как скажешь, - Володя снова улыбнулся той особенной, дьявольски порочной улыбкой, сверкнул темными от желания глазами и не сводя взгляда от Юриного лица, зубами надорвал пакетик со смазкой, прежде чем проникнуть сразу двумя пальцами в его тело, вновь заставить его выгибаться, вздрагивать, стонать. Всё было остро, горячо, с откровенной, дразнящей жадностью. Казалось, Володя хочет окончательно добить его, раз за разом нажимая и лаская особую точку внутри, закрывая рот своими поцелуями. Он остановился резко. С каким-то отчаянным выдохом: - Не могу больше...- закинул ноги Юры себе на плечи. Как и хотел того с самого утра. Целуя лодыжки и голени, лаская ладонями бедра, он вошел в него одним плавным и глубоким движеним, заполняя собой полностью. И мгновенно, как удар плетью по нервам теснотой, жаром, а потом самый мощный удар- взгляд на Юрино лицо. Отяжелевшие веки... взгляд поплывший, потеряный от удовольствия... покрасневшие, пересохшие, распухшие, истерзанные его поцелуями губы, приоткрытые от частого дыхания и стонов манили сильнее любого наркотика. "До невозможности красивый," пронеслось в голове Володе, и дыхание сбилось. Он склонился ниже, хотел снова и снова целовать эти губы, но... — Володя, пожалуйста... — выдох Юры был больше похож на стон, дрожащий и такой искренний, что Володя ощутил, как его собственное тело взрывается от желания. Пальцы Юры вцепились в его плечи — до боли, до синяков. Он не просил — умолял. С полной отдачей. — Пожалуйста что?.. — Володя сглотнул, голос осип, обожжённый страстью. — Сильнее… — Юра под ним выгнулся, прижимаясь ближе, жаднее. Ему нужно было всё и сразу, до последней капли спермы, до последней грани. — Не балуйся… — сквозь зубы выдохнул Володя, морщась от наслаждения, которое грозило накрыть его с головой. — А то всё веселье быстро закончится. — Хочу… хочу тебя немедленно… — Держись тогда… — и их губы снова слились. Громко, влажно, с жаждой, как будто они расставались вечность. Резкие толчки, глубокие, ритмичные, взрывали воздух. Кровать скрипела под их весом, а Юра то стонал, то срывался почти на крик, и Володе приходилось зажимать ему рот, иначе услышал бы весь дом. Он сам хрипел, рычал от переполняющих чувств — не только плотского желания, но и чего-то огромного, дикого, бесконечного внутри. Он чувствовал, как приближается оргазм. Волна, огромная, накрывающая их обоих. И в последний момент он вышел, перевернул Юру на живот, прошёлся поцелуями по спине, вдоль позвоночника, задерживаясь там, где тот вздрагивал, откликаясь всем телом. Подхватив его за бёдра, снова вошёл сильно, резко. Юра застонал, прижимаясь лбом к подушкам, сжимая простыни, как будто пытался удержать себя в реальности. Но Володя потянул его за плечи, прижал к своей груди и прошептал хрипло на ухо, обхватив член одной рукой: — Давай… покажи, как тебе хорошо… Юра больше не сдерживался. Его трясло, он взорвался под его рукой, в его объятиях, сжимая Володю всем своим телом. Стон вырвался, срываясь на крик, и только ладонь Володи приглушила его. И сам он рухнул следом — в этот оргазм. Он уткнулся в изгиб Юриной шеи, глуша собственный стон, впитывая запах его кожи, дрожь, пульсацию. Это было как утонуть — сладко, гибельно, и так, как будто без этого нельзя было жить. Чистейшей экстаз. Они лежали, как рухнули — сплетённые телами, дыханием, наслаждением. Юра, раскинувшись на животе, чувствовал себя опустошённым до капли и в то же время наполненным до краёв. Он почти не ощущал веса Володи, прижавшегося сверху. Всё внутри покалывало — кожа ещё хранила память поцелуев, царапин, ласк. Казалось, воздух звенел от только что отгремевшей бури страсти, а комната плыла. Володя не шевелился — только дышал в изгиб Юриной шеи, и лениво, почти невесомо целовал плечо, словно не мог насытиться. Поцелуи были такими тихими и спокойными, что скорее походили на дыхание ветра. В этих прикосновениях не было похоти — только нежность, благодарность и безмерная любовь. — Володя... — хрипло, сонно позвал Юра, даже не открывая глаз. — Ммм?.. — отозвался тот, не отрываясь от своего занятия. — Я тебя безумно... бесконечно люблю... — слова шли из самой глубины, тёплым током разливаясь по груди. Володя чуть улыбнулся, коснулся губами Юриного уха и прошептал: — А я тебя люблю ещё больше... Моё солнце. Он накинул на них покрывало, которое до этого сбилось на край кровати. И так они и уснули — не вставая, не разбирая постель, не говоря больше ни слова. Просто вцепившись друг в друга, всё ещё соединённые дыханием и биением сердец. *** Юра проснулся первым — его внутренние часы не подвели даже после безумной ночи. Комната утопала в утреннем, тёмном полумраке. За окнами было пасмурно, но по ощущениям было часов восемь. Тело приятно ныло, каждая мышца отзывалась на движение лёгкой, сладкой ломотой — напоминанием о страсти, которую они с Володей устроили. Он осторожно выбрался из-под тёплого тела, стараясь не разбудить любимого. Прикрыл его покрывалом, словно обнимая за себя, и с короткой улыбкой посмотрел на безмятежно спящее лицо. Володя во сне чуть нахмурился и глубже вдохнул — во сне он всегда выглядел до безумия трогательным. Тихо, босыми ногами, Юра прошёл в ванную. Включил свет, и хоть квартира давно стояла пустой, в шкафчике лежали свежие шампуни, гель, новая зубная щётка. Всё, будто ждавшее кого-то. Он быстро принял душ, привёл себя в порядок, пригладил волосы, отразил в зеркале свою немного уставшую, но счастливую улыбку. Натянул джинсы, а вместо своей водолазки взял с пола Володину футболку. Собрал их разбросаные вещи и вышел на кухню. Там из съедобного нашелся только чай и пачка печенья — немного, но для пробуждения достаточно. Пока закипал чайник, он, оставив кружку на столе, отправился исследовать квартиру — место, где столько лет жил Володя. Здесь всё дышало его отсутствием и одновременно — присутствием. Гостиная — аккуратная, без лишнего. Всё вымыто дочиста, словно Валентина Петровна старалась вытереть из неё каждый след из обиды и боли и унести в новый дом только самое хорошее. Ни фотографий, ни сувениров. "Наверное, Валентина Петровна всё забрала в дом", — с лёгкой грустью подумал Юра. Но следующая дверь — в комнату Володи — была как портал в прошлое. Он замер на пороге. В комнате пахло старыми книгами, чуть-чуть древесной пылью и чем-то волнующе знакомым. Он осторожно вошёл, как в храм. Стол у окна — представил, как Володя сидел здесь, уткнувшись в учебник, облокотившись на руку, задумчивый, сосредоточенный. Полки с книгами — экономические тома, немного классики и фантастики. Магнитофон и кассеты: "Пикник", "Кино", Морриконе, Enigma… Сердце сжалось. Юра провёл пальцем по этой подборке и улыбнулся. За столом — тетради, карандаши, ручки с надкушенными колпачками. Он развернул одну из тетрадей, желтоватую, исписанную чётким, красивым почерком. Конспект по экономике. И он увидел перед собой молодого Володю, как живого — как он, нахмурившись, записывает что-то, задумчиво грызёт ручку. Юра тихо усмехнулся, погладил страницу пальцами — нежно, как кожу. И вдруг позади раздался хриплый, ещё сонный голос: — Привет… Юра вздрогнул и обернулся. Володя стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Волосы растрёпаны, глаза прищурены, обнажённый торс залит мягким светом из коридора. Он был как призрак из прошлого и настоящего одновременно. Сильный. Родной. Его. Безумно красивый в этом своём утреннем небрежном виде. Щурился, лениво опираясь плечом о дверной косяк, и смотрел на Юру — с тем особым выражением, в котором сплелись любовь и внутренняя улыбка. Свет из окна ложился на его плечо мягкой полосой, обрисовывая каждый рельеф мышцы, делая его почти нереальным. Юра замер. На секунду. Просто смотрел. И внутри всё снова вспыхнуло — нежность, любовь, обжигающая до дрожи. Сердце билось не в груди — оно билось где-то ближе к горлу. — Прости, я залез в твои тетради, — пробормотал он, неловко пряча тетрадь на полку, а потом пошёл к Володе, подставляя губы, — Привет... — Перестань, — прошептал Володя и, скользнув рукой за его талию, прижал к себе. — Смотри всё, что тебе интересно. Здесь всё твоё, как и я. — Он поцеловал его — мягко, нежно, словно хотел вновь раствориться в этом утре, в этих губах, всё ещё припухших от их ночной неистовости. Затем с усмешкой прищурился: — А я думаю, куда подевалась моя футболка… На кухне чайник уже давно остывал, а Юра, сидя на табуретке, задумчиво покачивал ногой, листая старую газету, найденную на подоконнике. — На завтрак только чай и печенье, — с деланной серьёзностью сообщил он, когда Володя, свежий, в полотенце на бедрах, вышел из душа, встряхивая капли с волос. — Знаешь, у меня идея получше, — сказал Володя, приподнимая бровь. — Всё равно к Маше за машиной ехать… А у неё, я уверен, найдётся что-то более вкусное. Они быстро прибрали квартиру, чтобы ничего не напоминало о том, чем они здесь занимались. Сложили вещи, расправили покрывало, проветрили спальню. И вот — утреннее такси, улицы, начинающие шуметь в пробуждающемся городе, мимо окон мелькают чужие окна, осенний воздух чуть влажный и ещё прохладный. — Мы к тебе на завтрак, — бодро и немного нагло заявил Юра с порога, едва Маша открыла дверь и потянулась за его пальто. — Да я только рада! — засмеялась она, подмигнув, — Проходите, сейчас накрою! На шум начали подтягиваться Дима и Толя — помятые, в футболках и домашних шортах, ещё сонные, но уже весёлые. Маша, с хозяйским напором, пристроила их к нарезке овощей и хлеба. Шум ножей, звон чашек, аромат омлета на сковороде. Атмосфера наполнялась теплом и уютом, словно в этой кухне собиралась маленькая семья. — Дааа, круто вы вчера зажигали. Прям звёзды танцпола! — не унимался Дима, кусая помидор. — Мам, а от тебя я такого не ожидал… — Ой, мать вышла один-единственный раз потанцевать — и всё, сразу “не ожидал”! — с улыбкой возмутилась Маша, потрепав его по голове. — Мария Сергеевна, мы же в хорошем смысле, — вмешался Толя, — Дима не имел в виду ничего такого... — Да знаю я, — мягко, почти по-матерински улыбнулась Маша и провела рукой по его щеке, — Всё, давайте за стол! Сели тесно, рядом, тарелки с омлетом, бутерброды, варенье, кофе и чай — простой завтрак, но казалось, будто это настоящий пир. Володя с Юрой перекидывались взглядами, Толя хихикал над рассказами Димы, Маша щебетала о том, что надо бы собраться всем еще раз… Утро длилось в этом задорном хаосе почти до обеда. И только когда раздался звонок, Володя оторвался от чашки и, услышав голос матери, разулыбался еще шире: — Да, мам… Да, мы едем… Да, уже собираемся… Маша усмехнулась и шепнул ему: — Попались, мальчики. Володя убрал телефон, кивнул и сказал с наигранной грустью: — Ну что, пора. Нас ждёт строгая мама… и, видимо, длинный допрос. Дома их, как и следовало ожидать, ждал мягкий, но убедительный нагоняй от Валентины Петровны. Она стояла посреди гостиной, поджав губы и сверкнув глазами, и, казалось, могла одним взглядом выстроить в строй даже полк курсантов. — Ну и где вы пропадали до обеда?! — начала она с наигранной строгостью. — Мы тут с Татьяной уже были готовы идти вас искать! Никакого порядка! Спасибо хоть Маша вчера позвонила и сказала, что вы на каком-то концерте! Но по мере того как "мальчики", смеясь и поддакивая, сбивчиво рассказывали про клуб, танцы, ночёвку в квартире, завтрак у Маши, грозные нотки в её голосе стали таять. И когда она наконец убедилась, что оба сыты, целы, улыбаются и в глазах — счастье, строгость её растаяла совсем. Вздохнув, она сняла очки, потёрла переносицу и сказала: — Ладно, шалопаи. Я к Татьяне схожу, чай попьём. А вы идите отдыхать. Не выспались наверное. И, оставив их под клятвенные уверения, что они "точно, абсолютно, прямо сейчас" пойдут спать, ушла. Однако спать им пока не хотелось и Юра усадил Володю за учебники. Только вот спустя час, немецкий язык пал в неравной борьбе — сначала Юра, уткнувшись в плечо Володи, начал дремать, а потом и сам Володя сдался, обнял его и склонил голову на диванную подушку. Когда Валентина Петровна вернулась её сердце мгновенно сжалось от умиления. На диване лежали её мальчики. Юра почти растёкся по Володе: одна нога лежала на его бедре, рука — обвивала талию. А сам Володя обнимал его, словно боялся отпустить даже во сне, голова чуть запрокинута, дыхание ровное. На полу — раскрытый учебник, рядом валялись ручки. С носа съехали очки. Она подошла на цыпочках. Осторожно сняла с Володи очки, поправила выбившуюся прядь с Юриного лба и, улыбнувшись, накрыла их мягким пледом. Сердце её щемило от нежности — как же она их любила, этих двоих, таких родных, красивых, живых. "Пусть поспят", — подумала она, ещё раз оглядев их с теплом в глазах, и вышла, стараясь не издать ни звука. Проснулись они ближе к вечеру — расслабленные от сна, с растрёпанными волосами и ленивыми улыбками. В комнате стояла приятная полутьма и пахло чем-то вкусным — с кухни доносился тихий стук посуды и еле слышный плеск воды. Валентина Петровна старалась не шуметь, но едва Юра потянулся и зевнул, Володя уже тут же поцеловал его в висок, а в доме снова зазвучали голоса. Вскоре по дому понеслись смех, кто-то включил Чайковского, и его симфония закружилась среди разговоров и шагов. — Ну что, лентяи, — улыбаясь, сказала Валентина Петровна, вытирая руки о фартук, — хватит нежиться. Все на кухню — пельмени лепить! — Мы? — Володя изобразил ужас. — А кто же! — подмигнула она. — Мне помощники нужны. И вот уже все в сборе — тесто раскатано, фарш пахнет специями, руки в муке, разговоры не утихают. Кто-то лепит криво, кто-то — слишком маленькие, но смех, тепло, щёки в муке и оживлённые голоса — всё это заполняет кухню и весь дом. *** — Юр, признавайся, куда мы едем? — в который уже раз спросил Володя, слегка прищурившись и бросая взгляд на сосредоточенного за рулём Юру. — Мы уже объехали полгорода! Юра только усмехнулся, не отрываясь от дороги, и снова загадочно промолчал. Его глаза блестели от нетерпения, губы не могли скрыть довольной, почти мальчишеской улыбки. — Скоро узнаешь, потерпи, — сказал он, и Володя понял, что вытянуть хоть какую-то информацию — бесполезно. С раннего утра Юра с самым загадочным видом велел ему собираться, и не дав допить кофе, схватил за руку и потащил к машине. И вот они уже целый час куда-то едут. Сначала по улицам города, затем потянулись домики частного сектора, где вскоре машина остановилась. Аккуратный дом с ухоженным двориком, на другом конце города. Из ворот навстречу вышли добродушные хозяева, и пока Юра улыбался и здоровался, Володя выглядел всё более заинтригованным. — Ну что за тайна века, Юра? — пробормотал он, заходя за ним во двор. Но тут... в тени деревьев, у домика с зелёной крышей, раздался заливистый, радостный щенячий лай. Маленькие, ещё неуклюжие комочки с огромными лапами и торчащими ушами с разбегу понеслись к ним. Глаза у Володи округлились. — Ты... ты что... — выдохнул он, пока три щенка с восторгом царапали его джинсы, просясь на руки. — Щенок? Ты серьёзно?! — Настоящая немецкая овчарка. Мальчик. Родился два месяца назад, — с сияющими глазами сообщил Юра. — Для Валентины Петровны. Она так часто говорила, как скучает по Герде. Вот... теперь у неё снова будет друг. Володя уставился на щенков, потом на Юру, потом снова на щенков. Его лицо озарилось улыбкой, в глазах вспыхнула радость и… капелька умилённой растерянности. — Нет, я просто в шоке! — выдохнул он, опускаясь на корточки, чтобы взять одного щенка на руки. — Юра, между прочим, мог бы и сказать мне. Это же... ну... это же потрясающе! — Я собирался, честно. Но потом подумал — а пусть для тебя тоже будет сюрприз. А что, не нравится? — Нравится, — Володя прижал щенка к груди, тот тут же начал облизывать ему подбородок, — ещё как нравится… Пушистый террорист, как же ты хорош! Он поднялся, всё ещё держа щенка, и с озорной искоркой в голосе добавил: — Кстати, теперь нам тоже надо будет заехать кое-куда. — Куда это? — насторожился Юра, но уже с весёлым интересом. — В зоомагазин, — подмигнул Володя. — Новому жильцу много чего понадобится. Щенок уже вовсю поскуливпл, виляя хвостом и не только им, но и всем телом, будто не знал, как ещё выразить своё щенячье восторженное "ура!". Он сидел на руках Володи и каждые пару секунд оглядывался на своего заводчика, будто спрашивая разрешения — точно ли можно, точно ли его забирают всерьёз? — Он у вас будет счастлив, я чувствую, — с доброй улыбкой сказала женщина-заводчица, мягко поглаживая щенка. — Очень тянется к вам. С самого утра был возбуждённый, будто знал — его сегодня ждёт что-то важное. — Он замечательный, — тихо ответил Юра, забирая щенка на руки. — Только хозяйка у него будет другая. — Мама будет в восторге! — Володя рассмеялся, глядя в темные глазки малыша. — Она всегда говорит, что в доме должно быть живое существо, которое любит тебя и ждёт. — Совершенно правильно, — улыбнулась хозяйка и вручила папку с документами. — Вот метрика, прививки, корм на первое время. И игрушки — он к ним уже привык. Щенок тут же вцепился в один из своих мячиков и заурчал от удовольствия, когда Юра погладил его за ушком. Спустя ещё час машина тронулась, отъезжая от дома, а на заднем сиденье тоненько, неуверенно тявкнул новый член семьи. И тут же к нему потянулись две руки - большие, сильные и ласковые, успокаивая и защищая. Валентина Петровна сидела в любимом кресле, в руках — иголка и нитки, на коленях — рубашка с красивым узором плюща. В доме стояла тишина - тихо работающий телевизор не в счет- её мальчики куда-то уехали с самого утра. Время было уже обед, на плите настаивался ароматный грибной суп, в духовке стоял пирог с мясом, а их ещё не было. И на звонки они оба не отвечали. Валентина Петровна вновь перевела взгляд на часы — стрелки медленно подползали к половине второго. Иголка застывала в пальцах всё чаще: она ловила себя на том, что больше смотрит в окно, чем на вышивку. Она встала, подошла к окну, слегка отдёрнула штору — пусто. Села обратно. Встала. Прошла по комнате, поправила плед на спинке дивана, потом снова подошла к подоконнику. Телефон лежал на столе и по-прежнему молчал. Ни звонков, ни сообщений. И сердце её сжималось — не от страха, но от нежной, беспокойной материнской любви. И наконец-то — шум, глухой и родной: машина подъехала к воротам. Затем знакомый скрип металла, когда открылись ворота. Она поспешила к двери — тревога растаяла, как мартовский лёд. Она знала этот звук. Знала шаги. Знала, что сейчас дверь откроется — и дом снова наполнится голосами и смехом. Но дойти до двери она не успела — в дом, как вихрь влетел Володя. — Ма-а-ам! — чуть не споткнулся о порог от нетерпения. — Всё бросай! Срочно! У нас с Юрой сюрприз, ну прям огромный! Пойдём во двор, быстрее! — Господи, опять что-то выдумали… — пробормотала она, улыбаясь и накидывая шаль на плечи. - Где вы были полдня? — Ма, давай без догадок. Главное — закрой глаза! — велел он, аккуратно подхватывая её под локоть. — Осторожно… Вот тут ступенька… Ещё чуть-чуть… Во дворе пахло дождём, влажным деревом и листвой. Стояла необычная, звенящая тишина. И вдруг: — Всё, открывай! Она распахнула глаза… и замерла. Юра стоял возле машины, улыбающийся до ушей, сияющий, как мальчишка. А на руках у него — тёплый, живой комочек счастья: щенок! Настоящий, живой, черно-рыжий, лопоухий щенок немецкой овчарки, с огромными лапами и безумно преданными глазами. Он извивался от радости, тыкался мордочкой в подбородок Юры и отчаянно пытался облизать ему нос. — Это что?.. Это… мне?! — голос Валентины Петровны дрогнул. Она медленно шагнула вперёд, словно не верила собственным глазам. — Ну конечно вам, — мягко, почти шепотом сказал Юра, осторожно передавая ей щенка. Тот тут же прильнул к её груди, зафыркал, завозился и начал поскуливать от восторга, облизывая её шею. Она прижала его крепко-крепко, как ребёнка, как что-то давно потерянное, и вдруг уткнулась лицом в мягкий загривок — и тихо, по-доброму заплакала. — Ма… — испугался Володя. — Ты чего?.. Ну не плачь, ну ты что, ты не расстроилась? — Я думал, вы обрадуетесь… — Юра опустил глаза, растерянно теребя ремешок поводка. — Да вы… что вы говорите такое! — голос Валентины Петровны задрожал, но уже от смеха и счастья. — Я просто… Я так счастлива, мальчики мои… Просто у меня аж сердце сжалось! Она обняла сначала Юру, потом Володю, потом снова щенка — и не могла оторваться. Щенок же, довольный вниманием, продолжал извиваться и повизгивать, виляя хвостом так яростно, будто хотел взлететь. — Спасибо! Спасибо вам, мои родные! Он такой… такой чудесный! Ой, да что ж вы со мной делаете, а? Весь день закрутился вокруг нового жильца. Щенку было два месяца и носил он совсем не немецкое имя- Байкал. Но уже через пару часов он стал Боней — ласковым, весёлым и удивительно разговорчивым псом. — Это была полностью идея Юры, — смеялся Володя, раскладывая на кухонном столе миски, корма, шампуни, игрушки, расчёски, поводки и лежанку. - Он даже мне ничего не говорил, представляешь?! Ну вот и получилось собака — от Юры, а всё остальное — от меня! — Кстати, надо позвонить узнать, как там наша девочка, — Юра держал в руках ошейник и закреплял на нем бирку с именем щенка и номером телефона хозяйки. Володя улыбаясь достал телефон и через двадцать минут доложил: с их Гердой всё хорошо, весела, здорова, только скучает по хозяевам. Вечером пришла Татьяна, весёлая и любопытная, с мягким покрывалом и угощением для щенка. — Вот! — она хлопнула Юру по плечу. — Заводчики мои, надёжные. Идею ты придумал отличную — по глазам видно, что Валентина Петровна просто летает от счастья. И действительно — хозяйка дома кружилась по кухне, готовя чай и напевая какую-то старую песню, и всё поглядывала на Боню, который крутился возле её ног и совершенно не хотел уходить от неё. А Валентина Петровна действительно была очень счастлива. Собак она очень любила. Когда Володя забрал к себе Герду - эту умную, ласковую, добрейшую девочку- дом сразу опустел. Женщина не находила себе места первое время. Убирая собачьи миски, игрушки, остатки корма или находя золотистую шерсть на одежде и мебели, сердце сжималось от тоски по живому существу. И только одно утешало -Герде в Германии было хорошо. Со своими хозяевами, которые её любят и балуют. Да и к тому же после операции ей действительно пришлось бы сложно с собакой. А тут такой подарок! Теперь — снова лапки, снова тёплый бок, снова живое существо, которое будет рядом. Она подняла голову, и взгляд её задержался на Юре и Володе, которые разговаривали с Татьяной, рассказывая ей о шалостях Герды, вздохнула... Все таки у нее замечательные мальчики! *** Утро следующего дня выдалось бодрым и солнечным. Но в воздухе чувствовалась морозная свежесть — прозрачная, звонкая. По гравийной дорожке по направлению к дому мчались двое — Володя и Юра, синхронные, будто отзеркаленные, а между ними — весёлый вихрь в виде щенка. Боня летел вперёд, насколько позволял поводок и оглашал округу радостным лаем, спотыкаясь на поворотах и оглядываясь, чтобы убедиться, что оба его человека всё ещё рядом. Вернувшись домой, они, раскрасневшиеся и довольные, налетели на кухню, где их уже ждали горячие блинчики, кофе и бутерброды. А щенка ждала миска корма. За завтраком, Володя предложил как бы невзначай, макая блинчик в сметану: — А давайте устроим прощальный пикник? Ну, домашний такой, по простому. Соберемся, посидим с Машей и её пацанами… — Я за! — Юра даже не дал договорить, и тут же подхватил. - Нам же уезжать через три дня. - Очень хорошая идея, сынок!- поддержала и Валентина Петровна. После завтрака, когда идея прощального пикника была радостно поддержана, Юра и Володя решили съездить в город. Володе нужно было заехать в офис — проверить бумаги перед отъездом, кое-что подписать и забрать оставленные документы. Заодно они собирались закупить всё необходимое для пикника - Валентина Петровна написала им целый список, который они с Юрой быстренько дополнили. Собираясь в город, Юра в прихожей застегивал куртку, но в какой-то момент замер у зеркала. — Володь, ты уверен, что мне стоит ехать с тобой в офис? Опять будут косые взгляды... Он говорил спокойно, но в его голосе проскользнула осторожность. Та самая, которую с ним оставила жизнь, полная чужих суждений. Володя подошёл сзади, мягко обнял, прижал его к себе. — А мне на них наплевать, — сказал он негромко, глядя в отражение. — Пусть смотрят. Пусть завидуют. У меня есть ты — и мне больше ничего не надо. Юра чуть улыбнулся, повернул голову, и их губы встретились в лёгком, но искреннем поцелуе. Он длился всего миг, но был словно обещание: что бы ни происходило — они вместе. Только они. - Смотри только на меня, -шепнул Володя. -Я итак смотрю только на тебя. В офисе Володя уверенно прошёл в свой кабинет, кивнув секретарю, и коротко распорядился: — Принесите, пожалуйста, папку с последними отчётами, два кофе и позови Марию Сергеевну. Юра устроился в кресле генерального, с довольной улыбкой потягивал капучино и рассеянно крутился, словно проверяя — удобно ли быть большим начальником. Маша появилась почти сразу. Уверенная, элегантная, в светло-бежевых брюках и блузке насыщенного шоколадного цвета- красивая и уравновешенная. Распущенные волосы мягко спадали на плечи, придавая ей ещё больше женственности. — Ого, — с прищуром посмотрела на Юру, вальяжно развалившегося в кресле, — я смотрю, у нас начальство сменилось.— Здравствуйте, Юрий Ильич, — с игривой интонацией добавила, глядя сначала на него, потом на Володю. — Добрый день, Владимир Львович. — Маш, не начинай, — Володя, не отрываясь от бумаг, встал с дивана, быстро чмокнул её в щёку и снова погрузился в документы. Юра хмыкнул и подпер голову рукой: — Ну, скажи, мне идет быть начальником? — Не-а, — серьёзно ответила Маша, едва сдерживая улыбку. — Ты лучше смотришься на сцене. Или у пианино. — Эх, — театрально вздохнул Юра. — Не быть мне большим боссом... вот беда то! — У тебя уже есть один начальник, — поддела она его, стрельнув глазами в сторону Володи. Юра рассмеялся, подтвердивая жестом — мол, так и есть. — Маш, — сменил тему Володя, наконец оторвав взгляд от бумаг, — завтра хотим устроить прощальный пикник. Перед отъездом. Берите Димку с Толей и приезжайте. Без вариантов. — Приедем. Только вечером — я на работе, мои тоже кто где... — Маша чуть устало развела руками. — Так ты скажи, я сам тебе выходной оформлю, — серьёзно кивнул Володя и поторопил: -Ну? — Владимир... Львович, — с трудом удерживая смех, ответила Маша. — Можно мне завтра не приходить на работу? Меня тут официально в гости пригласили. — Конечно можно, — махнул он рукой, уже снова утонув в текст на листах. А Юра, отпив кофе, мягко вмешался: — Слушай, а пусть Андрей тоже приходит. Ну а что? Посмотрит на нас, на отношения ребят, может, и отпустит. Помирятся прям у нас. — Идея отличная, — согласился Володя. — Мы будем рядом, если что. А у них будет шанс. Звони давай. Маша достала телефон. Пока Юра с Володей обменивались взглядами, она уже диктовала адрес. Разговор был короткий, но по интонации было ясно — согласие получено. — Быстро он ответил, — с интересом заметил Володя. — И быстро согласился, — кивнул Юра. — Это хороший знак. — Но будет он вечером. У него операция утром, — пояснила Маша, убирая телефон. В голосе была надежда. И тихая тревога. *** Часы в доме медленно приближались к полудню, когда за воротами послышался шум машины, а следом — звонкий, задорный лай Бони. Валентина Петровна уже стояла в прихожей, вытирая руки о фартук. Дверь распахнулась, и вместе с порывом прохладного воздуха в дом ворвалась Маша — сияющая, как весна в середине осени. — О, Господи, Валентина Петровна, да это кто у вас такой хорошенький?! — раздался её звонкий голос, полный восторга. Боня прыгал вокруг гостей, виляя хвостом и звонко лая, словно тоже был несказанно рад этой встрече. — А это Байкал, — с гордой улыбкой объявила Валентина Петровна, поглаживая пса по голове. — Юрочка с Володей подарили! Следом раздались задорные голоса Димы и Толи, которые одновременно крикнули: — Здравствуйте, Валентина Петровна! Дом наполнился голосами, шагами, радостной суетой. Было ощущение, что стены расправили плечи — и в них стало больше воздуха и света. — Нет, ну вы только посмотрите на них! — Маша театрально всплеснула руками, заходя в гостиную. За ней вошли Дима и Толя. Дима держал два пакета и футляр с гитарой, Толя нёс Боню на руках. Картина, что предстала перед ними, была по-настоящему умилительной. За столом сидели Юра и Володя. Юра, серьёзный и сосредоточенный, листал толстую книгу на немецком, изредка заглядывая в тетрадь перед Володей. А сам Володя прилежно что-то записывал, нахмурив брови, словно сдавал экзамен. — Я не могу… Профессор и студент, честное слово! — Маша засмеялась, закрывая рот ладонью. — Должен же я научить моего Володю немецкому, — не отрывая взгляда от текста, заявил Юра строгим тоном. Когда они поздоровались, Юра поднял глаза и уже командным голосом продолжил: — Так, записывай дальше. Не отвлекайся! Нам осталось немного. — Слушаюсь, мой генерал, — вздохнул Володя, изображая покорность, но уголки его губ неумолимо тянулись в улыбку. Маша, смеясь, ткнула пальцем в Юру, а взглянула на Володю: — Как ты с ним живёшь?! Юра гордо выпрямился, словно именно этого вопроса ждал: — Счастливо, — уверенно и даже немного авторитетно заявил он. — Очень, — поддержал его Володя, взглянув на Юру так, будто в этот миг готов был подарить ему весь мир. Пока Юра с Володей заканчивали занятие — ещё пара строк в тетради, ещё одно слово по-немецки, — из кухни доносился негромкий разговор. Маша с Валентиной Петровной о чём-то весело спорили, перекладывая салат из одной миски в другую и выбирая, какую скатерть постелить на стол. На улице слышался радостный лай — Дима с Толей, прихватив мячики и летающую тарелку, носились по двору вместе с Боней, шумные, живые. Когда занятия завершились, Володя поднялся, потянулся, переглянулся с Юрой и крикнул в распахнутое окно: — Парни, идите сюда! Дима и Толя вернулись запыхавшиеся, с горящими глазами и румянцем от свежего воздуха. Им не дали передохнуть — Юра с Володей молча кивнули наверх, приглашая за собой. Лёгкая серьёзность в их лицах заставила подростков переглянуться и притихнуть. Они послушно пошли на второй этаж, будто знали — сейчас будет что-то важное. Там, в тихой, уединённой комнате, разговор шёл негромко, но с полной отдачей. Слов было много, но каждое из них весило больше, чем кажется. Юра говорил спокойно, глядя в глаза, Володя дополнял, мягко, но твёрдо. Не было назидания — только искренность, опыт и поддержка. Они говорили о чувствах, границах, ответственности и доверии, заботе о себе и своем партнере, здоровье и интимной стороне отношений. Без стеснения и с теплотой. Когда все четверо спустились вниз, Маша, бросив беглый взгляд на ребят, сразу поняла — разговор состоялся. Дима и Толя были пунцовые, глаза бегали, руки теребили край футболки или рукава. Но в их взглядах было не только смущение, а что-то ещё — понимание и… благодарность. Володя и Юра же спускались следом спокойно, неторопливо, с лёгкими улыбками. Маша встретила их взглядом, немного нахмурившись, молча задала вопрос. Юра кивнул чуть заметно. Потом и Володя, серьёзно и уверенно. После того разговора время словно соскочило с часов — покатилось стремительно и весело. На кухне шёл оживлённый процесс: Маша с Валентиной Петровной хозяйничали перекликаясь рецептами, восторженными возгласами и смехом Из кухни доносились самые вкусные ароматы. Там же был и Толя, что-то быстро нарезая, помешивая, но больше слушая разговоры взрослых и смущаясь, когда его хвалили. А в гостиной царило своё, более мелодичное волшебство. Дима, усевшись на полу, аккуратно вынул гитару из чехла, пробежал пальцами по струнам, будто вспоминая о чём-то личном, глубоком. Несколько неуверенных аккордов растворились в пространстве — и тут к нему подошёл Юра, с интересом наклонившись: — Откуда инструмент? — У друга взял, — Дима пожал плечами. — Пианино у вас итак есть. Пусть теперь будет и гитара. - Тебе говорили, что гитары настраивать надо? - Юра взял инструмент, покрутил колки, прислушиваясь к каждому звуку. Его движения были точны и уверены — рука музыканта, чувствующего строй на уровне интуиции. Через минуту в гостиной зазвучала нежная, волнующая мелодия в испанском стиле — насыщенная, словно воздух перед дождём. — Ну надо же! — воскликнул Володя, входя в комнату. — Я столько тебя слышал — пианино, труба, даже чёртов ксилофон… но гитара? Впервые! Юра только улыбнулся и сменил мелодию на романтическую, мягкую, струящуюся. В её звучании были и признание, и нежность, и лёгкий флирт. На звуки прибежал Толя, тихо устроился рядом с Димой, прижавшись к его плечу. — Толь, — негромко напомнила Маша, — ты ведь хотел кое-что у Юры спросить. Юра вскинул брови, слегка удивлённо. Толя замялся, поёжился. — Ну… неудобно как-то… — Эй, ты чего? — мягко сказал Дима, обняв его. Пальцы ласково коснулись щеки. — Правда, Толь, — подключилась Маша, села на диван рядом. — Не съест же он тебя. Юра, объясни ребёнку несколько твоих рабочих моментов. А то дома вопросов было вагон и маленькая тележка, а тут, смотри-ка, стесняятся. — Конечно, спрашивай всё, что интересно, — Юра говорил спокойно, с тем добрым выражением, каким отвечают на первые важные вопросы жизни. — Юрий… эээ… простите, отчество не знаю… — Да ну брось, — махнул рукой Юра, — без отчества. Просто Юра. — Хорошо… — Толя глубоко вдохнул. — А как музыканты понимают жесты дирижёра? Юра оживился, словно включился внутренний прожектор. — Прежде всего — репетиции. Дирижёр использует классическую систему жестов: правой рукой задаёт ритм и темп, а левой — нюансы: динамику, акценты, настроение. Например, плавное движение левой руки вверх — значит crescendo, усиление звука, а резкое "отсечение" — остановка. Но у каждого дирижёра есть своя "система". Кто-то даже подмигивает, кто-то работает плечами. Оркестр это учит. Со временем мы буквально чувствуем друг друга. — А палочка зачем? — подал голос Дима. — Для красоты!— Юра улыбнулся. — А если серьезно - визуальный якорь. Особенно в больших оркестрах — на сто человек, палочка помогает музыкантам видеть точную пульсацию такта. Плюс, она усиливает амплитуду жеста — например, можно показать forte одним взмахом, а piano — почти незаметным касанием. — А вы всех слышите? — снова Толя, уже живо, с интересом. — Я должен. — Юра кивнул. — Дирижёр — это и уши, и глаза оркестра. Нужно не просто слышать всех — но и чувствовать, когда кто-то сбивается, когда где-то "провисает" звук. Это как писать картину— чуть дёрнешь не так, и всё картина испорчена. *** Маша сидела, устроившись на мягком диване, с чашкой горячего чая в руках, но вовсе не чувствовала вкуса — её внимание было приковано к Юре. Он сидел в кругу мальчишек и с горящими глазами, с неподдельным увлечением объяснял им нюансы дирижёрской работы. Его руки двигались в воздухе, как будто он дирижировал невидимым оркестром прямо в этой гостиной, а голос то мягко ласкал, то наполнялся энергией — в нём звучала страсть к профессии и любовь к музыке. Рядом, почти не мигая, сидели Дима с Толей — заворожённые, увлечённые, будто и вправду слышали этот невидимый оркестр. И в какой-то момент, глядя на Юру, потом — на Володю, который не отрываясь смотрел на своего любимого, с такой трогательной смесью обожания и восхищения в глазах, Маша вдруг поймала себя на мысли: когда они стали ей так дороги?.. Это было поразительно. Когда-то она ведь не просто не принимала их. Она ненавидела. Володю, потому что любила. Любила сильно, искренне, до дрожи в пальцах. А потом — с той же силой возненавидела. За то, что не её выбрал. За то, что вообще выбрал другой путь. Юру же она ненавидела ещё больше. Презирала его, считала разрушителем, извращенцем, из-за которого рухнули её мечты, из-за которого Володя сбился с правильного пути. Она тогда была уверена: он испортил жизнь и ей, и Володе. Ей казалось, что ненависть эта навсегда. Но время… Время точит даже камень. Однажды всё изменилось. Жизнь будто отбросила ее на много лет назад в "Ласточку", в лето. Где пустой театр и двое целующихся парней … Только теперь одним из них был не ее возлюбленный красавец вожатый, а собственный сын… И снова — двое мальчишек, нежность, поцелуи. И боль. Стыд. Страх. Только на этот раз страх оказался кудасильнее. И тогда рядом оказался он. Володя. Не отвернулся. Не осудил. А выслушал, поддержал, помог. С того момента всё и перевернулось. Она помнила, как увидела в городе афишу: "Конев Юрий. Симфонический концерт." Имя кольнуло, будто заноза — а потом озарило, как молния. Она узнала их историю. Они потерялись. Они долгое время переписывались...и потерялись. И Маша вдруг поняла: она должна помочь. Исправить. Стереть хоть частичку той боли, что когда-то и сама невольно причинила им. Она схитрила. Затащила Володю на концерт. А он сбежал. И она не понимала почему… А потом осталась и дослушала до конца. Сидела в зале, слушала волнующую, красивую музыку — и смотрела на Юру. И сердце сжималось от жалости, от боли за них, за своего сына и того несчастного мальчика, от раскаяния за свои ошибки. В тот момент она впервые — по-настоящему — увидела Юру. Не как "того самого", не как соперника или виновника. А как человека. Талантливого. Чуткого. Одинокого. А они все же встретились! На следующий день, когда она собиралась ехать в филармонию искать хоть какую-то информацию о Юре, написал Володя. И написал, что Юра у него. Она помнила, как прошептала тогда, подняв глаза к потолку, почти в никуда: "Спасибо". Кому — Богу? Судьбе? Или самой себе? Не знала. Просто знала, что теперь будет иначе. Теперь они будут счастливы. А если будут счастливы они, то и ее мальчики тоже. Написать Юре она решилась не сразу. Володин день рождения. Сообщение Юре. Волнительно, со страхом… А он ответил сразу. И был рад. И ответил с теплом. И был… настоящим. Они переписывались долго — говорили обо всём: о юности, о той смене, о костре, о песне из Юноны и Авось. И Юра оказался другим. Весёлым, добрым, немного взбалмошным, щедрым на эмоции и впечатления. И — паникёром. Да, ещё каким. Она вспомнила, как он в голосе, срываясь почти до плача, просил её съездить к Володе: — Маш-Маш, пожалуйста. Володя заболел. Он не отвечает. Я боюсь. Пожалуйста, поезжай… Маша тогда испугалась не меньше его. И поехала. От Юры же она и узнала и о собаке, и о соседке, и еще кучу информации, если Володя не откроет. Маша тогда помогла. И тогда же поняла — их чувства живы. И это не выдумка. Это не мимолётная юношеская вспышка. Это настоящая любовь. А потом был день, когда она увидела Юру живьём — рядом с Володей. Как он на него смотрел. Господи… — будто на чудо. Будто на подарок судьбы. С замиранием. С благоговением. — Ты правда его любишь? — не сдержалась тогда она в кафе. — Не просто люблю, Маш. Я жить без него не могу, — ответил Юра. Просто. Честно. И с такой светлой улыбкой, что её глаза защипало. С тех пор всё стало на свои места. А история, что произошло в доме Жени и Иры только укрепила это. Дружба с Володей и Юрой оказалась для Маши намного ценнее и важнее, чем многолетняя "дружба" с Ириной. Маша и раньше знала, что Ира за глаза язвит, подкидывает колкости, бросает завистливые взгляды. Но в тот день всё вышло за рамки. Грубые, мерзкие слова, летящие из её рта, были как плевки в душу. Она метила прямо в самое святое — в Володю, в Юру. В их любовь. В их человечность. И это уже было не про мнение — это была злоба, ненависть, желчь, которой Ира, похоже, дышала вместо воздуха. Маша стояла, слушала. Руки дрожали. Сердце стучало в висках. Её буквально трясло. — Замолчи, — прошептала она сперва тихо. Но Ира только фыркнула и добавила ещё мерзости — про то, "как это всё противно", "что они ненормальные", "что таких надо изолировать", "и как она вообще столько лет приглашала в свой дом Володю, который оказался моральным уродом". И тут что-то внутри Маши оборвалось. Словно с грохотом рухнула последняя нить, сдерживающая вулкан. — Знаешь что? — её голос был ледяным. — Ты отвратительна, Ира. Грязь, которую ты льёшь, — в тебе самой. Ты из тех, кто душит, ломает и гордится этим. Кто прячет под маской приличия ненависть. Только вот знаешь что? Мне больше не стыдно за них. Мне стыдно, что я так долго терпела тебя. Ира вскинула брови, возмущённо раскрыла рот, но не успела ничего сказать — Маша подошла вплотную, глаза её горели, голос дрожал от ярости и боли: — Это тебе за Юру! — звонкая пощёчина обожгла щеку Иры. Она отшатнулась, глаза расширились. — А это — за Володю! — вторая пощёчина. Быстрая, сильная, точная. Из уголка губы Иры стекала кровь. Маша видела, как у той перекосилось лицо — от боли, от унижения, от злобы. — Не захлебнись своим ядом, — тихо бросила она, с презрением оглядев её сверху вниз. И пошла. Спокойно, твёрдо, без оглядки. Уходила, будто сбрасывала с себя старую кожу. Очищалась. Освобождалась. В груди стоял стук — сильный, быстрый. Но не от страха. От облегчения. Теперь всё правильно. Маша не сожалела ни на секунду. Она выбрала правильную сторону. Сторону любви. Теперь же, сидя здесь, в кругу этих близких ей людей, она знала: Они — ее семья. Не просто друзья. Не просто хорошие люди. Семья. Те, кому можно позвонить в любое время. Те, кто приедет, даже если не звал. Те, кто никогда не предаст. А она?.. Она бы сделала для них то же самое. Без колебаний. Без оглядки. Потому что теперь — у неё тоже есть любовь. Только не романтическая. А настоящая. Живая. Семейная. *** Из мыслей Машу выдернул резкий, почти нереальный звонок телефона. Она вздрогнула и машинально ответила. На экране — номер Андрея. Голос его был чуть хриплым, уставшим: — Подъехал. Маша обернулась. В этот момент напряжение, словно прохладная волна, прокатилось по комнате. Толя заметно побледнел, словно внутренне сжался, как будто его внезапно сковало что-то старое, глубинное. Руки легли на колени — крепко, намертво. Дима тут же мягко обнял его, притянул к себе, прижался лбом к виску, зашептал что-то тихое и нежное — едва слышное, но такое необходимое. Его пальцы скользнули по затылку Толи, словно бы снимая с него невидимую тревогу. — Всё хорошо. Успокойся. Никто не даст тебя в обиду, — с доброй, серьёзной интонацией произнёс Юра, и, склонившись, легонько потряс Толю за плечо. Было в этом жесте что-то от взрослого брата, от заботливого учителя, от друга. Маша с Володей вышли встречать. В доме повисла полусонная тишина, пока не вернулись они — и с ними Андрей. Высокий, немного сутулый, с измученным лицом, будто за плечами не день, не месяцы, а годы непрерывной борьбы. В руках — пакет: три коробки дорогих конфет и бутылка виски. Простые, но честные дары — как попытка примирения, как протянутые без слов ладони. — Это вам. — Он протянул всё Валентине Петровне. — За гостеприимство. Она приняла с благодарной улыбкой, а он обернулся к Юре, кивнул, поздоровался, с трудом опустился в кресло, словно на него лег весь вес его месяцев мытарств. И — тишина. Его взгляд сразу нашёл Толю. Он сидел на полу, свернувшись, как котёнок, прижавшись к Диме, и взглядом — внимательным, настороженным, но не испуганным — вцепился в лицо отца. Дима при этом смотрел на Андрея дерзко и жёстко, будто невидимой преградой защищал того, кого любил. Его глаза сверкали — молча, грозно. Толя первым нарушил молчание. Голос его был негромким, мягким, но полным давно сдерживаемой эмоции: — Тяжёлая операция? Андрей смотрел только на него. Глаза у него были красные, уставшие. Тени под ними легли глубокими дугами. — Даже две. С утра плановая. Потом вызвали на экстренную. — Он улыбнулся — устало, но по-доброму. В этой улыбке был тот человек, которого Толя когда-то знал — до всего, до боли, до обид. Как будто этот взгляд протянул к нему мостик — старый, но всё ещё крепкий. Толя ответил той же улыбкой — маленькой, детской, трогательной. Как будто что-то внутри него вдруг осмелилось снова довериться. Он потянулся к коробке конфет, поставленной на стол. Достал одну, не глядя передал Диме. Потом вторую — себе. Развернул быстро и нетерпеливо, словно был снова мальчишкой, который радуется даже мелочи — просто потому, что сейчас рядом не враг, а папа. Из мыслей Машу выдернул звонок телефона- звонил Андрей сказал что подъехал. Толя заметно напрягся при этом, а Дима притянул его к себе и что-то успокаивающее зашептал на ухо поглаживая по голове. Встретить его пошли Володя с Машей. - Все хорошо. Успокойся никто не даст тебя в обиду, - Юра легонько потряс за плечо Толю. Вернулись Володя с Машей и гостем. Представили его Валентине Петровне. Андрей вручил ей пакет с тремя коробками конфет и бутылкой виски, поздовался с Юрой и тяжело сел в кресло. С любопытством и глухой тоской посмотрел на сына- сидит на полу, прижимается как котенок к сыну Марии, а тот обнимает его и сверкает злыми глазищами на Андрея. Толя не сводил глаз с отца: похудел, осунулся, красные от недосыпа глаза с темными кругами. -Тяжелая операция? -наконец решился и тихо спросил. Отец слегка по доброму ему улыбнулся, совсем как раньше: -Даже две. С утра плановая и следом экстренная.- Он не отрываясь смотрел на сына, охватывая его взглядом с головы до ног. Все молчали, давая им сказать друг другу эти первые слова за долгие месяцы молчания. - Благодарности от пациентов? - Толя тоже наконец-то улыбнулся и потянулся к коробке с конфетами, которую поставила Валентина Петровна. -Ну как всегда. Ты же знаешь. -Андрей выдохнул и в ответ разулыбался еще шире. Толя ему кивнул с каким-то по-детски радостным выражением лица и сунул конфету Диме, а вторую ,быстро развернув -себе. — Не представляю, как это — быть врачом! — бодро заметил Юра, отпив глоток виски и слегка поморщившись от крепости. В его голосе звучала искренняя смесь восхищения и лёгкой недоверчивости, будто он говорил о человеке, способном творить чудеса — отрезать, сшивать, спасать жизни. — Нормально вроде, — спокойно отозвался Андрей, чуть пожав плечами. Он держал в руке бокал с яблочным соком — отказался от алкоголя, сославшись на то, что за рулём и, к тому же, не прочь остаться в сознании после двух изнурительных операций. Его голос был глуховатый, слегка осипший — таким говорят люди, которые уже выложились на пределе и теперь держатся лишь из уважения к встрече. — А я, например, не представляю, как это — быть композитором, — продолжил Андрей, задумчиво глядя на Юру. — Эти ваши ноты, ключи, паузы… Мне бы с одной строчкой разобраться — а тут целая библиотека! Он махнул рукой в притворной обречённости, и Юра весело рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. В смехе его звенела та лёгкость, которой он заражал других. — После пары лет занятий сольфеджио заговоришь даже на марсианском! — отшутился он и, чуть наклонившись, перевёл взгляд на Толю. — Ты, кстати, знал, что дирижёр читает партитуру сверху вниз и справа налево одновременно? — Одновременно?! — округлил глаза Толя, словно перед ним раскрылась магия. Юра оживился и снова включился в режим педагога. Он пододвинулся ближе и начал с жаром объяснять, как дирижёр охватывает всю партитуру: как видит каждую строку — от первой скрипки до контрабаса, как считывает по вертикали гармонию, по горизонтали — ритм и динамику, и всё это — в реальном времени, в доли секунды. Разговор разгорелся. Маша с Валентиной Петровной махнув рукой на них снова ушли на кухню — и вскоре там уже что-то вкусно запахло. Толя, после ярких объяснений Юры, пошёл за ними. Остальные мужчины остались в гостиной — в расслабленной, уютной атмосфере, которую создаёт только долгожданный вечер среди своих. После споров о профессиях разговор незаметно перешёл на автомобили. Володя с азартом говорил о немецких машинах, Андрей оживился — и вдруг выяснилось, что у них общий интерес: мотоциклы. Володя даже показал фото своей машины, а Андрей в ответ рассказывал о своей, с которой, по его словам, не расставался лет пятнадцать. Смех, лёгкие шутки — всё это смешалось в теплый мужской разговор, где не нужно было соревноваться, только делиться. — Только вот... — Андрей чуть смущённо приподнял ладони. — Я сразу прошу прощения: я очень далёк от классики. Всё, что знаю, — "Танец маленьких лебедей". И то, потому что его крутили, когда Союз развалился… Юра не обиделся. Напротив — добродушно улыбнулся, а Володя рассмеялся: — Ну, хотя бы Чайковский и Кипелов на одном этаже теперь! — Кипелов — вот это моё, — с воодушевлением сказал Андрей- он оказался поклонником русского рока. — Его голос, тексты… Ударно. По-настоящему. — Ария! — подхватил Володя. — У нас с отцом одно время только их кассеты и были. И снова разговор заиграл новыми красками — уже с тяжёлым роком, с голосом, пробирающим до мурашек. В голосах стало больше тепла — будто нашлось ещё одно звено, которое сближает. — А вы, Юр, кроме классики что-нибудь слушаете? — вдруг спросил Дима, с любопытством глядя на него. Юра сделал вид, что задумался, и хитро прищурился: — Я слушаю всё. Просто в Германии жил долго — не всех композиторов и артистов знаю. Но теперь, вот, Кипелова послушаю. Спасибо за наводку, — и, улыбнувшись, добавил: — А Rammstein, кстати, я тоже слушаю. И с удовольствием. — Юра! Юра! — позвал Толя из кухни, ловко орудуя ножом, будто разделывал не овощи, а замышлял кулинарный заговор. Его глаза лукаво сверкнули, губы тронула озорная улыбка. — Ааа? — Юра обернулся, приподняв брови, будто уже предчувствовал подвох. — А вы сможете сыграть "Кампанеллу"? — Толя чуть не подпрыгнул на месте, голос его звенел от нетерпения, как натянутая струна. Юра застыл на секунду, потом расхохотался, искренне, заразительно: — Так-так... — прищурился он, — смотрю, кто-то решил устроить мне экзамен? В комнате повисла приятная, подогретая интересом тишина. — А что за "Кампанелла"? — с лёгким удивлением спросил Володя, обернувшись к Юре. Тот вдруг стал серьезным, как профессор на кафедре, и, всё ещё улыбаясь, пояснил: — "Кампанелла" — это фортепианная транскрипция одной из скрипичных пьес Паганини, переложенная Листом. Считается адской в исполнении. Левой рукой приходится прыгать через клавиатуру, словно через пропасть, а правой выстраивать сложнейшие пассажи — и всё это в темпе, будто тебя кто-то гонит огнём. Толя сиял, как школьник, выманивший у учителя личную демонстрацию. — Так вы сможете? — почти выкрикнул он, не скрывая восторга и нетерпения, словно речь шла не о музыке, а о фокусе века. Юра посмотрел на него с притворной важностью, прищурился, затем медленно кивнул и с лукавой полуулыбкой произнёс: — После ужина и проверим. Смогу… или нет. Он вытянул из чехла фотоаппарат, и объектив сверкнул в тусклом свете лампы, точно кивнув в ответ. Ужин прошёл как по нотам — тепло, сытно и душевно, как будто каждый за этим столом был частью одной большой, шумной, любимой семьи. Витал аромат запечённого мяса, пряных трав и свежей выпечки, перемешиваясь со смехом и звоном бокалов. Свет от люстры мягко рассыпался по лицам, делая их ещё добрее, теплее, живее. Андрей, поначалу сдержанный и напряжённый, теперь сидел, слегка откинувшись на спинку стула, смеялся вместе со всеми, и в его взгляде читалось: "Как же я скучал по всему этому". Он рассказывал истории из больничной жизни — захватывающие, местами абсурдные, местами трогательные, приправленные острым врачебным юмором— и все за столом заливались заразительным смехом. А когда Маша, с лёгкой гордостью, показывала блюда, приготовленные Толей, в глазах Андрея загорался искренний, светлый отцовский восторг. Он бросал на сына взгляд, полный любви и, кажется, раскаяния. А Толя... он смущённо прятал глаза и чуть улыбался, будто был не здесь, а снова мальчиком, который только мечтает, чтобы папа увидел, какой он стал. Дима незаметно держал Толю за руку под столом, его взгляд был наполнен теплом и безмолвной поддержкой. Он знал, как важен этот вечер для любимого. Юра с Володей тоже не отставали — сыпали шутками, дурачились, будто снова были мальчишками и заразили всех своим настроением. Боня, с важным видом семейного пса, получал угощения от Валентины Петровны и Маши и каждый раз одобрительно махал хвостом, словно тоже был рад за всех. А потом — как-то естественно, без спешки и суеты — все дружно поднялись в кабинет Юры. Кто-то нёс чай, кто-то — фрукты, Маша аккуратно сложила конфеты на поднос, Валентина Петровна прихватила печенье. Боня послушно затрусил следом. На душе было удивительное чувство — словно за окнами исчез весь мир, а здесь, в этом доме, осталась только теплота, свет, музыка… и счастье, настоящее, тихое, крепкое. - Итак, "Кампанелла", — торжественно объявил Юра, закинув в рот шоколадную конфету, когда все устроились поудобнее. Атмосфера в кабинете словно изменилась: тишина сгустилась, как перед волшебством. Валентина Петровна и Маша уютно устроились на диване, Володя восседал в кресле у окна, рядом с ним — Андрей, задумчивый, но расслабленный. Толя и Дима пододвинулись ближе к пианино, почти затаив дыхание: им хотелось не просто слышать, а видеть, как рождается музыка. И вот зазвенели первые ноты. Юрины пальцы взмыли над клавишами, порхая, как легкие стрекозы над зеркальной гладью пруда. Зазвучала стремительная, сияющая мелодия — звонкая, как капель весной, и стремительная, как ручей в горах. Юра играл с такой легкостью, будто "Кампанелла" вовсе не была одним из самых сложных произведений в мире, а была для него простой разминкой. Глаза у Толи округлились от восторга. Он завороженно следил за руками Юры, которые то взмывали вверх, то почти скользили по клавишам — точно живые, независимые от его тела. — Вот это да! — выдохнул он, когда последняя нота повисла в воздухе, будто светлая искра. — Как-то так, — хмыкнул Юра и подмигнул ему, стряхивая невидимую пыль с плеча. — Сыграйте ещё что-нибудь, — попросил Дима, уже не скрывая восторга. — Бетховен? — спросил Юра и на секунду задумался. — Пусть будет "Аппассионата". В кабинете снова стало тихо. Юра провёл пальцами по клавишам — и зазвучала она. Грозная, величественная, бурлящая, как подземная река. Музыка Бетховена в его исполнении казалась чем-то большим, чем просто ноты — это было дыхание боли, силы, отчаяния и любви, сплетённых в единый поток. Его руки уже не просто играли — они разговаривали. С каждым аккордом, с каждым нарастающим пассажем в воздухе сгущалась энергия — словно раскаты грома в предгрозовом небе. Андрей слушал, забыв дышать, Толя обнял Диму от волнения, Валентина Петровна украдкой вытирала уголок глаза, а Володя... Володя смотрел на Юру с восхищением, в котором было больше, чем любовь — там было благоговение перед талантом. И когда Юра закончил, последняя нота, дрожащая и трагичная, растворилась в тишине, как последний вздох сна. Никто не аплодировал — просто молчали, потрясённые и окрылённые, как после чего-то очень настоящего. Юра резко отбросил руки от клавиш, театрально вздохнул и обернулся к слушателям: — Чего вы такие серьёзные? — с притворным испугом спросил он, оглядывая всех по очереди. — Я что, ноту не ту нажал? Толя фыркнул от смеха, Дима захлопал в ладоши, рассыпав фантики от конфет. — Это не вы не ту ноту нажали, это у нас культурный шок, — сказал он, поднимая драже с пола. — А я уже подумал — перегнул с драмой, — Юра сделал вид, что стыдливо прячется за пианино. - Ещё пару таких нот и я расплачусь, - сказала Маша. — Не-не, — замахал руками Юра, — слёз у меня в репертуаре не предусмотрено. Только веселье... и иногда — апокалипсис в фа-диез! — И коктейль из эмоций вприкуску, — добавил Володя, подтягивая Юру за руку обратно к дивану. — Ладно, кто следующий? Толя, ты хотел проверку устроить — теперь твоя очередь. Вперёд, марш на пианино! — подмигнул Юра и хлопнул в ладоши. Смех, разговоры и подколы тут же вернулись в комнату, как будто музыка стала не точкой, а новой запятой в их тёплом, почти семейном вечере. — Как у вас пальцы не путаются? — с ноткой искреннего восхищения выдохнул Дима, когда последние звуки затихли в тишине. Юра лишь криво усмехнулся и пожал плечами — мол, привычка. — Юрочка, а какое произведение считается самым сложным для пианиста? — с любопытством спросила Валентина Петровна, подперев щеку ладонью. Юра чуть откинулся назад, задумчиво поглядел в потолок и ответил мягко, как будто делился тайной профессии: — Ох, Валентина Петровна... Сложных — море. Лист, например, великий мастер изощрённости. Его этюды — как спортивный забег с препятствиями. Но стоит разучить — и кажется, что нет ничего проще. Вот, скажем, четвёртый этюд Шопена — бешеный темп, обе руки в работе, мозг кипит. А Рахманинов… Все говорят, что его Третий концерт — вершина сложности. А он сам считал, что Второй — ещё тяжелее. Тут уж как у кого пальцы и душа устроены. Один сыграет Лигети как по нотам, а другой в "Лунной сонате" утонет… На этих словах Юра с подчеркнутой невинностью уставился на Машу. Она несколько секунд хлопала глазами, пока не поняла. — Конев, нельзя быть таким злопамятным! — воскликнула она, прищурившись. — Я же была ребёнком! — В шестнадцать лет?! — Володя фыркнул и расхохотался. — Володь, скажи ты ему! — наигранно возмутилась Маша. — Я ведь хорошо тогда играла! — Эта ваша война вековечная, — отмахнулся он сквозь смех. — Нормально ты играла. — Почти, — добил Юра с невинным выражением и поднятыми руками. Смех прошёлся по комнате лёгкой волной, как ветер по воде. И тогда они дружно рассказали всем ту старую историю о "Лунной сонате" и вечной музыкальной битве Маши и Юры. Историю, которую теперь вспоминали с теплом, хотя тогда она закончивалась громким скандалом. Юра снова сел за пианино. Его пальцы, будто родившиеся на клавишах, послушно несли одну мелодию за другой, превращая вечер в череду воспоминаний, эмоций и уюта. — "Канон", пожалуйста, — попросил Володя, и в звуках тотчас же проступила светлая грусть, будто утро поздней весны. — Юрочка, можно Второй вальс Шостаковича, — произнесла Валентина Петровна с лёгкой мечтательностью. И Юра заиграл: слегка ироничный, игривый, с нотками театральности — как бал-маскарад под завесой времени. — А я… Я даже не знаю, — развёл руками Андрей. — Может, что-нибудь из кино? Юра кивнул и мягко, с почти неуловимым переходом, перешёл в романс "Разлука" И не просто сыграл, а запел — негромко, но проникновенно, глядя не на клавиши, а на Володю. В его голосе звучала та нежность, которую не выразишь словами, только музыкой. — А теперь "Лунную сонату", — с мстительной сладостью потребовала Маша, сложив руки на груди. — Это подстава, — вздохнул Юра, закатывая глаза, но уже улыбаясь. — Это месть, — уточнила она. После классики атмосфера в комнате стала ещё теплее, а настроение — свободнее. Толя достал гитару, слегка улыбнулся и попросил отца сыграть вместе. Андрей, немного неуверенно взялся за струны. Юра, мгновенно уловив мелодию, плавно подключился на пианино, и вот уже их голоса Андрея и Володи сливались в трогательный дуэт — они пели "Потерянный рай". Дима и Толя уютно устроились на полу, прижимаясь друг к другу, и играли с собакой, их смех и тихие разговоры тихо переплетались с музыкой. Песни менялись: от изысканной классики к трогательным романсам, от старых добрых фильмов — к современным мелодиям. В воздухе витала ностальгия и радость, словно каждый звук рассказывал свою историю. Юра играл свои композиции, созданные специально для Володи — нежные, сильные, проникновенные. Никто не мог остаться равнодушным. Парни сидели, прижавшись друг к другу, словно поддерживая невидимую связь. Маша и Валентина Петровна украдкой вытирали слёзы — эти мелодии трогали самые глубины души. Андрей слушал внимательно, иногда бросая взгляд на Машу, словно ища понимания. Володя смотрел на Юру с такой гордостью и обожанием, что сердце казалось готовым вырваться из груди — оно билось в такт музыке, а душа наполнялась нежностью и любовью. — Ну, и последнее на сегодня, — с лёгкой улыбкой объявил Юра. Звучала мелодия — нежная, воздушная, словно лёгкий пушистый платок лег на плечи. Тёплая, мягкая, она окутывала и согревала, заставляя забыть обо всём, оставаясь лишь с чувством умиротворения. Володя посмотрел на маму, и в его глазах мелькнуло понимание: — Кажется, я догадываюсь, кому посвящена эта музыка. Все повернули головы к ней. Юра, слегка смущённо, улыбнулся и аккуратно закрыл крышку пианино. — Юрочка... — Валентина Петровна, не находя слов, просто крепко обняла его, словно передавая всю любовь и поддержку. Гостей провожали уже после полуночи. Андрей решительно взял на себя заботу отвезти всех домой. Он тепло попрощался с Володей и Юрой, поблагодарил за чудесный вечер и пожелал хорошего полёта. Следом прощались Дима с Толей, а Маша, улыбаясь и чуть взволнованная, пообещала проводить их в аэропорт. *** В ту последнюю ночь перед отъездом Юра не мог сомкнуть глаз — мысли крутились в голове, как бурные волны. Отпуск пролетел так быстро, словно вспышка, но оставил в сердце ощущение дома, большой и дружной семьи, куда он наконец принадлежал. Он сидел на кухне, почти в темноте, и медленно крутил в руках стакан с водой, ловя себя на воспоминаниях о родителях. Их лица, холодные и отстранённые после того, как узнали о его ориентации, сменялись светлым образом Валентины Петровны. — Юрочка, ты чего не спишь? Уже второй час ночи, — мягко прозвучал её голос, и Юра даже не заметил, как она вошла на кухню. Он улыбнулся ей сквозь усталость: — Не спится что-то... — Хочешь какао? — предложила она, словно почувствовав его грусть. Юра кивнул и опустил подбородок на сложенные на столе руки. Он наблюдал, как она достаёт молоко, ставит его греться, аккуратно берёт чашку и банку с какао, словно выполняя ритуал заботы. В этот момент её руки и взгляд казались ему островком безопасности. — Валентина Петровна, у вас такие глаза хорошие... тёплые. У Володи такие же... — сказал Юра, голос дрожал от эмоций. Она присела рядом, поставила перед ним чашку, глаза полны доброты и тревоги: — Юрочка, ты что-то совсем загрустил. Всё в порядке? Он тяжело вздохнул и тихо ответил, отпивая тёплый напиток: — Я просто вспомнил родителей... Они так и не приняли меня. Это... больно. Страшно, когда близкие отвернулись, когда превращаешься из любимого сына в чужого человека. Они выбросили меня из своей жизни только потому, что я люблю мужчину. А ведь даже от преступников не отворачиваются родители. Мама умерла, так и не простив меня до конца, а отец... отец просто не хочет знать. Юра сжал чашку обеими руками, и в его глазах блеснули слёзы: — А вы приняли Володю... и меня тоже... — голос дрожал от глубины чувств. — Я так сильно люблю его! Он для меня весь мир, смысл жизни. И если бы из-за меня он потерял вас... Валентина Петровна резко встала и крепко обняла его, её руки ласково поглаживали волосы Юры. Он ответил объятию, прижимаясь к ней, чувствуя поддержку и тепло, которых ему так не хватало. — Бедный ты мой ребёнок... — тихо сказала она, — поверь, твоя мама не держит обиду. Она видит, как ты счастлив, и радуется за тебя оттуда, где сейчас. А отца прости... прости и отпусти. Не держи на него зла — в тебе нет места для этого. Ты словно солнечный лучик. Она вздохнула и продолжила, голос наполнился искренностью: — Я тоже делала ошибки, корила себя за Володю. Как я могла так ранить своего ребёнка и не знать, как всё исправить... Пока не появился ты. Сейчас я счастлива, что вы вместе, что ты есть в его жизни. Ты для меня — как второй сын, такой же родной и любимый. Валентина Петровна обхватила его лицо руками, аккуратно стерла слёзы с его щёк и поцеловала в лоб. Юра тихо выдохнул, и в груди словно что-то оттаяло: — Спасибо... — шепнул он, чувствуя, что впервые за долгое время внутри все горит от родительской любви. Аэропорт гудел привычным потоком голосов, шагов и громких объявлений — шум, который казался частью самой жизни. В этом море суеты Володя и Юра стояли рядом с мамой и Машей - последние минуты перед прощанием. — Мам, ну хватит уже, — нежно протянул Володя, передавая очередной бумажный платочек, который Валентина Петровна смяла в руке, пытаясь сдержать слёзы. — Валентина Петровна, правда же, мы договорились — Новый год у нас. Всего два месяца, — мягко обнял её Юра, словно даря обещание, что это всего лишь небольшая пауза. Володя осторожно отвел Машу в сторону: — Маш, пожалуйста, навещай маму. Я за неё переживаю, она ведь одна... Хотя у неё теперь и тишина, и собака, но всё равно сердце не на месте. Маша улыбнулась и с теплом ответила: — Володь, я обижусь, если ты так думаешь. Конечно, я буду приходить. И Дима с Толей тоже, они уже привязались к ней как к родной бабушке. Не волнуйся. В это время Валентина Петровна тихо говорила что-то Юре, нежно гладя его по плечу. Он улыбался и кивал, ловя каждое её слово, словно оберегая их в своём сердце. Объявили посадку — и вот настал момент последних крепких объятий, когда руки сжимались так, будто хотели передать всё тепло и любовь, которые нельзя унести с собой. Последние поцелуи, оставлявшие на щеках влажные следы слёз, и последние слова — не забыть написать, как только приземлятся. Проходя паспортный контроль, Володя и Юра, ещё раз улыбнувшись, помахали в ответ на машущие им руки. За стеклом огромного окна две женщины смотрели, как самолёт медленно разворачивается на взлётной полосе, набирает скорость и, взмывая в небо, уносит в Германию двух таких родных и любимых им мальчиков. В тот миг казалось, что время застыло — вся любовь, надежда и ожидание сплелись в этом прощании, наполняя воздух особой магией и обещанием скорой встречи. Продолжение следует...