Эта счастливая жизнь

Сентябрь 2006 год. Под тяжелыми дождевыми каплями, которые разбивались о землю и стекали по ветвям старой ивы, Юра стоял, дрожа не только от холода, но и от волнения, сжав кулаки. Его слуха коснулся мягкий, почти прозрачный голос Володи — такой же нежным, каким он был много лет назад, когда любовь казалась вечной. - Ты сыграешь мне "Колыбельную"?— негромко попросил Володя, и в этих словах слышалась не только просьба, но и целая жизнь, унесённая ветрами времени. " Сыграю. Я сыграю тебе все что захочешь."- Юра не мог отвести глаз. Перед ним стоял человек, в которого он когда-то влюбился всем сердцем — теперь повзрослевший, чуть изменившийся, но с теми же серо-зелеными глазами, в которых горела тоска и свет надежды. Ветер мягко трепал влажные пряди его волос, и дождь скользил по холодным щекам, словно стараясь смыть печаль долгих лет разлуки. Володя улыбнулся — и в этой улыбке сквозила одновременно радость и горечь, будто он вспоминал то, что было и то, что уже никогда не вернуть. Юра почувствовал, как внутри что-то разрывается — тоска, горечь, надежда и боль переплелись в одно чувство. — Ты весь промок, — с тревогой в голосе сказал Володя, — тебе нужно согреться. Я живу рядом. Пойдем?.. То, что Володя живет где-то рядом Юра уже понял и он не в силах был отказаться. Он улыбнулся, кивнул, и в его сердце зажглась хрупкая искорка — надежда, что этот час или два с ним, под шум дождя и шепот ветра, может стать началом чего-то нового, или хотя бы поможет найти покой в воспоминаниях. Они шагнули вместе и капли дождя словно стали слезами прошедших двадцати лет. - Конечно. Пойдем. "Я его нашёл!!! Нашёл!!! Я нашёл Володю!!!" — сердце Юры грохотало в груди так, будто хотело вырваться наружу, затопить всё внутри этим необъятным, ослепительным счастьем. Он шёл, почти не чувствуя ног, будто воздух стал слишком разреженным. Перед глазами всё плыло в размытой акварели от набегающих слез, которые он всеми силами старался скрыть и только одно оставалось ясным и незыблемым — Володя рядом. Настоящий. Живой. Юра пытался совладать с собой, не выдать, как у него внутри всё стонет от накативших воспоминаний и боли утрат. Он украдкой бросал взгляды на Володу, боясь, что тот исчезнет, будто мираж — и каждый раз облегчённо выдыхал, когда видел его профиль, походку, взгляд. — Не верится даже, — вырвалось у него. Голос дрогнул. — Я так давно... Он не договорил. Продолжил про себя: Искал тебя. Молился, чтобы ещё раз увидеть. Чтобы просто услышать твой голос. А теперь... ты рядом... но рад ли ты?.. Он не знал. Володя казался немного напряжённым. Вежливым. Тёплым — но не прежним. Юра словно снова оказался на краю обрыва, не зная, шагнёт ли навстречу или упадёт. У калитки их встретила собака — радостный золотисто-рыжий вихрь света и жизни на фоне серого дождя. Золотистый ретривер выскочила навстречу, виляя хвостом так, что казалось, сейчас взлетит. — О, собака! — воскликнул Юра с облегчением, будто сам факт чьей-то безусловной радости от его появления поддерживал его изнутри. — Не кусается? — Нет. Но может зализать до смерти… — усмехнулся Володя и тут же резко крикнул: — Герда, фу! Юра засмеялся. Впервые по-настоящему за этот день. Он опустился к собаке, не думая о том, что и так промок до нитки, не заботясь о мокрой грязи на штанах. Он тискал Герду, как старого друга, говоря: — Я тебе, хозяин, радуюсь тут, а ты мне фукаешь… Красавица! Золотистый ретривер, да? — Да, — коротко бросил Володя, с каким-то странным, будто напряжённым выражением. — Юр, осторожнее, она вся грязная, испачкает тебя сейчас… — Да ничего, я и без того уже весь промок и извозился, — отмахнулся Юра, пряча в улыбке подступающую горечь. Почему он такой сдержанный? Почему не радуется, не смеётся, как раньше? Узнал ли он меня таким, каким я стал?.. Или я пришёл слишком поздно?.. — Пойдем в дом. Герда, гулять! Попозже тебя еще вымыть нужно… — сказал Володя и открыл дверь. Юра шагнул внутрь, словно в прошлое, в надежду… в шанс, который нельзя упустить снова. Володин дом Юре понравился сразу. Двухэтажный, с большими окнами и темно-коричневой облицовкой сразу вызвал у него странное чувство — будто он оказался в чьей-то счастливой, спокойной жизни. Дом стоял уверенно, укрытый осенним дождём и запахом мокрой земли. Просторный двор, немного растрёпанный ветром, дышал уединением. Три высоких ясеня, их ветви склонённые под тяжестью капель, и ёлка, выглядывающая из-за крыла дома, казались молчаливыми стражами этого места. На аккуратной веранде — круглый столик и плетёные кресла, немного мокрые от дождя, но уютные даже так. Здесь живёт Володя… — с этой мыслью Юра вошёл, почти затаив дыхание. С порога Володя заметно засуетился, мечась от одного угла к другому, пока Юра неторопливо снимал мокрый плащ, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому скрипу пола, словно хотел вжиться в это пространство, стать его частью. — Проходи, — немного смущённо сказал Володя, приглушённым голосом. — Только аккуратно, здесь обойди, я сейчас уберу… Юра скользнул взглядом по тряпке на полу, кое-как прикрывающей мокрое пятно - проказы собаки. Захотелось рассмеяться в голос. Громко, весело. "Он и правда думает, что меня может смутить собачья лужица? А ведь он даже не знает, что я лишён даже этих милых мелочей." — Юр, ты же, наверное, замерз совсем. Проходи в гостиную, я камин разожгу, — продолжал Володя, уже бросаясь к камину и тут же разворачиваясь в сторону кухни. — Нет, сперва чай поставить… Юра почувствовал, как всё начинает кружиться — не только от суеты Володи, но от всего этого: запаха дерева, легкого, почти невидимого аромата кофе и ванили, смешанного с запахом собаки и жизни. Он шагнул на пол, по которому ходил Володя. Его сердце сжалось. Он хотел тронуть каждую вещь, заглянуть в каждую комнату, вглядеться в каждую деталь — чтобы запомнить, вобрать в себя, прижать к сердцу этот дом. Дом, где жил Он. — Володя! — окликнул Юра резко и твёрдо. Тот замер, повернулся с растерянным выражением. Юра мягко улыбнулся: — Перестань суетиться. Я понимаю, что я тебе как снег на голову свалился, ты не ждал и так далее… Дай мне, пожалуйста, сухие вещи, а со всем остальным разберемся после. Володя кивнул, исчез на секунду и вернулся с чистыми спортивными штанами и мягкой футболкой. Показал, где ванная. Юра поблагодарил и ушёл, закрыв за собой дверь. Там, за дверью, вдруг стало совсем тихо. Только слабое эхо дождя и гул собственных мыслей. Юра облокотился спиной на дверь, глубоко вдохнул и закрыл глаза. Сердце билось в горле, в висках, в пальцах. Он посмотрел на вещи в руках — простые, домашние. Он носил это. Он касался этого. Он жил в них… Юра коснулся лицом ткани, вдохнул запах — чуть стиральный порошок, еле уловимый след парфюма… и что-то неуловимое, до боли родное — запах самого Володи. Он потерся щекой о ткань, как будто хотел раствориться в этом ощущении, сжаться в комок и не отпускать. Глаза снова закрылись. Это не сон. Он действительно здесь. В доме Володи. И если это сон — пусть он никогда не закончится. — Так. Соберись. Возьми себя в руки, — прошептал Юра, уставившись в своё отражение в зеркале. Лицо было бледным, волосы прилипли к вискам. Он скинул мокрые вещи, как сбрасывают кожу после долгого пути, открыл кран, и ледяная вода ожгла кожу, отрезвляя, возвращая в реальность. Плеснул на лицо, глубоко вдохнул, несколько раз хлопнул себя по щекам. Ты у него дома. Всё наяву. Всё действительно происходит. Переодеваясь в чужую, но до боли знакомую одежду, он чувствовал себя странно уязвимым — и в то же время бесконечно близким к нему, к Володе. Словно коснулся его кожи через ткань. Он аккуратно повесил мокрую одежду сушиться и, собирая остатки самообладания, вышел в коридор. Пройдя мимо лестницы, он остановился на мгновение, вдохнул запах дома — дерева, камина, лёгкий кофе и ещё чего-то… дома, в котором живёт Володя. Он прошёл в кухню. Володя стоял у плиты, оперевшись руками о столешницу. Свет из окна мягко ложился на его волосы, плечи, на его профиль. Такой знакомый и такой далекий. Юра остановился в проёме кухни, опёрся плечом о косяк и замер, Володя видимо услышал его шаги резко обернулся и тоже застыл. Так они и стояли жадно глядя друг на друга и молчали. "Боже, какой же он красивый. Как будто ничего не прошло. Как будто мы просто встретились после обычного дня, а не после двадцати лет тишины и боли…" -думал Юра, вглядываясь в черты его лица. В голове метались вопросы: "Прости меня", "Почему ты меня бросил?", "Ты скучал?", "С кем ты был всё это время?", "Как ты?.." Тишина между ними начинала давить, как натянутая струна. — Неловко, — произнёс он, наконец, с тихой усмешкой. — Столько всего хочется спросить, а не знаю даже с чего начать… Володя чуть вздрогнул и в этот момент чайник громко щёлкнул, словно прерывая нить. Володя кивнул, будто пряча в себе ту же бурю: — Ты черный или зеленый пьешь?  Чай? Юра с трудом подавил горький смешок. Да ему сейчас не чай нужен. Чай его не спасёт. Ему нужно… что-то, что сожжёт внутри всё это непроизнесённое. Но вслух сказал спокойно: — Я бы выпил чего покрепче, но мне за руль. — Так переночуй здесь, — выпалил Володя слишком поспешно. - Дом большой, места достаточно. Могу постелить тебе на диване в гостиной. В тот момент в груди у Юры всё резко сжалось — будто изнутри его прижали к стене неожиданностью… и надеждой, которую он боялся даже осознать. Переночевать здесь. Это прозвучало слишком просто… и слишком значимо. Володя не сказал "если хочешь" или "как тебе удобно". Он предложил, пригласил — почти выпалил, как будто боялся не успеть, как будто ему было важно, чтобы Юра остался. Юра отвёл взгляд, скрывая охватившую его волну. Мог ли он себе признаться, как отчаянно хотел остаться рядом? Как боялся, что это — всего лишь вежливость, обязанность, жест из прошлого? Но голос Володи… взгляд… "Дом большой, места достаточно…" — а в голосе нечто робкое, будто сам себе не верит, что сказал это вслух. Юра почувствовал, как в нём начинает гореть опасная, жгучая искра. Он кивнул — почти буднично, почти спокойно: — Договорились. Но внутри него, в самом сердце, что-то с грохотом оборвалось и тут же начало заново — новая струна, тихая, дрожащая, звенящая: Я остаюсь. Я нужен ему?.. Он хочет, чтобы я был рядом? Неужели ещё не всё потеряно?.. Володя немного смутился, отвёл взгляд: — Сам я почти не пью, но почему-то мне постоянно дарят алкоголь. У меня есть коньяк и виски. Что будешь? — Вообще-то я люблю ром, — с усмешкой сказал Юра. — Но и виски сгодится. Как раз в этот момент за окном громыхнуло, небо осветила белая вспышка. Снизу раздался испуганный лай Герды. Володя тут же метнулся к двери: — Ой, черт, надо собаку выкупать… Я сейчас. Юра посмотрел ему вслед, покачал головой, и на лице его появилась та самая нежная улыбка, которую он берег только для Володи: — Володя-Володя… Всё такой же. За всеми трясётся, обо всех заботится… Оставшись на кухне, Юра огляделся. Хороший дом… такой уютный… такой — Володин. Он открыл холодильник: — Прям как у меня — всё тихо и печально, — усмехнулся. Достал сыр и лимон, быстро, ловко нарезал бутерброды. Открыл шкаф к которому тянулся Володя, заметил бутылку дорогого марочного виски, кивнул одобрительно — вкусы у друзей Володи явно неплохие. Потратил ещё немного времени, отыскав нужные стаканы. Устроившись в гостиной у камина, он поставил всё на низкий столик. Огонь уже горел ярко, трещал, бросая живые тени на стены. Юра откинулся на спинку кресла, взял бутерброд — только сейчас понял, как голоден. С первого укуса всё внутри как будто немного оттаяло. И тут в комнату вылетела Герда — счастливая, мокрая, чистая. Сразу ткнулась в ноги. А за ней, смеясь, вошёл Володя, тоже немного взъерошенный, с закатанными рукавами и сияющими глазами. Юра смотрел на него и чувствовал, как снова сердце стучит всё громче. Он здесь. — Юр, ну что ты, я бы сам мог… — неловко пробормотал Володя, увидев накрытый столик. Юра заметил, как тот нахмурился, и с долей упрямства ответил, жуя бутерброд: — Да успокойся. Не люблю чувствовать себя бесполезным. Он специально сказал это легко, с иронией, хотя внутри горело: хотелось быть полезным ему, быть нужным здесь. Не чужим. Не случайным гостем. Герда весело метнулась к нему, с глухим ворчанием плюхнулась на пол и мгновенно перекатилась на спину, подставив живот. — Эта поза называется "Срочно почеши мне пузо", — усмехнулся Володя. — Не думал, что моя собака так любит людей. — А раньше такого не было? - Юра с упоением принялся чесать подставленный живот. Герда от удовольствия задергала задней лапой. — У меня нечасто бывают гости… Когда я на работе, за ней присматривают соседка с мужем, только их Герда и знает. Теперь еще тебя, — тихо сказал Володя, и на миг в его голосе прозвучало что-то очень личное, мягкое. Юра замер. Это "теперь ещё тебя" отозвалось в нём целым ураганом. Он снова принялся усердно чесать Герде живот, не поднимая взгляда. Это был способ перевести дыхание. Когда Володя снял джемпер, Юра поймал себя на том, что вцепился взглядом в его движения. Линии тела под светлой рубашкой были слишком знакомы, слишком желанны. И всё-таки он заметил, что Володя как-то скованно двигается, осторожно. "Что с ним? Болит спина? Или просто напряжён?" — промелькнуло в голове. Володя налил виски. — За встречу… — произнёс, поднимая бокал. — …спустя столько лет, — тихо добавил Юра, глядя ему прямо в глаза. Бокалы легко соприкоснулись. Тишина повисла. И была почти невыносимой. Разговор начался неуверенно, натужно. Юра никак не мог собраться. Каждое слово казалось либо слишком незначительным, либо слишком важным. — Ну так… — начал он, пытаясь казаться спокойным, но голос всё же дрогнул. — Как получилось, что ты живешь здесь? Про Харьков я понял из писем, но… Он не договорил. Потому что дальше начиналось то, что он боялся услышать — и чего так жаждал одновременно. Что, если он и правда всё это время был рядом? Что, если он и правда… ждал? Володя постучал пальцами по стеклу стакана. Тонкий, чуть дрожащий звук, словно отзвуки чего-то невысказанного. Его голос был ровным, сдержанным, но Юра слышал за этим почти неуловимое волнение: — Не скажу, что это просто совпадение. Я давно предлагал отцу попробовать себя в чем-то новом — построить не отдельное здание, а коттеджный поселок. Он согласился, я стал искать землю. Выбирал между несколькими вариантами, а в двухтысячном подвернулась возможность недорого купить здесь очень большой участок земли. Юра даже не сразу понял, что хмыкнул в ответ. Он тихо усмехнулся и отбросил в сторону лимонную корку: — Прямо судьба какая-то. — В судьбу я не верю, но… Врать не буду — ностальгия тоже сыграла свою роль. Юра медленно перевел взгляд на огонь в камине, но не слушал его треск. Только голос Володи. Ностальгия… Это слово ударило по сердцу неожиданно сильно. Это ведь была и его ностальгия тоже. Не за местом — за человеком. — А потом, когда "Ласточкино гнездо" построили, я решил переехать сюда. С детства жил с родителями, ужасно устал от них, тем более что всегда хотел дом. Других коттеджных поселков у нас тогда ещё не было. Хотя… Даже если и были, думаю, я всё равно выбрал бы этот. Юра наклонился вперёд, поставил бокал на стол. В груди нарастало что-то горячее, горькое, почти невыносимое. Радость. Грусть. Между ними стояло двадцать лет молчания. Двадцать лет тоски и боли. Оказывается Володя долгое время был здесь. Под их ивой. А он ничего не знал... он ничего не знал. Он слишком поздно опомнился. Юра сидел молча, сгорбившись, будто под тяжестью всей своей жизни. Мысли метались, спутывались, как рваная кинопленка. Он вспомнил, как годами прокручивал в голове разные сценарии этой встречи. Как хотел найти Володю. Как боялся. А теперь, когда он здесь —живой, рядом — что ему с этим делать? Ему вдруг стало стыдно. За годы молчания. За то, что отпустил. За то, что не приехал раньше. Что не бился за них. Он винил себя. И даже если Володя не винит — он сам себя уже давно осудил. Ветер за окном гнал капли по стеклу, отражая в них пляшущие отблески камина. Тепло в комнате контрастировало с холодом за окнами, но внутри Юры ещё бушевала буря. Слишком многое навалилось, слишком многое сжигало изнутри. Он повернул голову — и взгляд упал на белое пианино. — У тебя есть пианино. Научился играть? — спросил он, взглядом уцепившись за инструмент, словно за спасательный круг. — Нет, что ты, когда мне, — слабо улыбнулся Володя. — По дизайн-проекту здесь должен был стоять рояль, но сам знаешь, что это очень недешевая вещь. А потом я случайно наткнулся на объявление по продаже старого пианино. А оно белое, в интерьер вписалось… Юра качнул головой, мысленно усмехнувшись: "Интерьер… Ну кто же ставит инструмент у окна… Наверняка оно уже расстроено. Но в этом — весь Володя. Красиво, правильно, немного наивно." — Расскажи, как ты живешь? У тебя на… — начал Володя, но осёкся. Юра уловил это "на..." — но что за ним стояло? Он не понимал. Видел, как Володя почти выдал себя, и внутри что-то болезненно дернулось. — В смысле, надолго в Харькове? Какими судьбами вообще? Юра повёл плечами, отводя взгляд в сторону, словно там прятался ответ. — Гастроли. Наконец удалось организовать мало-мальски нормальный тур. Я так давно хотел съездить в Харьков… — голос споткнулся, предательски оборвался. Он заметил, что Володя все понял. Не спросил ничего, просто потянулся к бутылке, плеснул в стаканы виски. Этот жест — молчаливый, чуткий — тронул Юру сильнее любого вопроса. Он продолжил, стараясь говорить просто, хотя это было совсем наоборот: — Как-то всё не получалось. То работа, то семья, то… — Семья? — перебил Володя, и Юра сразу ощутил, как в его голосе что-то хрустнуло, как будто внутри него пробежала неосторожная трещина. На мгновение в его глазах мелькнула боль. Или память. Или и то, и другое. -Женат? Юра усмехнулся. Коротко. Безрадостно. "Ага, женат. На пианино," — с сарказмом пронеслось в голове. Но вместо смеха к горлу подступил комок. Что он мог сказать? Что его никто не ждал? Что он с каждым годом становился всё более пустым? Что семья от него отвернулась? Что он — потерял его, Володю, и больше не нашёл ничего настоящего?.. — Да какой "женат", Володь? — сказал он мягко, даже с какой-то снисходительной теплотой. — Это не про меня. Семья — это я про настоящую семью: мать, отца. Он бросил взгляд в камин, в мерцание пламени, чтобы не встретиться с глазами Володи. Не сейчас. Не в этом моменте, полном обнажённости. — Как они? — тихо спросил Володя. Юра выдохнул. Воздух вышел из него тяжело, почти со стоном. Он опустил взгляд на бокал, покрутил его в пальцах. — Да никак. Мама умерла несколько лет назад, с отцом… сложно всё. Давай о чём-нибудь хорошем поговорим, а то как-то… Он не договорил. Просто посмотрел на Герду, свернувшуюся клубком у его ног. Улыбнулся — чуть, краешками губ, искренне. Собака тихо сопела, доверчиво уткнувшись носом в его стопу. Что-то тёплое кольнуло в груди. Впервые за долгое время — по-настоящему домашнее чувство. А Володя молчал. Сидел напротив, почти не шевелясь, с тем же взглядом, в котором отражались и годы, и страх, и то, что невозможно было назвать. Юра чувствовал: между ними всё ещё лежит пропасть. Но теперь, по крайней мере, они стояли на её краю лицом друг к другу. Юра не смог признаться, как долго искал его. Внутри себя, в других и каждый раз разворачивался на полпути, как долго искал его по -настоящему. Как не хватало сил забыть его. "Мы же совсем чужие стали, — подумал он с болью. — А ведь раньше не было людей роднее и ближе нас". — Общался с кем-то из "Ласточки"? Они всё же в Харькове жили, может, нашёл кого-то? — спросил он, стараясь увести разговор от тяжёлых тем. Володя кивнул: — Да, конечно. С Женей и Ириной вот дружим… У Юры глаза расширились. — Ого! Они до сих пор вместе? — Да, представь себе. Женя еще долго работал физруком в тринадцатой школе, там я его и нашел… — Володя немного грустно улыбнулся. — Я, кстати, крестный отец их дочери, представляешь? Юра вскинул брови, отложив бутерброд: — Ого! Надо же! Так вот как сложилась жизнь у этих двоих влюблённых. Теперь у них семья, дети… Настоящая, прочная история длиною в годы. В отличие от него. В отличие от них с Володей. Он слушал, будто издалека — с лёгкой, почти нежной завистью, не злой, а доброй. Завистью на ту теплоту, которая прорастает между людьми годами, через быт, ссоры, заботу о детях, походы в школу, совместные завтраки. На дружбу, которой не пришлось проходить через расставание. — Их сыну, Паше, шестнадцать, а Оле недавно исполнилось девять. Такая забавная девчонка — активная, весёлая, с меня вообще не слезает, когда прихожу. Кстати, учится в музыкальной школе, — рассказывал Володя, и в голосе его слышалась неподдельная нежность. Юра улыбнулся шире. Это был искренний момент, от которого потеплело внутри. Но в самой глубине где-то кольнуло. Он ведь всегда мечтал о чём-то таком — не в открытую, не всерьёз, но мечтал. И теперь, слушая Володю, он почувствовал и радость за него, и лёгкую, колющую боль. Не потому, что ревновал. Просто… понял, чего ему самому так не хватает — корней, людей, близости. — Молодец. А тебя дети всегда любили. — Он развёл руками, будто подтверждая очевидное. — Помнишь этих оболтусов из пятого отряда? Чего только стоил этот, как его… племянник директора. Блин, забыл фамилию… — Пчелкин? Он, кстати, сейчас в горсовете работает. Юра чуть не поперхнулся, закашлялся, потом, широко улыбаясь, откинулся назад: — Он-то? Обалдеть! — рассмеялся он. Смех вышел громкий, искренний — как будто он на секунду вновь оказался там, в солнечной "Ласточке", в гуще детворы, среди криков, смеха, хлопков в ладоши и прохлады речной воды. Всё это вдруг вновь вспыхнуло внутри — таким ярким, настоящим. Вспоминать своё лето с Володей здесь, сейчас, с бокалом виски в руке и собакой у ног, было неожиданно легко. Без горечи. Без чувства утраты. Не как несколько часов назад — когда он стоял на руинах бывшего лагеря, с шершавыми бетонными плитами под ногами и ржавыми качелями, качающимися от ветра. Там прошлое отзывалось тупой болью, гулкой пустотой, как будто оно навсегда умерло. А здесь оно вдруг оживало — через Володю, через его голос, через старые имена, прокрученные с мягкой усмешкой. Там, на руинах, он чувствовал себя одиноким призраком, блуждающим по обломкам своей жизни. А здесь он вновь ожил. Тепло от этих воспоминаний пробивалось сквозь внутренний холод, обволакивало. Он снова видел, как Володя что-то пишет в своей тетради со сценарием, как в вечерних сумерках они спешат на свою карусель. — Нет, ну подумать только! — весело возмущался он, отмахиваясь. — Приехал какой-то хлыщ из своей Ма-а-асквы… и все девчонки, как по команде, в него повлюблялись! А Конев что? А хрен Коневу! Володя смеялся вместе с ним — легко, с тем же мальчишеским выражением, каким Юра помнил его тогда, с развевающейся на ветру рубашкой и красивыми глазами за стеклами очков. На секунду всё стало так просто. Без прошлого. Без сожалений. — Да ладно тебе. Так уж и все? — А скажешь — нет? Чего только та троица стоила, помнишь? — Да ну тебя, дурёхи же были. Кстати, Полина сейчас очень даже успешный стоматолог. Юра удивлённо вскинул голову: — Ты с ней общаешься? — Нет, просто слышал краем уха. Она с Машей дружит, а Маша работает с Ириной. У Ирины сейчас свой бизнес, верхней одеждой занимается. Юра с интересом наклонился вперёд, отпил, разглядывая Володю поверх края стакана: — Погоди, какая Маша? Та самая Маша? — Ну да, Сидорова. Хотя… может, она уже и не Сидорова после замужества — я не помню. В общем, она работает у Ирины продавцом. Имя "Сидорова" откликнулось в памяти — не звуком, а ощущением: вспышка злости, обиды, ненависти, и ещё чего-то горького, что он старался не вытаскивать. Он взглянул на Володю с интересом: — И какой она стала? Знаешь, после… — замялся. Не знал, как спросить о том, что давно прощено, но не забыто. Володя пожал плечами, выпив: — Хорошим человеком стала. Истеричности и глупости ей, конечно, не занимать, но в целом… Вообще Маша, считай… Юра не заметил, как затаил дыхание. Он чувствовал, что за этими словами прячется что-то большее. Что-то важное. Может быть, не сказанное. Но Володя будто прикусил язык, замолчал, и пошёл по другой тропке: — …за что боролась, на то и напоролась, как говорят. Тут такая история странная произошла с ней… Он рассказал про Машиного сына — обтекаемо, сдержанно. Юра не стал вникать в детали, но сама суть его позабавила. — Надо же, в самом деле какая-то ирония судьбы. Ну, может, теперь она поймёт и не будет мешать их счастью, в отличие от того, как… тогда… Последнее слово повисло в воздухе. Непроизнесённое "нас" сгустилось в паузе. Юра посмотрел на Володю — теперь иначе. И за всей этой лёгкой болтовнёй о прошлом, в его глазах светилось странное, щемящее чувство: тепло, тоска… и что-то, чего он до сих пор не знал, как назвать. Опять всё свелось к их общему прошлому. Юра это чувствовал — будто в комнате медленно, почти неощутимо менялся воздух. Пахло воспоминаниями. Тишина затягивалась, будто кто-то держал на паузе дыхание. Он никак не решался заговорит о главном. И Володя — тоже. И в этом молчании было слишком много недосказанного. А может, Володя и вовсе не хотел говорить о прошлом? Не хотел разрывать тонкую ткань настоящего? Но Юра больше не мог держать в себе. Всё, что копилось годами, требовало выхода. Он глубоко вдохнул, подбирая слова, как подбирают ключ к двери, боясь, что сломают замок. — Я полдня сегодня бродил по "Ласточке", — наконец сказал он хрипловато, почти шепотом, не глядя на Володю. — Вспоминал. Я шел под иву и, знаешь… отгонял от себя всякую надежду. Я даже представить не мог, что ты окажешься тут, совсем рядом и… Он замолчал, ком в горле мешал продолжать. Посмотрел в сторону окна — за стеклом рассыпалась темнота, и в этой темноте будто всё ещё мерцали отблески былого лагерного костра. — Теперь сижу, смотрю на тебя и никак не могу в это поверить. Там, — он махнул рукой, — всё заброшено. Но я всё помню. И тебя помню не таким, как сейчас. Логикой я понимаю, что ты изменился, ты уже не тот, ты другой… но… Он не договорил. Потому что внутри вопила мысль: скажи мне это! Скажи, что тоже помнишь! Что всё то было не только в моей голове… Но Володя начал что-то отвечать, и Юра даже не слышал, что именно. Слова утонули в собственном гуле крови, в мысленной мольбе: "Скажи, что помнишь! Помнишь ли ты, какими счастливыми мы были?! Только скажи!" Юра напрягся, сжал пальцы в кулак и наконец задал вопрос, который сжигал его изнутри: — Ты счастлив? — прозвучало тише, чем хотелось, но в этой тишине было больше силы, чем в крике. Он замер, боясь услышать и "да", и "нет". Он хотел, чтобы Володя был счастлив. Потому что тогда всё имело бы смысл: Юра приехал, нашёл его, убедился, что у него всё хорошо, и мог бы уехать с облегчением. Это грело бы его в одиночестве, как слабое, но упрямое пламя. Но Володя задумался. И сказал не то, чего ждал Юра: — Не знаю. У меня вроде бы есть всё: дом, работа, достаток… — А… Есть кто-то? У тебя? — спросил Юра быстрее, чем хотел. Слишком жадно, слишком отчаянно. — Ну… "кто-то" есть. — Важный для тебя? — Нет, — усмехнувшись, Володя качнул головой. — Неважный. Юра смотрел на него пристально. Что-то в этом "неважный" было странным. Слишком аккуратным. Как будто каждое слово проходило внутреннюю цензуру. Он почувствовал лёгкую тревогу — неужели Володя что-то скрывает? Или просто не хочет говорить конкретно ему? Почему? Не доверяет? Или боится? — А у тебя? — тихо спросил Володя, переводя взгляд. Юра вздохнул. Говорить про Йонаса… не хотелось. Это было слишком личное, слишком болезненное. Остальное и вспоминать не стоило — только тень, только шрамы. Он потянулся, размял шею, устало откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. — Нет. Важного — точно нет. Был когда-то давно — по крайней мере, так казалось. Но не сложилось. Он почувствовал, как его скулы напряглись. Внутри нарастала странная смесь раздражения и печали. "Теперь он считает меня неудачником. Вот и всё. Приехал, разложился перед ним как книжка, а он молчит… ничего не говорит… ничего не помнит… или делает вид?" Он заставил себя открыть глаза, снова взглянуть на Володю — и вдруг понял, что тот тоже смотрит, будто ждал продолжения. Но ничего не говорил. Словно тоже боялся сорваться, раскрыться, сломаться. И в этой тишине вдруг стало невыносимо тесно от прошлого, которое никуда не ушло. Всё, что они не сказали, нависало в воздухе между ними, но, похоже, сказано было и так слишком много — и слишком мало. Он зевнул, прикрыв ладонью рот. — Ты надолго в Харькове? — тихо спросил Володя. Юра снова качнул головой, не открывая глаз. — Завтра днём рейс. Надо бы уже собираться спать, — и почти тут же повторно зевнул, уже глубже. — Давай я тебе постелю, — услышал он. Сквозь полуопущенные ресницы он заметил, как Володя резко поднялся. Движение вышло неловким, и Юра тут же уловил, как тот едва не охнул. Незаметный для кого-то жест — но не для него. Он сразу понял: что-то болит. Наверное, спина. Или… что-то ещё? Володя пошёл медленно, осторожно ступая, будто каждый шаг мог отозваться вспышкой боли. Да и вообще выглядел он уставшим и замученым. "Что с ним? Почему он молчит о том, что явно не в порядке?" — мысль кольнула остро и тревожно. Когда Володя ушёл, Юра ещё немного посидел, прокручивая в голове то, как Володя старался не подать виду, что ему больно, а потом всё-таки поднялся и встряхнувшись пошёл следом. Он остановился в дверях спальни — неуверенно, как будто боялся переступить какой-то рубеж. Комната встретила его мягким светом и спокойствием. Здесь было по-домашнему чисто и просто: никаких лишних предметов, ни загромождённости, ни беспорядка. Всё — в светлых, тёплых тонах, как будто отражало самого Володю, каким он стал сейчас: спокойным, сдержанным, но внутри — таким же тёплым. "Здесь хорошо…" — подумал Юра, скользнув взглядом по кровати с аккуратно заправленным покрывалом, лаконичному комоду, небольшой книжной полке у окна. И это спокойствие почему-то вызвало в нём лёгкую грусть. Такая комната не для двоих. Это спальня одиночки. И от этого вдруг защемило сильнее. — Просторно у тебя тут, — тихо сказал он, будто боясь нарушить тишину. — Не страшно по ночам одному? Володя, роясь в шкафу с постельным бельём, не обернулся, но в его голосе скользнула усмешка: — А кого мне бояться? Призраков пионеров-героев? Юра хмыкнул, вспомнив: — Духа графини, которая ищет по ночам свою брошь. — Да-да, точно, — Володя улыбнулся, и Юра уловил в этой улыбке что-то мягкое, почти благодарное. Он наблюдал за Володей, и с каждым движением тот казался всё более усталым. Наклон, попытка выпрямиться — и в глазах Юры тут же вспыхнула тревога. Он увидел, как напряглась спина, как сжались плечи. Это был не просто усталый вечер — что-то болело. "И он всё это молча терпит? Почему? Почему всегда молча?" — Юра сжал губы. Захотелось подойти, подставить руку, просто… быть рядом. Юра стоял молча, впитывая каждую деталь — обстановку, свет, его движения. И снова чувствовал, как всё внутри сжимается. Завтра — уезжать. А он только сейчас начал ощущать, что снова нашёл Володю — настоящего. Не образ из воспоминаний. А вот его — живого, уязвимого, немного поникшего, но всё такого же родного. И комната, и их разговоры, и этот дом — всё было наполнено им. И, может быть, одиночеством тоже. И ему вдруг стало мучительно обидно, что в этом доме, таком уютном не было второго дыхания, второго сердца. "Как ты мог быть здесь один всё это время?.. Как я мог не быть рядом?" Когда Володя наконец нашёл плед, подушку и одеяло и уже собирался поднять охапку в руки, Юра инстинктивно шагнул вперёд, будто внутренний импульс сам вытолкнул его из оцепенения. — Давай помогу, — вырвалось у него быстрее, чем он успел подумать. Пальцы коснулись руки Володи — едва, на миг — но этого мига оказалось достаточно, чтобы мир качнулся. Будто искра пронеслась по нервам — резкая, жгучая, ослепляющая. Юра будто провалился в пламя, которое поднялось от ладоней к груди, затем к горлу, к лицу… к глазам, в которых вспыхнули те самые, забытые, недотронутые чувства. Он резко отдёрнул руку, как обжёгшись. Внутри всё сжалось от неловкости, от внезапной паники. Зачем он сюда за ним пошёл? В спальню. В интимное пространство. Что теперь подумает Володя? Что он… что он что-то хочет? Чтобы хоть как-то спастись от собственных мыслей, он молниеносно развернулся и быстро пошел обратно в гостиную. А там, скинув свою ношу на диван, присел рядом с собакой, ласково поглаживая за ушком. — Потеряла нас, да? — пробормотал он с мягкой улыбкой, перебирая густую шерсть. Теплая, шелковистая… он чувствовал, как от собаки исходит спокойствие. Как будто она по-своему принимала его в этом доме. Он услышал, как позади шелестит ткань — Володя раскладывал диван. Юра бросил взгляд в его сторону. Тот двигался немного вяло, устало, но всё же сосредоточенно. "Какой же ты заботливый, Володь..." с этой мыслью в груди стало чуть теплее. Он вдруг заметил, как Володя иногда посматривает на него с Гердой, и улыбнулся. Похоже, он удивлён — может, и правда не ожидал, что собака так быстро его примет? — Готово, — сказал Володя, закончив застилать. Затем направился к столу, начал собирать тарелки и стаканы, как будто не хотел оставлять ни одной лишней детали, всё прибирал за собой, как и раньше, когда они… Юра оборвал себя на полуслове. — Тебя нужно будить утром? — донёсся спокойный голос. — Я сам проснусь — у меня режим. — Юра опустился на край дивана и взглянул вверх, на Володю, сквозь ресницы. — Спасибо. — Да не за что. Оставить тебе Герду, чтобы отпугивала призраков? Юра усмехнулся, слегка пожал плечами, хотя внутри это подбросило тепло в кровь. — А она сама не против? — Не знаю. — Володя повернулся к собаке, будто к человеку: — Герда, где будешь ночевать? Или ты уже выспалась? Собака весело тявкнула, как будто действительно ответила. Юра улыбнулся. — Понял. Ну захочешь — приходи. — Володя бросил взгляд на собаку, а потом — на Юру. Глаза у него были тёплые, чуть усталые, с каким-то неуловимым оттенком нежности. — Спокойной ночи, — сказал он уже тише, почти интимно. — Gute Nacht, — мягко, с оттенком грусти и благодарности прошептал Юра, и улыбнулся, не отводя взгляда. Он остался сидеть на диване, провожая Володю взглядом, пока тот поднимался по лестнице. Где-то глубоко внутри что-то сжалось, и Юра снова почувствовал себя мальчишкой — как в ту самую последнюю ночь перед отъездом из "Ласточки". Только теперь он был взрослым. И всё казалось ещё сложнее. Оставшись в одиночестве, он медленно сполз на пол, закрыл глаза и тихо, почти беззвучно простонал. Ладони с силой потёрли лицо, словно пытаясь стереть не только жар с щёк, но и всё, что только что случилось. Всё, что чувствовал. Всё, что не должен был чувствовать. Володя. Юра всё ещё не мог до конца поверить. Его Володя. Лицо, которое он так и не смог стереть из своей памяти, несмотря на все усилия. Двадцать лет. Двадцать долгих лет, наполненных тенью одного единственного человека. Он никогда не слышал больше такого голоса. Ни один взгляд не согревал его так, как эти серо-зелёные глаза, которые он сегодня снова увидел. И теперь не мог насмотреться. Пытался впитать каждое движение, каждый жест, каждую паузу в его словах — как будто боялся, что всё исчезнет, как сон. Володя… Первая любовь. Единственная. Навсегда. Сколько лет он боролся с этим чувством, когда думал, что Володя его бросил. Он помнил, как с упрямством пытался выдрать его из себя, выжечь, вытравить, вытолкать из сердца. Как обманывал себя, уверяя, что это была просто юношеская влюблённость, глупость. Как заменял. Пытался. И каждый раз возвращался — к нему. К тому образу, что жил где-то глубоко, под слоем боли, обиды, утрат. Ни Йонас, ни кто другой не смогли даже на секунду затмить Володи. Они были попытками, заменами, подделками. А теперь, когда Юра снова рядом с ним — живым, настоящим, но всё таким же… сердце предательски сжалось и всё вырвалось наружу. Юра сидел, уставший, но не в силах лечь. Герда устроилась рядом, положив морду ему на колени. Он наклонился к ней и тихо прошептал, почти срываясь: — Я его люблю… Я его по-прежнему люблю… И в этом признании было всё. Вся боль потерянных лет. Вся хрупкость их внезапной встречи. Вся правда, которую он так долго от себя прятал. Он любил. Не когда-то. Не "тогда". А сейчас. Вот здесь, в этой комнате. В этом тепле, запахе дров из камина и шерсти, в голосе, что ещё звучал в голове, как отголосок. Володя. Его Володя. Он никуда не делся. Огонь, который Юра столько лет пытался задушить, вспыхнул вновь. Не свечой — пожаром. Ярким, беспощадным. Всё началось ещё утром, когда он шагнул через ворота "Ласточки" — и прошлое, забытое, засыпанное, вдруг встрепенулось. А потом был телефонный звонок. Один голос. Один вечер. Одна улыбка. Эта любовь не умерла. Не растворилась. Она затаилась, притихла — но стоило дунуть ветру воспоминаний, как она снова разгорелась. Как будто кто-то плеснул бензина на тлеющие угли — и вот уже всё полыхает: руки дрожат, глаза щиплет, в груди тесно. Люблю. До безумия. До боли. До истощения. И страшно. Потому что теперь он знал — уйти от этой любви он уже не сможет. Но всё равно что-то царапало внутри. Как заноза под кожей — невидимая, но болезненная при каждом движении мысли. Что-то в Володе было не так. Нет, он был всё тот же — голос, манера вскидывать брови, сдержанный смех, даже привычка поправлять очки — всё это било по памяти, заставляло сердце Юры сжиматься, будто он вернулся в шестнадцать. Но под всем этим было что-то новое. Или, может, наоборот — что-то тщательно скрытое. Пустота за глазами, скупость в ответах, натянутая улыбка. Словно Володя надел маску, и теперь держал её крепко, не позволяя Юре заглянуть глубже. Или это письма оставили свой след? Их строки, отпечатались в сознании как ожоги. Он ведь прочитал их все — каждые несколько строчек, написанные с болью, с надеждой… с любовью. И тут взгляд упал на старую тетрадь с потертой обложкой. На ней едва угадывались заломы, края облупились, будто её часто открывали и закрывали нервными пальцами. — О, да вот же она! — обрадовался он, чувствуя знакомое волнение. — Тетрадь со сценарием! Юра поднялся взял тетрадь, с шелестом он раскрыл её, и страницы, от времени пожелтевшие, с хрустом разлетелись, будто не хотели больше хранить свои тайны. Он наклонился, стал собирать их с пола — и замер. Это был не их сценарий. Совсем не то. Почерк — ровный, плавный, до боли знакомый. Без сомнений Володи. Но слова… "Отказ от гетеронормативной модели поведения…" "Наблюдается устойчивое влечение к лицам мужского пола…" "Препарат вызвал рвотный рефлекс и головную боль. Повторить через три дня" "Методика аверсивной терапии…" "Поведение в социуме оценивается как девиантное..." "Курс 3. Назначено: терапия отвращения. Поведение — нестабильно. Ответ на стимулы слабый…" "Попытка коррекции сексуальной девиации. Рекомендовано продолжение терапии. Нет желания сотрудничать…" Юру будто ударило током. Он листал дальше — сухие, почти медицинские записи перемежались личными заметками, исписанными тем же ровным, но мёртвым почерком. "Я не чувствую себя человеком". "Если это любовь, почему она должна быть наказана?" "Я устал. Хочу покончить со всем этим сразу." Дальше — схемы. Таблицы. Диагнозы. Направления. Медицинские термины, холодные и жестокие, как удары. Вложены фотографии. Женские тела. Обнажённые. Подписано: "Сеанс 5. Реакции не зафиксированы". Юра побледнел. Кровь застыла в жилах. Он не сразу понял, как подползли к горлу тошнота и ужас. Руки затряслись. Грудь сдавило — не верилось. Не хотелось верить. Это был ад. Ад на бумаге. — Неужели это… — прошептал он. — Это с ним делали?! Добровольно?.. Кто это допустил?! На втором этаже скрипнули половицы. Осторожные шаги. Володя. Юра резко обернулся, будто застигнутый на месте преступления. В груди клубился гнев, страх, жалость, стыд. За то, что не был рядом. Что не спас. Что не знал. Володя спустился на пару ступенек, и их взгляды пересеклись. Он увидел тетрадь на коленях Юры — и словно удар получил. В глазах вспыхнуло что-то дикое, испуганное и злое. Он дернулся, будто хотел отобрать её, но тут же развернулся и ушёл — не в сломленности, нет, а в отчаянной, глухой боли. Из кухни раздался звук воды — стук стакана о раковину, судорожный глоток. Юра всё ещё сжимал в руках злополучную тетрадь, как будто она обжигала его пальцы. Он смотрел на Володю, стоящего у раковины, и не знал, как подойти, как подобрать слова, чтобы не ранить ещё сильнее. Горло сдавило от жалости и боли — за него, за себя, за всё то время, которое их разлучило. В конце концов он тихо встал, дрожащими пальцами положил тетрадь на стол, медленно подошёл. Володя долго стоял, упираясь руками о столешницу. Его плечи чуть подрагивали. А потом он обернулся к нему. — Прости… Я не имел права читать, — выдохнул он, делая шаг вперёд. Голос дрожал. — Я подумал, что это наша тетрадь из капсулы… обложка такая же. Я взял её, и страницы высыпались… потом выпала фотография, я стал собирать… Но внутри всё кричало: "Как они могли это с тобой сделать? Как ты остался один среди этого ада? Почему меня не было рядом?.." Слишком много боли — в бумаге, в стенах, в человеке перед ним. И слишком много любви — в нём самом, чтобы всё это пережить молча. Лицо Володи было непроницаемо, только где-то в глубине глаз таилась уставшая, застарелая боль. — Всё нормально, — тихо сказал он и покачал головой. — Сам виноват, что разбрасываю вещи где ни попадя. Он помедлил и, словно неуверенно, спросил: — Ты не злишься? Юра подошёл ближе, шаг за шагом, пока не оказался перед ним. Смотрел в его лицо, на ту самую линию подбородка, по которой когда-то водил пальцем. Вздохнул, будто выпуская из себя весь яд за долгие годы. — Злюсь, — сказал он с горечью. — Ты даже не представляешь, как злюсь. Он отвёл взгляд, стиснул кулаки. — Только не на тебя. На общество, которое с детства внушало тебе, что ты ненормальный. На взрослых, которые хотели тебя "вылечить". На страну, в которой существование таких врачей вообще было возможно. И… на себя. Потому что меня не было рядом. — Нет, Юр, не надо. Не говори глупостей. Это я тогда запрещал тебе приезжать, я был таким идиотом… - попытался оправдать его Володя. Но Юра не хотел этого. Он знал, что виноват. Поэтому он лишь грустно улыбнулся. — Мы оба хороши. Но я должен был приехать и вытащить тебя. А я… Он должен был быть рядом. Он обязан был быть рядом. Защищать. Держать за руку. Вырывать его из этой тьмы. Володя не ответил. Он только отвернулся от него и, опершись рукой о столешницу, медленно присел на край стола. Взгляд — куда-то в сторону, к Герде, которая сладко спала возле камина. Юра перевёл взгляд — и сердце дрогнуло. На плече Володи, чуть выше лямки майки, тянулась жуткая багровая полоса — длинная, неровная, с содранной кожей. Он знал, откуда бывают такие следы. Знал хорошо. И от этой догадки его пронзила острая, почти физическая боль. Неужели… он… сам? Тревога навалилась, как лавина, душа металась в панике. Он не чувствовал пола под ногами, только всё крепче сжимал кулаки, чтобы не выдать дрожь. Он хотел обнять его. Сжать в руках, как будто так мог стереть всё, что с ним сделали. Хотел что-то сказать, но язык не поворачивался — слишком остро, слишком живо было всё, что горело сейчас в груди. А Володя молчал. И это молчание кричало громче любых слов. — Володя… — обеспокоенно вырвалось у Юры. Он протянул руку, осторожно, почти не дыша, дотронулся до обнажённого плеча. Холод его кожи встретился с жаром чужой боли. Володя вздрогнул, словно от удара, будто прикосновение обожгло. Резко отстранился, сбросил его пальцы и с неловким движением прикрыл след ладонью. — Да так, ничего… — отозвался небрежно, но слишком поспешно. Юра услышал эту поспешность. Он почувствовал — Володя врал. — Как это "ничего"? — его голос дрогнул, сорвался, стал чуть громче, чем он рассчитывал. — У тебя кожа содрана, ты хоть обработал её чем-то? Перед глазами снова вспыхнули тревожные образы — фото в той тетради, исписанные страницы, руки над кипящей водой, следы боли, замолчавшей на бумаге. "Это всё не закончилось… Он всё ещё… Господи, Володя…" — Юр, брось, само заживет, — отмахнулся Володя, стараясь говорить ровно, но в его голосе мелькнула усталость. — Не брошу! — воскликнул он с твёрдостью, которую сам от себя не ожидал. — Где у тебя аптечка? На лице Володи на миг проскользнула тень раздражения. Он будто хотел огрызнуться, закрыться, как, наверное, делал это тысячу раз раньше — от других, от мира, от себя. Но потом его взгляд натолкнулся на Юрин — полный тревоги, ярости и нежности. И что-то в нём, наконец, дрогнуло. — Хорошо, сейчас, — тихо сказал он и пошёл к шкафчику у дивана. Юра пошел следом, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли. "Сколько ещё ты прячешь от меня? Сколько боли уместилось в этом теле, в этих плечах, что я когда-то любил обнимать?.." Он провёл рукой по лицу, стараясь успокоиться, но сердце всё равно гулко колотилось в груди. "Я не позволю тебе снова остаться с этим наедине, Володя. Не теперь. Не снова." Он молча взял аптечку у Володи. — Давай я сам. — Его голос был мягким, но в нём прозвучала решимость. — Сядь. Володя послушно опустился на край дивана и отвернулся к окну. Юра заметил, как его рука случайно задела чёрную тетрадь на подлокотнике. Он почти физически почувствовал, как у Володи что-то внутри напряглось, сжалось, как от страха или боли. Как будто он прикоснулся к змее, свернувшейся кольцом, терпеливо ждущей момента, чтобы снова ужалить. Юра отвёл взгляд. Не сейчас. Сначала — рана. Он опустился на одно колено в мягкую подушку дивана. Открыл аптечку, запах лекарств, его собственное учащённое дыхание. "Вот почему он так странно двигается! Вот откуда это... Кто это сделал? Кто посмел?.." Юра налил на ватный диск перекись. Жидкость запузырилась, запенилась. Он аккуратно коснулся края раны, стараясь не дышать слишком резко, чтобы не дрогнула рука. Володя едва заметно скривился, и Юра перехватил его взгляд в отражении тёмного окна. Там, в глубине, металась боль. Сдержанная, привычная. "Неужели он и правда считает это нормой?.. Что с ним так можно… так обращаться…" — сердце Юры сжалось в тугой комок. Он открыл тюбик с мазью. В нос ударил резкий травяной запах — жгучий, как сама ярость, которая бурлила в нём. " Если это сделал его "неважный" — я найду его. Я разнесу всё к чертям. Как он вообще посмел!.. Тварь!" Он потянулся вперёд и, затаив дыхание, кончиками пальцев осторожно провёл по нежной, уязвимой коже Володи — от шеи вниз, к ключице. Плавно, нежно, как будто прикосновение могло исцелить не только тело, но и всё, что было сломано внутри. Володя почти не шелохнулся, но Юра почувствовал, как учащённо билось его сердце. Поймал его взгляд — мимолётный, тревожный, как у пойманного в капкан зверя. Он ответил лёгкой, тёплой улыбкой, словно хотел сказать: "Я не причиню тебе боли. Никогда". Он задержался взглядом на его лице, потом — на ране. Боль кричала молча. А Юра вдруг понял, что это не только следы на коже. Это следы на сердце. На памяти. На жизни. Он провёл мазью ещё раз, чуть нажимая, и наконец тихо, почти шёпотом, спросил — или, скорее всего, констатировал: — Это сделал "кто-то неважный"? — Да. — Голос Володи был тихим, ровным, почти отрешённым. Как будто речь шла не о нём, а о ком-то чужом. Юра замер, на мгновение забыв, как дышать. — Зачем?.. — вырвалось из него. Он был готов услышать всё, что угодно — травму, нападение, даже жестокость… но только не это. — Я сам попросил. — То же спокойствие. То же пугающее безразличие. В груди Юры будто что-то лопнуло. Он судорожно вдохнул и покачал головой, словно пытаясь вытряхнуть из сознания услышанное. "Сам?! Он сам… попросил?!" Мир вокруг будто отдалился, как сквозь воду — звуки, свет, даже тепло. Осталось только глухое жжение под рёбрами. "Не может быть. Володя же не такой. Или… такой?.." Он совершенно не знал этого Володи. Только того — мальчишку с чарующим смехом и невероятным светом в глазах. А этот… Этот смотрел на него пустыми глазами и говорил, что сам разрешил себя ранить. Это он виноват. Потому что его не было. Он не удержал, не вернулся, не спас. Он оставил его одного в том мире, который убивал медленно, без следов, как газ в душной комнате. Он почувствовал, как внутри всё сжимается от боли, страха, стыда. От желания вернуть время. Переписать всё. Он понял — эта полоса на плече лишь верхушка. Лишь первая рана из тех, что на спине. — Ещё где-то надо?.. — Юра осторожно, почти робко, потянулся к лямке майки, чтобы проверить спину. Но Володя отпрянул, будто тот ударил его. Резко обернулся. В его голосе — уже не равнодушие, а мольба. — Не надо. — Глаза за очками вдруг стали слишком живыми. Мокрыми. Болезненно знакомыми. Они просили: не смотри. Не сейчас. Не так. Юра уже набрал в лёгкие воздух, чтобы спросить: "Зачем ты так с собой?.." Но вовремя остановился. Сейчас нельзя. Сейчас Володя держится на последнем дыхании. Вместо этого он медленно протянул руку, осторожно снял с него очки и отложил их на подушку. И в этот момент что-то дрогнуло в Володе. Он будто впервые за весь вечер увидел Юру — не как образ, не как призрак из прошлого, а как живого. Настоящего. Здесь. Рядом. — Юра… Боже мой… Юра… — прошептал он, голос сорвался в выдох, в крик, спрятанный в его плечо. Юра обнял его. Одной рукой за плечи, второй начал гладить волосы, медленно, как будто тем самым мог собрать его заново из осколков. Его пальцы дрожали. А внутри — как будто кто-то медленно, со сладостной жестокостью, проворачивал нож. Всё сознание заливало кровью. И снова — страницы той чёрной, проклятой тетради. Тетради, которую Юра не должен был читать — и которую теперь не мог забыть. Он видел это: процедуры, слова, уколы, подёргивания мышц, холодная наблюдательность врачей. Он чувствовал на своей коже ту пытку, которую пришлось пройти Володе — в одиночку. "Сколько же ты вытерпел, родной? Сколько кругов ада?.." — Как же ты мучился… Если бы я только знал, Володя… — прошептал Юра. — Как много мы потеряли… Володя молчал. Ни звука, ни движения. Только всё так же сидел, уткнувшись лбом в Юрино плечо, как будто пытался спрятаться от всего мира, затеряться в этой точке, где было хоть немного тепла. Юра продолжал гладить его волосы — медленно, с бережной нежностью, словно боялся причинить боль даже этим прикосновением. И в каждом движении была клятва. Молчаливая, отчаянная. "Я не позволю… Никогда больше…" Юра ощущал под пальцами каждую прядь, чувствовал, он как дрожит под ладонью, и принимал решение. Он не мог стереть прошлое. Но мог отвоевать у него настоящее. Если судьба дала им второй шанс — он не позволит снова всё разрушить. Пусть даже они не будут вместе, пусть Володя так и останется для него только другом, пусть даже оттолкнёт — всё равно Юра останется рядом. Пусть всё зло, что могло бы коснуться Володи, достаётся ему. Пусть боль, страх, упрёки — всё падает на его плечи. Потому что он виноват. Потому что когда он был нужен ему — он исчез. Потому что забыл… Предал… Очнувшись от этого вязкого потока мыслей, Юра вдруг заметил: Володя уснул. Дыхание стало ровным, плечи немного расслабились, щека всё ещё покоилась у него на груди. Юра бережно, боясь разбудить, уложил его на диван. Подоткнул подушку, накрыл мягким пледом, коснулся его щеки — и почувствовал, как сходит напряжение с этих уставших, измученных черт. Он на мгновение задержал взгляд. Сердце сжалось. "Боже, как же он красив… И как много боли в его красоте…" И тут он увидел её — чёрную тетрадь. Откинутую, забытую, но всё ещё живую, словно клубок змей, готовых снова жалить. Словно сама Тьма, она лежала на полу. Юра медленно поднял её. В его руке она казалась тяжелее, чем должна была быть. Словно в ней было заключено всё горе Володи, всё унижение, весь страх, через который тому пришлось пройти. Не колеблясь ни секунды, он шагнул к камину. Пламя трепетало угасая, бросая на стены тёплые отблески, шептало, как будто знало, что ему предстоит. Юра метнул тетрадь в самое сердце камина. Огонь жадно лизнул чёрную обложку, и та вспыхнула мгновенно — будто ждала этого. Страницы трещали, коробились, скручивались, исчезая одна за другой. Огонь пожирал воспоминания, выжигал боль, сжигал диагнозы, улики чужой жестокости. Через несколько минут осталась лишь кучка пепла — чёрного, как содержимое тетради. Юра бросил на неё последний взгляд. Злой. Молчаливый. Но в этом взгляде было всё: и прощание с прошлым, и обет защитить. Он вернулся к дивану, лёг рядом с Володей, повернулся к нему лицом. Коснулся пальцами его щеки — нежно, будто прикасался к самому хрупкому сокровищу на земле. И прошептал, чуть слышно: — Спи, родной… Теперь я рядом… Теперь я тебя никуда не отпущу… И никому не отдам… Он продолжал водить пальцами по его лицу — осторожно, словно чертил на коже молитву. — Всё будет хорошо… Я тебе обещаю… И незаметно, укачанный теплом, утратами, страхом и надеждой, Юра уснул сам. Рядом с тем, кого когда-то потерял. И с тем, ради кого теперь готов был жить. *** Юра проснулся по своим внутренним часам — в восемь утра. Он открыл глаза — и замер, расплывшись в счастливой, по-детски чистой улыбке. Совсем рядом, на соседней подушке, слабо шевелясь во сне, спал Володя. Укутанный пледом, с расслабленным лицом, без очков — казался моложе, уязвимее. Почти тем самым подростком, которого Юра тянул за руку по утреннему лесу во сне… Ах, да… Сон. Ему снился лагерь. "Ласточка". Тропинка, утоптанная ими до прозрачности, свет пробивается сквозь деревья, впереди шелестит их родная ива. Юра смеётся, бежит, волоча за собой Володю, сжимая его ладонь — и ни на секунду не отпуская. Сердце в груди трепетало даже сейчас, когда он уже проснулся. Он осторожно приподнялся, прикрыл Володю пледом до подбородка, немного задержал взгляд — и с замиранием сердца пошёл в ванную. "Вот теперь можно по-настоящему рассмотреть, где он живёт…" Дом был залит мягким, утренним светом, пробивающимся сквозь тонкие, почти воздушные занавеси. Светлые стены, простор, ни капли хаоса — будто весь интерьер дышал спокойствием и уютом. Бежевые и тёпло-коричневые оттенки мебели обволакивали, словно мед. Было светло, чисто, стильно… "Как с картинки в журнале", — отметил Юра с невольным уважением. И только одна вещь резанула глаз — не было ни единой фотографии. Ни на комоде, ни в рамках на стене. Ни одного лица, ни одного воспоминания на виду. А ему так хотелось посмотреть. "Слишком много прошлого, чтобы его держать на полке? "— подумал он, и вдруг стало как-то тревожно пусто внутри. Ванная цвета кофе с молоком. Крупный кафель сиял чистотой, всё дышало дорогим минимализмом. Юра сбросил одежду, встал под тёплые струи душа — и, закрыв глаза, позволил себе на минуту раствориться в этом моменте. В лёгком запахе цитруса от геля, в ровном шорохе воды, в мягкой благодарности к жизни — за то, что она снова столкнула их. Вытираясь, он бросил взгляд на мраморную тумбу, машинально осмотрел содержимое. Одна зубная щётка. "Хорошо… Никто у него не ночует… "— пронеслось, и на сердце стало немного легче. Уходовая косметика — только лучшие бренды, он и сам пользовался некоторыми из них. Все продумано, собрано с заботой о себе. И это не напускное — а настоящее. Стильно. Сдержанно. Как и сам Володя. Но взгляд Юры тут же зацепился за рядышком стоящие парфюмы. Настоящая коллекция. А хорошие парфюмы он очень ценил и считал своей слабостью. Он не удержался — взял один, второй, принюхался, вдохнул глубже. Парфюмы были изысканные, сложные, словно музыка: сначала — сухие специи, потом — горьковатый цитрус, за ним — бархатный аккорд кожи, амбры и чуть-чуть дыма. И вот он, тот самый флакон — чёрный, матовый, с почти невидимой серебристой надписью на французском. Элегантный до совершенства. Юра знал этот парфюм и давно хотел его себе купить, но...Он поднял его как святыню, понюхал — да, это он. Именно им пахло от Володи ночью. От его кожи. От его подушки. От простыни, на которой он спал… Аромат обволакивал, как воспоминание. Как прикосновение. Юра фыркнул: — Мда… Он же стоит как крыло самолёта. Но, чёрт, он божественный. Прекрасный аромат для прекрасного мужчины. Еврейская часть его души на секунду "упала в обморок" от ужаса перед ценой. А романтическая — растаяла окончательно. Он бережно поставил флакон на место и усмехнулся. Заправив волосы назад, пошёл на кухню. Самолет в четыре, ещё впереди куча дел, но сначала кофе. Потом всё остальное. Он достал чашки, нашёл турку, насыпал молотый кофе и поставил воду. Всё делал тихо, чтобы не разбудить… но когда кофе был почти готов, он случайно задел чашки на стол, одна стукнув другую — и издала слишком громкий звук! — Проклятье, — выдохнул Юра, как будто вороватый подросток в доме строгих родителей. Из комнаты донеслось шевеление, и спустя секунду — сонный вдох. Юра замер, с чашкой в руке, и поморщился. Разбудил. Конечно же, разбудил… Но даже эта мысль — с лёгкой досадой, смешанной с нежностью — не смогла испортить ему утро. Потому что оно было с ним. Потому что Володя спал рядом. И потому что сегодня — даже если это только один день — они снова вместе. — Прости, — виновато сказал Юра, разливая кофе. — Хотел разбудить тебя, когда будет готово… Доброе утро! Он осторожно подошёл с чашками и остановился на миг, глядя на Володю. Тот, всё ещё сонный, сидел на диване, волосы растрёпаны, на щеке след от подушки. — Привет… — тихо, с той неуверенностью, что бывает, когда не знаешь, проснулся ли ты или ещё видишь сон, пробормотал Володя. Юра протянул ему чашку, присел рядом, легко улыбнулся — и в этот момент что-то защемило в груди. "Вот так должно начинаться каждое наше утро…" Не с резкого звона будильника. Не с глотка холодного кофе в пустой кухне, не с одиночества. А с этого утреннего полусна, с уютной тишины, в которой слышно только дыхание друг друга и мягкое позвякивание ложек. С теплом чашек в ладонях. С растрёпанным Володей — родным, немного взъерошенным, чуть помятым от сна, но таким родным. И дом должен быть их общим. — Как спалось? Что снилось? — спросил Юра, подогревая момент, не желая выпускать его из рук. — Кое-что хорошее… Знаешь, будто я встретился со старым другом… Юра чуть наклонил голову, вгляделся в его лицо. — И оказалось, что это не сон? — Да. — Володя отпил кофе, и в этот жест Юра влюбился заново. В тишину глотка, в линию его пальцев, в губы, которые мягко касались чашки.— В голове не укладывается, что мы встретились. — Ты всегда такой забавный по утрам? Я ведь никогда не видел тебя… эм… как сказать? — Юра улыбнулся, щурясь от света, и протянул: — Ранним. Нет, утренним. В общем, всегда встречал тебя уже на зарядке — собранного, умытого, причесанного. А ты, оказывается, можешь быть вот таким. Володя усмехнулся, чуть склонив голову: — Разобранным? Разобранным? Юра хотел сказать, что нет. Что не разобранным, а настоящим. Таким, каким его можно только любить. Нежно, крепко, бесконечно. Но не сказал. Просто встал, тихо подошёл к пианино. Скрипнувшая крышка отозвалась в комнате, как всплеск по глади сна. Он провёл пальцами по клавишам — легко, едва касаясь. — Я же обещал тебе… — тихо сказал он, обернувшись. И заиграл. Их мелодию. Ту самую. Их "Колыбельную". Ноты ложились неровно, сбивались, как дыхание перед слезами. Юра вздохнул — пианино у Володи было расстроено, звучание ломалось, фальшиво вибрировало в воздухе. И всё равно он играл. Потому что это было обещание. Как двадцать лет назад он играл "Колыбельную" для Володи, где каждый звук был признанием. Но сейчас фальшивые ноты были как грязь на их жизни. Они будто кричали: "Посмотрите, что вы сделали с собой. Со своей любовью". Он почувствовал, как сзади к нему подошёл Володя. Даже не услышав шагов — почувствовал. Как вспышку под кожей. Он знал: Володя рядом. Близко. Почти вплотную. Как тогда в кинотеатре. Юра затаил дыхание. Внутри всё сжалось от нежности и ожидания: сейчас — сейчас тёплые ладони коснутся его глаз, он откинет голову, уткнётся затылком в его живот… и всё будет, как прежде. Но этого не случилось. Руки не легли на его лицо. Юра опустил пальцы с клавиш. Медленно выдохнул. — Жутко расстроено. Сплошная фальшь, — сказал он с улыбкой, пытаясь спрятать боль в голосе. — За инструментом следить нужно. — Прости… — рассеянно, почти неслышно прошептал Володя. — Пустяки. Когда-нибудь она прозвучит для тебя по-настоящему красиво. Юра хотел добавить, что сыграет ему "Колыбельную" в другом месте и в другое время, в какое он и сам пока не знал, но... он посмотрел на Володю — и его будто ударило. Боже... Он был ослепительно красив. Без всяких прикрас, без поз, в этой домашней тишине. Свет утреннего солнца скользил по его коже, и она, точно, сияла, будто от внутреннего жара. Глаза — глубокие, прозрачные, как омуты, звали в себя. Юра хотел утонуть в них. Не смог удержаться — взгляд сам опустился на губы. Такие же мягкие, такие же знакомые. Он помнил, как они прижимались к его, как шептали имя, как дрожали в темноте. И он вдруг понял, что хочет поцеловать его — так сильно, как не хотел ничего за последние двадцать лет. Не сдержаться. Не остановиться. Но нельзя. Нельзя. Он выдохнул медленно, чуть отстранился — будто не заметно для самого себя создал невидимую преграду. — Ладно… — хрипло сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Пора бы, наверное, собираться. А внутри всё рвалось в клочья. Потому что ехать он не хотел. Потому что уйти — значило снова оставить. А он поклялся себе больше этого не делать. Как болезненно вонзалась мысль: а вдруг всё это — на один день? На одно утро?.. Он отчаянно хотел чтобы "Колыбельная" снова зазвучала, но уже в их общем настоящем, среди настоящего тепла, где не будет больше фальши. Юра закрыл крышку пианино, как что-то живое и ранимое, ладонью провёл по его лакированной спине — почти с извинением. Он знал, как бывает: если тронуть что-то слишком глубоко, оно отзывается надолго. Даже если звучит фальшиво. Даже если уже поздно. — Во сколько у тебя самолет? — спросил Володя. Юра обернулся, выдохнул сквозь лёгкую улыбку: — В четыре. Край в три надо быть в аэропорту. Но мне ещё машину вернуть, вещи собрать и до полудня выехать из гостиницы, так что времени мало. Он сам себе не верил, говоря это. Всё внутри противилось, словно тело не хотело слушаться расписания. Хотелось остаться. Хотелось ещё кофе. Ещё тишины. Ещё хотя бы одного взгляда на Володю утром, не как случайного гостя, а как кого-то… кто здесь навсегда. Он краем глаза заметил, как Володя смотрит на часы — и всё понял. Это молчание между ними было настолько осязаемым, что его можно было бы вырезать ножом. Он тоже чувствовал — эту сжавшую грудь тяжесть, знакомую, обжигающе-неизбежную. Ту, что всегда приходит, когда понимаешь: сейчас он уйдёт. Уедет. Исчезнет. Опять. Он хотел сказать, что останется. Ради него. Ради них. Но нельзя было — работа, сроки, обязательства, и вся эта чёртова взрослая жизнь, в которой нет места для порывов. — Я бы остался, если бы не работа,— тихо сказал он, словно оправдываясь. — Завтра надо сдавать заказ, а я его еще не закончил. Так что... Как бы Юра ни мечтал остаться здесь с Володей — работа ждала. Заказ был важным, срочным, и он не имел права его провалить. Это была его реальность — обязательная, со сроками, заказчиками и планами, которые не оставляют места ни мечтам, ни сердечным порывам. Юра вздохнул, помолчал, а потом, будто вцепившись за соломинку, спросил: — Слушай, есть здесь нормальный путь до ворот "Ласточки"? Боюсь, что если пойду обратно той же дорогой, то после дождя увязну в реке. Или земля уже подсохла, как думаешь? Он искал хоть что-то, за что можно уцепиться, чтобы задержаться. Чтобы просто… побыть рядом. Володя покачал головой. — Вряд ли. А даже если и сможешь перейти — там такая грязь, что тебя потом в самолет не пустят. — Он задумался на несколько секунд и предложил: — Подожди двадцать минут — я соберусь и проведу тебя к воротам через поселок. Идти дольше, зато чисто и безопасно. Юра без колебаний согласился. Хоть на двадцать минут дольше — уже подарок. Пока Володя собирался, Юра тоже успел переодеться и устроившись на краю столешницы, наблюдал. Старался делать вид, что просто ждет. Но на самом деле впитывал каждое движение. Как он застёгивает рубашку. Как поднимает воротник. Как смотрит на себя в зеркало, а потом — будто бы случайно — на Юру, но не напрямую, а сквозь отражение. Они не встречались взглядами, словно боялись — если встретятся, что-то сорвётся. Что-то, что потом уже не остановить. Где-то далеко в мыслях билось: "Надо обязательно спросить есть ли у него аська. Точный адрес, все номера телефонов." Но почему-то Юра никак не решался произвести это вслух, будто это поставит точку. Попозже. Попозже он все возьмёт. — Слушай, Юр… — вдруг сказал Володя, не оборачиваясь. — Довезёшь меня до города? Юра поднял глаза, отразив его взгляд в зеркале. — Конечно, — сказал он, и голос у него был спокойным, будто бы ничего особенного. А внутри вдруг стало светло. — Может, пообедаем где-нибудь? — добавил Володя. Несмело. Осторожно. — Я могу отвезти тебя в аэропорт, только заберу машину со стоянки. Юра сразу кивнул: — Я только за! Он не сказал, как рад. Но улыбка была такая, что, кажется, всё сказала за него. С Гердой прощался долго, не спеша. Всё чесал её за ушами, гладил, как будто в последний раз, хотя сам себе обещал: нет, не последний. Ещё увидятся. Обязательно. — Ну давай-давай, мы с тобой ещё обязательно уви-димся… Герда тыкалась носом, била хвостом по полу и лаяла весело, как будто и правда понимала всё. Попробовала пару раз лизнуть его в щёку — Юра отшутился, увернулся, но глаза у него стали чуть влажными. Всё внутри кричало — не уезжай. Но он уезжал. И каждое мгновение теперь он пытался прожить — не торопясь. Смакуя. Когда они дошли до ограды коттеджного поселка, Юра огляделся по сторонам и сказал, почти невзначай, но с искренне: — Хорошее ты выбрал место. Пространства много, воздух чистый. — Да, — отозвался Володя. — И людей мало. Это, правда, пока… Юра кивнул и едва заметно улыбнулся. Да, именно в такие места хочется возвращаться. Или… остаться. Они миновали скрипучий мостик, зашагали по узкой тропке, и вскоре показалась его старенькая серебристая "девятка" — Юра вчера припарковал её аккуратно между кустами, как будто не хотел нарушить ни одного пейзажного мазка этого тихого уголка. Пока он переобувался в свои туфли и убирал в багажник грязные сапоги, взгляд скользнул по заросшим руинам вдалеке. "Ласточка"… Здесь они расставались — и теперь, спустя годы, снова стояли бок о бок. Странное ощущение — будто жизнь пошла кругом, и ты снова на том же месте, только уже другим человеком. Он вдруг ясно вспомнил, как тогда в автобусе прилип к стеклу, не в силах оторвать глаз от Володи, который махал ему с остановки. И как они обещали друг другу скоро встретиться. Обязательно. Они сдержали слово. Пусть и с опозданием в годы. — Я готов — поехали, — сказал Юра, отворяя водительскую дверь и бросив последний взгляд на "Ласточку". Дорога до города пролетела незаметно. Они говорили без остановки, словно боялись упустить хоть слово, хоть улыбку. Юра рассказывал про вчерашнюю встречу с гаишниками и размахивал руками. — И, ты представляешь, — возмущался он, — пятьсот, говорят! А я, если никто не забыл, еврей. Ох и трудно же было побороть то, что в крови! Володя смеялся от души. И Юра тоже — искренне, легко. Смехом будто выдавливали тревогу, которая всё равно не уходила. Она жила где-то на задворках сознания: Что дальше? Как не потеряться опять? И будто Володя уловил тот же страх. — Юр, у тебя есть электронная почта? — спросил он, и в голосе была сдержанная надежда. — Нам надо как-то общаться. — Почта есть, но это не очень удобно… — протянул Юра, раздумывая, и потом с надеждой в голосе: — А как насчёт аськи? У тебя есть? — Ну да, конечно. Даже на телефоне есть, — обрадованно отозвался Володя. Юра сжал пальцы на руле, пряча улыбку. Это значило — будет продолжение. Они не рассыпаются в прошлое. У них будет завтрашний день. И ещё один. И потом — кто знает? Когда миновали Красношкольную набережную, Володя попросил: — Высади меня здесь. Я заберу машину и подхвачу тебя у гостиницы. Идёт? — Конечно, — кивнул Юра. — Жду тебя. Он не задержался в номере. Всё, что нужно, уже было почти собрано: пару рубашек швырнул сверху в чемодан, проверил карманы, вытащил и аккуратно уложил в отдельный пакет письма и вещи из капсулы времени. Странное чувство — будто складывал в багаж воспоминания, чтобы забрать их с собой. Он прошёл мимо стойки регистрации и вышел на улицу. День был хоть и пасмурным, но воздух вкусным и свежим. Чемодан с мягко постукивающими колёсиками катился за ним по плитке. Всё было при нём… кроме спокойствия. Оно осталось где-то между "Ласточкой" и этим прощальным видом на родной город. Окинул взглядом парковку. И в этот момент раздался короткий гудок слева. Юра повернулся и, увидев стоящую у обочины чёрную "Мазду", уверенно направился к ней. Почти дошёл — и вдруг боковым зрением уловил, как из соседнего автомобиля открывается массивная, глянцевая дверь. Он повернулся — и растерянно замер. Рядом стоял серебристый Mercedes — большой, дорогой, внушительный. От него веяло уверенностью, стилем… и Володей. Именно он вышел из-за руля — в лёгкой голубой рубашке, тёмных солнцезащитных очках, со спокойной полуулыбкой на лице. — Интересно, — сказал Володя, захлопывая багажник после того как загрузил вещи, — почему ты выбрал именно этот отель? Такой совковый… Юра фыркнул, расхохотался, раскинув руки: — Откуда мне знать? Двадцать лет назад это была самая крутая гостиница города. Я посмотрел цену — средне, так почему бы и не пожить пару дней с видом на главную площадь? Он смотрел на Володю и чувствовал странную смесь лёгкости и волнения. Всё казалось до невозможности простым: разговор, смех, тень от деревьев на асфальте, их общее прошлое, вплетённое в эту самую реальность. — Резонно, — усмехнулся Володя и посмотрел на часы. — У нас есть примерно полтора часа, чтобы пообедать. Есть какие-то конкретные пожелания? Юра машинально огляделся. Взгляд скользнул по деревьям в парке, и на него вдруг нахлынуло воспоминание — мама, папа, они вместе сидят за столом, а перед ним на тарелке дымится горячая, ароматная пицца, вкус которой он до сих пор помнит лучше, чем имена одноклассников. — В парке Шевченко раньше была одна пиццерия, где готовили безумно вкусную пиццу, — задумчиво произнёс он. — Я с родителями ходил туда пару раз. Но это же было почти двадцать лет назад, наверняка она закрылась… — Какая-то пиццерия есть возле университета, но я не могу сказать точно, она ли… — Да без разницы — пойдём, — улыбнулся Юра. Когда они пересекли площадь Свободы, Юра на мгновение почувствовал себя мальчишкой, который держит за руку маму и тащит её к парку. Он шел рядом с Володей, а в голове — рябь: прошлое и настоящее накладывались друг на друга, как слои старой пленки. — Помнишь эту глупую шутку о том, что Ленин указывает пальцем на туалет? Якобы вот он, путь к светлому коммунистическому будущему, — усмехнулся Володя, кивнув в сторону монумента. Юра прищурился, разглядывая памятник: — Нет, не помню о таком. А это что, правда? — Да. Ты же сам об этом рассказывал. — Когда это? — Да еще когда мы письма друг другу писали. Юра хмыкнул, нахмурился и покосился на каменную фигуру: — Ты что-то путаешь. Может, тебе об этом говорил кто-то другой? Володя замолчал. Юра точно помнил, что не говорил ему такое -он сам о такой шутке не знал. Значит Володе её рассказал кто-то другой. "Интересно, кто это мог быть?" -мелькнуло в голове, но спрашивать Юра не стал. Хотя и заметил- Володя вспомнил кто. — Может, и так… — признался тот. Он будто на секунду съежился внутри, и Дальше они шли молча, пока парк Шевченко не развернулся перед ними всеми своими запахами, голосами и цветами. Асфальт под ногами был чистый и мокрый, тропинки знакомые и в то же время чужие. Юра шел, как сквозь сон. — Всё так изменилось, — проговорил он, вглядываясь в деревья, в мостик, в киоски, в безумный шум. — Каких-то баров понастроили, киосков. Раньше тут было пусто. Толпа людей была живая, яркая — совсем не такая, какой он запомнил Харьков. Когда он уезжал всё было серое, обшарпанное, почти забытое. А сейчас город шумел, говорил, свистел, продавал шарики и мороженое. — Ты хоть успел по городу погулять? — спросил Володя. Юра вздохнул: — Нет, когда мне? Я приехал всего на три дня — и то последний специально выделил для "Ласточки". Перед концертом репетировал сутками напролет. Нужно ведь было с оркестром сыграться, прогнать программу не по одному разу. Так что только ел, работал и спал. Они подошли к стеклянному зданию пиццерии. Юра сразу почувствовал лёгкий укол разочарования — не то. Это не она. Та его, детская, с деревянной площадкой, с грубым запахом жареного сыра и лака, с массивными пнями вместо столов, давно исчезла. Но он всё равно усмехнулся: — Пахнет знакомо. Хотя как я могу помнить запах спустя столько лет? — хохотнул. — Но вообще та пиццерия была совсем другой. Знаешь, я еще такую классную летнюю площадку помню: там столики и стулья были высечены из бревен. Огромные круглые пни — столы, а пни поменьше, с вырубленными спинками — стулья. — Я помню ту летнюю площадку… — кивнул Володя. Он глянул на Юру с какой-то странной мягкостью, но не добавил ничего. А Юра наоборот ощутил...ревность? К тому, что Володя был здесь не с ним, а с другим. Когда они уселись за стол у окна, и официант принёс пиццу, Юра вдруг уловил, как вокруг него всё немного замедлилось. Словно даже часы в телефоне стали тикать медленнее. — Ну а в целом какие у тебя впечатления от города детства? Харьков на что-нибудь вдохновил? — спросил Володя. Юра приподнял бровь. Его удивил этот вопрос — не потому, что он был странным, а потому что он был таким… личным. — Неопределённые впечатления, — начал он медленно, подбирая слова. — Когда жил в Харькове, нечасто бывал в центре, хотя мой дом в двух станциях метро отсюда. Помню, что город был пустой — не в плане людей, а… серый. Рекламы не было вообще. А сейчас машин стало больше, яркие вывески повсюду. Но в целом, как по мне, сейчас Харьков мало отличается от любого современного города мира. У него есть своя история, и её видно… Он замолчал, потому что подошёл официант. Когда тот ушёл, Юра продолжил: — Сложно сказать, вдохновился ли я. Это скорее воспоминания и размышления, которые могут вылиться во что-то позже… Этот город для меня всё-таки часть жизни. И то, каким я его вижу, — лишь моё восприятие, след, который я оставил здесь, люди, которых я знал. А другие — вот, например, ты — видят его по-своему. Ты ведь тоже связываешь с ним что-то личное… Он поймал взгляд Володи, изучающий, внимательный, и хмыкнул: — Что ты так смотришь? Думаешь: "Ой, расфилософствовался, давай уже ешь?" Ладно! Он принялся резать пиццу, стараясь скрыть, как у него подкатывает к горлу волна чего-то — ностальгии, нежности, может, даже горечи. Володя рассмеялся: — Нет, конечно, я так не думаю. Продолжай, мне интересно тебя слушать. Потом были кофе, азартный спор о пицце и туре. Юра говорил о Москве, Минске, Риге, Питере, Киеве — и всё это звучало почти буднично, как будто не тысячи километров за плечами, а просто серии остановок на одном большом маршруте длиною в жизнь. А за каждым городом стояло что-то своё — сцены, гостиницы, шум за кулисами, ожидание, аплодисменты и одиночество. Но сейчас всё это было неважно. Сейчас он просто сидел с Володей за столом. И это — казалось самым правильным местом во вселенной. Но как бы хорошо ему не было, время было беспощадно. Юра незаметно косился на часы — стрелка подбиралась к двум, и сердце неприятно сжималось. Не хотелось уезжать. Он только-только снова начал чувствовать, что рядом с Володей может быть по-настоящему спокойно, почти как когда-то. Хотелось растянуть это время — еще кофе, еще одна фраза, взгляд, движение. Хотелось запомнить, как он сидит напротив: серьезный, немного грустный, но все равно самый родной. — Когда у тебя будут еще гастроли? — спросил Володя, явно тоже чувствуя, как быстро утекает время. Юра качнул головой, вздохнув: — Честно, не знаю. Это отнимает много времени, требует вложений… И не сказать, что это выгодно. Я же не занимаюсь академкой на постоянной основе… Он снова мимолетно взглянул на циферблат, и его лицо дрогнуло. — Черт, уже и ехать пора — как время пролетело. Я тебе потом как-нибудь обязательно расскажу про все эти тонкости с гастролями. — Хорошо, — отозвался Володя, и в его взгляде Юра уловил ту самую печаль, от которой трудно было не сжаться внутри. — Давай обменяемся номерами телефонов и асек? Адрес электронной почты еще запиши. Юра усмехнулся, подзывая официанта, чтобы попросить ручку и листок бумаги и пытаясь смягчить тоскливую нотку: — Теперь-то интернет развивается семимильными шагами. Или как там говорится? В общем, уж точно не потеряемся. Да? Но Володя ответил абсолютно серьезно: — Ни в коем случае. К машине они добежали почти вслепую, пригибаясь под косыми струями дождя, как дети, убегающие от внезапного ливня. Они смеялись, но это был смех на грани. Слишком остро ощущалось всё — холодные капли, липнущие к коже, шум воды, даже запах мокрого асфальта и кроны лип, склонившиеся над площадью. Захлопнулись двери машины, и мир будто остался снаружи. Шорох дворников, тёплый воздух из вентиляции, близость Володи — всё сразу стало почти невыносимо. Дорога до аэропорта была в молчании. Юра откинулся на спинку сиденья, развернулся к Володе всем телом. Глядел. Молча. Впитывал. Володя был невероятно красив. Высокие скулы, ровный нос, линия подбородка— будто вырезан ножом, чувственные губы. В темно-сером костюме он выглядел почти как модель. Но не глянцево, не вылизанно, а по-настоящему красиво — красиво так, что хотелось зажмуриться. Рука на руле — сильная, спокойная. Он держал руль так, будто держал ситуацию, себя, Юру — всё сразу. И всё же в этом спокойствии была уязвимость, которую Юра чувствовал и которой жадно искал глазами. И волосы… чуть влажные, тёмные, сбившиеся на виске — он знал, что будет помнить их, как и эту минуту, до самых мелочей. А глаза... серо-зеленые глаза с длинными ресницами, внимательно следящие за дорогой, переворачивали все в нём. И хорошо, что Володя не смотрел на него. Иначе Юра бы точно не выдержал и накинулся на него с поцелуями. Он смотрел на него долго, почти не моргая, пока Володя не заметил его взгляд. — Что такое? — спросил он, не отрываясь от дороги. Юра улыбнулся. Улыбка была с привкусом грусти и нежности, и все его чувства вдруг взлетели к горлу. — Да ничего, — отозвался он чуть игриво. — Просто любуюсь. Ты весь такой солидный, в костюме, за рулём… Он специально добавил немного лёгкости и флирта в голос, пряча за ней важное. Володя растерялся, и Юра это увидел — в том, как тот чуть дрогнул, как краешек губ повёлся в сторону. Это было сладко и больно одновременно. — А почему, кстати, ты без очков? — спросил он, пытаясь продлить этот момент, спрятать дрожь в голосе. — Непривычно видеть тебя без них. Линзы носишь? — Да, — мягко ответил Володя, — я уже давно ношу очки только дома. Юра кивнул. Сделал паузу. Потом почти прошептал: — Понятно. Жаль. Мне нравился… нравились твои очки… Он едва не выдал себя — чуть не сказал "мне нравился ты в них", "мне нравился ты тогда, весь". Проглотил слова, закусил губу, будто мог удержать всё внутри. И отвернулся к окну. "Молчи. Не сейчас." Дождь стекал по стеклу, и это было хорошо — хоть что-то текло, кроме него самого. Он знал эту мелодию, которую сейчас постукивал пальцами по колену. Старая пьеса, забытая, как всё то, что они когда-то не успели сыграть вместе. Аэропорт. Та самая громада из белого камня, как из прошлого. Будто специально здесь ничего не изменилось, чтобы боль от расставания резала сильнее. Когда машина остановилась. Они выскочили в ливень, Юра подхватил чемодан и поспешил за Володей насквозь промокшим. — Как думаешь, рейс могут задержать из-за непогоды? — крикнул Володя сквозь шум дождя. — Не знаю, — пожал плечами Юра. — Вроде не обложной, вон там уже чистое небо. Сейчас на табло увидим. Внутри — шум, эхо шагов, гул голосов. Юра поставил чемодан, глянул на табло. — Мой вот, регистрация уже заканчивается, — сказал, обернувшись. — Почему Минск? — нахмурился Володя. — Из Харькова нет прямых рейсов до Берлина. Только с пересадкой: либо в Борисполе, либо в Минске. Этот быстрее. Они замерли. Молчали. Не хотелось говорить банальное "пока". Потому что "пока" — это будто легко. А прощаться было невыносимо трудно. Юра произнес первым: — Ну что, будем прощаться? И сразу увидел, как что-то дрогнуло в глазах Володи. Он сам чувствовал, как дрожит его улыбка — натянутая, чужая, не по-настоящему. — Да. Мягкой посадки и счастливого пути, Юра. Во сколько ты будешь в Берлине? — В восемь по местному, значит, у тебя будет девять. — Как только приземлишься, сразу напиши мне. — Хорошо, напишу в аську. Или нет, лучше отправлю СМС, а то не факт, что сразу в интернет смогу выйти. — Я буду ждать. Юра чувствовал, как хочется шагнуть к нему, просто обнять. Не по-дружески, не по привычке. А так, чтобы все стало ясно без слов. Володя сделал шаг к нему. Юра положил руки ему на плечи, помня о травмированной спине. Почувствовал, как Володя тяжело вздохнул. Похлопал его по спине — сдержанно, не так, как хотелось. — Ты только не пропадай, Юр, — тихо, с усилием выдохнул Володя. Юра покачал головой: — Не пропаду. Честное слово, больше не пропаду. И на этот раз он действительно улыбнулся по-настоящему. Из динамиков прозвуало: -Заканчивается регистрация на рейс 452 "Харьков — Минск". — Ну хватит прощаться, поезжай домой, — попросил Юра, ткнув его пальцами в грудь, мягко, как в старые времена. — Это ты улетай… в свои дальние края, — хмыкнул Володя. Юра подмигнул, подхватил чемодан, подошел к стойке. Плечи будто налились тяжестью. Билет в руке. Шаги по мрамору отдавались слишком громко. У входа в зал паспортного контроля он еще раз обернулся: — Герде привет! — Хорошо! — крикнул Володя в ответ. Юра улыбнулся и шагнул внутрь. За спиной закрылись двери. А он прижал руку к груди, где все кричало и рвалось назад. *** Домой он попал только в одиннадцатом часу. Минск встретил его слякотью, пересадка затянулась, рейс задержали почти на два часа — и теперь он, злой, разбитый, с пересохшим горлом и затекшей спиной, буквально заволок чемодан в дом. Свет не включал — только в спальне наощупь нашёл розетку, воткнул зарядку в сдохший телефон и плюхнулся на кровать, не раздеваясь, только скинув плащ и туфли. Темно. Слабо светится экран, где телефон оживает, пуская волну вибрации, словно просыпаясь вместе с ним. Уведомления посыпались сразу: пропущенные звонки от заказчика, рабочие сообщения, напоминания из календаря. Он уже хотел отключить звук, когда глаза зацепились за одно — короткое, но выбивающее из всего прочего заботливым своим тоном: "Ты как? Всё в порядке?" Володя. Юру будто пробило током. Он сел, резко, как от холодной воды. Сердце дало лишний удар, и лицо само собой расплылось в такой нелепой, почти детской улыбке. Вот он — этот человек. Всё ещё рядом. Он волнуется. Он написал. Так просто. Но в этих двух словах было всё. Забота. Тепло. Страх. Вопрос, будто заданный шёпотом, но со всей искренностью. Юра быстро стёр с экрана каплю, которая непонятно откуда взялась — то ли дождь, то ли глаза всё ещё не отдохнули. Он торопливо забил ответ, пробегая дрожащими пальцами по клавишам. "Прилетел. Задержали рейс в Минске. Устал как чёрт. Сейчас дома. Спасибо, что написал. Я тоже всё это время думал о тебе." Он посмотрел на текст и ...стер его. Вздохнул. Потом снова набрал: "Рейс в Минске задержали, а телефон разрядился, не смог предупредить. Я только зашел домой. Чем занимаешься?" Ответ пришёл минут через десять: "Закончил работать, отдыхаю. А ты как?" Юра фыркнул, с мягкой усмешкой: — Время у него первый час уже! Какая работа?.. И быстро набрал: "Вот это ты трудоголик, работаешь по ночам! А я устал как собака. Кстати, как Герда?" Он действительно был вымотан — не только телом, но и душой. Эти гастроли не принесли ни восторга, ни прибыли. Почти провальные выступления, бесконечные переезды, нервы от организационных срывов. Но встреча с Володей и "Ласточка"... Она перевесила всё. "Хорошо. Спрашивала, когда снова приедешь. Что ей передать?" Юра застыл, глядя на сообщение. Горло сжало. Он не знал, что ответить. Приехать? "Да!"-билось внутри, в мечтах. Хоть сейчас! Сесть в машину и прямиком к нему без остановок. К нему хотелось отчаянно, до боли. Но... Он отправил один смеющийся смайлик — он всегда их отправлял, когда не знал, что ответить. Или когда чувства были сильнее слов. Минут через пять: "У нас уже почти час ночи, я спать. Во сколько завтра напишешь?" Он посмотрел на часы, прикинул разницу — минус один час. Значит, если он проснётся, как обычно, в восемь по-берлинскому, то Володе напишет в девять с небольшим. Он быстро набрал: "У нас разница во времени — час, значит, напишу тебе примерно в 9:10–9:30 по вашему времени". Ответ не заставил себя ждать: "Ничего себе немецкая точность!" Юра невольно усмехнулся и быстро напечатал: "Завтра объясню, что к чему", — и тут же добавил нейтральный смайлик. Не дурашливый, не флиртующий. Сдержанный. "Сладких снов!" Нет никакой "немецкой точности". Он живёт по графику. По нотам. По времени. В этой точности было всё: его профессия, его одиночество, его попытка держать эмоции в узде. Он вставал в одно и то же время, пил один и тот же кофе, делал одинаковую разминку для пальцев, чтобы сесть за рояль. Каждый заказ — как партитура жизни: вступление, развитие, кульминация, гаснущий аккорд. Так проще. Так безопаснее. Работа дома не давала сбиться с ритма — его утро начиналось с наушников, его вечер — с тишины и правки партитур. А между ними — десятки цифровых проектов, чужие фильмы, к которым он писал музыку, и минуты, в которые его собственная душа растворялась в чужом сценарии. И вдруг — Володя. Слишком реальный для его аккуратно разложенного по полочкам мира. Ответ пришёл быстро: "Буду ждать. Спокойной ночи". Он опустил телефон, но буквально через минуту снова уставился в экран. Перечитал: "Спрашивала, когда снова приедешь. Что ей передать?" А под ним его же смайлик. Такой глупый, беспомощный, какой-то жалкий. - Ну и дурак, - пробормотал Юра, злясь на себя. Потёр лицо ладонями и на мгновение закрыл глаза. Гастроли денег почти не принесли — на аренду, билеты, перелеты ушло больше, чем вернулось. Но зато и в минус не ушли — уже достижение. Главное, не убытки. Хотя на самом деле он понимал: ехал туда не за прибылью. Он просто хотел… Хотел туда. К нему. К себе. Теперь впереди снова работа. Сроки, заказы, музыка. Саундтреки не пишутся сами. А усталость — такая, что казалось, пальцы будут отказываться слушаться на клавишах Но всё равно — оно того стоило. — Плевать! — вслух бросил он и поднялся с кровати. — Отработаю. Свою основную цель я выполнил. Дома всё здесь казалось слегка чужим после трех недель разъездов. Он достал из чемодана стопку писем, принес их в кабинет, включил настольную лампу. Лёгкий тёплый свет разлился по столу, осветив клавиши пианино, пыль на крышке, расставленные стопками партитуры. На кухне приготовил себе кофе — крепкий, горький, обжигающий. Нашёл пару кусочков уже черствого хлеба, в пустом холодильнике маленький кусочек засохшего сыра, вздохнул. Микроволновка немного оживила его скромный ужин и он пошел в кабинет, уселся за пианино, включил компьютер и разложил бумаги. Нужно было дописать заказ — оркестровку для фильма. Юра сделал глоток кофе и провёл рукой по клавишам. Но в голове всё ещё звучал голос Володи. "Ты как?"... "Что ей передать?"... Он закрыл глаза. На мгновение — чтобы не дать себе раскиснуть. А потом начал играть. Тихо, почти шёпотом. С тем чувством, которое не отсылается смайликом. *** Юра проснулся, как обычно, ровно в восемь. Будильник не нужен — организм, словно настроенный метроном, отмерял каждую минуту. Он с минуту смотрел в потолок своего кабинета и пытался сообразить почему он спит здесь. Потихоньку в усталом сознании всплыло, как он вчера вернулся домой, работу до двух ночи, как у него не осталось сил подниматься в спальню и он лёг спать прямо здесь на диване. Юра медленно поднялся, сел, провёл ладонью по лицу. Нестерпимо хотелось в душ и переодеться. Ведь спал он все в той же одежде, в которой приехал, в которой был у Володи... При мысли о том, что он сейчас напишет ему, улыбка появилась сама собой. Вот с этой улыбкой он и отправился в душ, скидывая одежду на ходу, а уже через десять минут, свежий и переодевшийся в домашние штаны и футболку, спускался на кухню и на ходу набирал сообщение: "С добрым утром!" Ответ пришёл почти сразу, будто Володя и сам ждал: "Здравствуй! Ничего себе ты пунктуальный!с Юра хмыкнул и отправил: "Ну так это же я, — добавил смайлик в тёмных очках. — Как ты?" "Я — хорошо, выспался. А ты? Приятно вернуться домой?" Юра оглядел кухню — всё знакомо, всё своё. Но тишина стояла такая, что в ней отчётливо слышались капли воды в ванной. Он вздохнул: "Конечно, приятно. Здесь всё знакомое, привычное, своё. Правда, пустовато. С собакой было бы веселее". Когда он написал это, подумал о Герде — веселой, ласковой. О том, как она встречала их с Володей возле калитки, как путалась под ногами, тыкалась носом в ладонь. И о её хозяине — как он убежал купать ее, как разговаривал с ней, как с человеком, как ласково смотрел. "Тут ты прав, но собаки требуют много внимания: гуляй, играй, дрессируй, — написал Володя. — Чеши пузо". Юра уже достал турку и засыпая в неё кофе, рассмеялся, прочитав сообщение. Он бы сейчас с удовольствием почесал пузо этой чудесной девочки. "Чесать пузо, наверное, самое утомительное?" - написал он, ставя турку на плиту. "Не то слово!" Юра задумался на секунду. На самом деле, вопрос, который мгновенно возник в мыслях, был не таким уж шутливым — просто он не решился бы сейчас задать его прямо. Слишком рано. Слишком серьёзно. Но мысль о будущем, где он не один, где кто-то рядом, где не нужно всё тянуть в одиночку, где никому не помешает его музыка не давала ему покоя. И он, как всегда, выбрал привычную маску: лёгкость, шутка, флирт с оттенком иронии. Набрал в грудь воздуха, машинально помешал кофе в турке и быстро напечатал: "То есть в идеале у меня должна быть собака, я сам и кто-то, кто будет за ней следить?" — и в конце — хохочущий смайлик. Чтобы не выглядело, как откровение. Чтобы спрятать настоящую просьбу между строк. Он представил это: уютный дом, собака, Володя рядом… и что-то сдавило в груди. Настолько этого хотелось, что стало страшно. Володя ответил: "Я ни на что не намекаю, — шутливо. — Но у меня в этом есть кое-какой опыт". Юра прикусил губу, усмехнулся, склонив голову набок: "Опыт в уходе за собаками? Или в уходе за тем, кто ухаживает за собаками?" "Только за Гердой. Но, знаешь, она ведь и за мной ухаживает тоже: заставляет бегать по утрам, перестирывать верхнюю одежду чаще, чем нужно, ну ты понимаешь…" Юра рассмеялся вслух, глядя в экран. Налил кофе, достал остатки засохшего сыра и вместе со всем этим сел на подоконник. "Уф, спасибо, развеселил. Классная у тебя собака. Вообще вы с ней оба классные". Только успел сделать глоток, как пришло новое сообщение: "Что сейчас делаешь? Какие планы на день?" Юра посмотрел на часы: "Сижу на кухне, пью кофе. В девять пойду работать. В смысле, в девять по моему времени. А чем ты будешь заниматься?" "Мне нужно отрабатывать отгулы и сдавать долги". Юра аж поперхнулся. "Долги? Ты же начальник! Кому это ты должен?" "Как раз из-за того, что начальник, я должен всем". Юра усмехнулся, но отвечать не стал — вместо этого отправил вздыхающий смайлик. На душе было как-то смешанно. И хорошо, и немного одиноко. Разговор начал выдыхаться. Он пока не мог понять о чем можно говорить с Володей. Всё вопросы, которые у него были, слишком глубокие, личные и задавать их вот так сходу было бы не хорошо. Юра уже почти решил, что пора переключиться на работу, когда Володя напомнил: "Юр, ты писал вчера, что расскажешь, почему сообщаешь такое точное время". Он сразу оживился: "Я живу по режиму. Работаю дома, сам себе начальник, но работа у меня творческая, а лень — сильная. И ещё я очень люблю откладывать всё на потом. Но в моей профессии не сделал — не заработал, не заработал — не поел". "Должно быть, это очень трудно — жить по режиму. Это ж какую силу воли надо иметь. Вот ты молодец!" Он набрал ответ не сразу. Что написать? Как осточертел ему этот режим? Как хочется просто жить, писать музыку, любить, радоваться всему, играть на пианино для кого-то особенного? Но вместо этого ответил просто и профессионально: "Это правда тяжело. Отступать от него нельзя ни при каких обстоятельствах. Чтобы писалось хорошо, надо заниматься не меньше семи часов в день. Во всяком случае, так надо мне, у других может быть по-другому". "Ты сам составил этот график или перенял у кого-то?" "Конечно, сам. Года два составлял и привыкал потом ещё месяцев восемь". "И вообще не отступаешь от него?" "Вообще. За последние три года ни разу не нарушил". Юра усмехнулся - было бы чего там нарушать. В последние лет пять жизнь у него на редкость скучная и неинтересная. В ней есть место только для музыки и редких встреч с друзьями. "Вау…" - пришло в ответ от Володи. И Юра не совсем понял, что скрывалось за этим "Вау" - похвала или это просто была дежурная фраза. За размышлениями он допил кофе, догрыз сыр и глянув на часы, увидел, что стрелки приближаются к девяти, а от Володи новых сообщений больше нет. Поэтому он написал сам: "Так. У меня по моему шикарному графику… — добавил смайлик в тёмных очках — …работа до часу дня по Киеву. Потом обед. Могу написать в 13:20. Тебе будет удобно?" "Конечно! Пиши! Буду ждать!" Юра отправил в ответ смайлик с поднятым пальцем. Потом выключил звук, спрыгнул с подоконника, обернулся — на кухне снова стало слишком тихо. Пусто. "С собакой было бы веселее", — снова подумал он и пошел работать. Сегодня работалось на удивление отлично. Будто всё щёлкнуло на место. Музыка лилась легко, пальцы сами находили нужные ноты, а в голове звучал чистый мотив. Через полтора часа заказ был полностью завершён — аккуратно выверенный, оформленный, почти как по нотам в тетради школьника. Он наконец с облегчением откинулся на спинку кресла и, вдохновлённый, тут же нырнул в свои личные наброски. В голове уже звучала своя музыка - "Ласточка", ива, дождь, дорога и серо-зеленые глаза... Он начал работать. Клавиши под пальцами, листы бумаги, карандаш, как вдруг его выдернул из потока короткий писк — будильник на телефоне. — Ого. Уже обед! — пробормотал он, моргнув от неожиданности. Казалось, прошло минут двадцать. А прошло три часа. Он снял наушники, взял телефон и отправился на кухню. В холодильнике было все так же пусто и печально, только в морозилке нашелся пакет с готовой смесью из риса и овощей и кусок курицы. Юра оглядел найденное добро, пожал плечами: - Сойдёт. Вечером надо заехать в магазин. Через двадцать минут нехитрый обед был готов и не утруждая себя перекладыванием еды в тарелку, Юра поставил сковородку на стол, достал вилку и наконец-то взялся за телефон, чтобы написать Володе. Вот только на экране мигало новое сообщение. От него. "Скажи, где можно купить твою музыку?" Юра уставился в экран и рассмеялся — сначала искренне, потом чуть с придушенной нежностью. — Купить? Обалдел, что ли?! — пробурчал он. -Я тебе и так отправлю. Но в ответе был более мягок: "Я, конечно, могу узнать список магазинов, но давай сделаем по-другому: я просто пришлю тебе диски по почте?" Ответ пришёл почти сразу: "Только если с автографом!" — Володя… Ты помнишь… Он замер, глядя на экран. Не верилось, что тот помнит такие мелочи. Что просит не просто диск, а диск с его подписью — как память, как след. Как прикосновение. "Договорились. Вечером поеду сдавать заказ, прихвачу диски и постараюсь сегодня же отправить". "Что за заказ?" "Саундтрек, как обычно". Юра ответил коротко, но внутри уже разливалось предвкушение: он знал, какие именно диски отправит. Те, в которых остался он сам. И которые, наконец, поедут туда, где ему так хотелось остаться. Мурлыча время от времени под нос мелодию он принялся за еду. Но следующее сообщение от Володи резко обрушило его хорошее настроение. "Подожди, так этим ты занимаешься? Пишешь саундтреки на заказ?" Слова были простые, почти невинные. Но... для Юры его работа была всем. Не просто источником дохода, не просто делом — это была его суть, его дыхание, его жизнь. Он жил этой музыкой — от звона первой утренней чашки до последней ноты, записанной глубокой ночью. Он обожал процесс — когда мелодия возникает из тишины, из случайного шума улицы, из взгляда, из движения света по полу. Он мог часами сидеть, подбирая оттенок звучания, затаившись, будто ловил живое существо. Это был не просто труд — это был он сам. И в то же время — какая же это была война. Он устал слышать, как его работа снижается до уровня шума. "Ну это ж саундтреки … не серьёзно..." "Фоновая музыка? Ты мог бы делать больше..." "Писать под видео — это ж просто ерунда..." Эти слова въелись в память, будто прожжённые гвозди. Они не ранили сразу, но болели потом — долго и глухо. Для большинства вокруг музыка делилась на две категории: "великая классика" — и всё остальное, что можно выключить. Если ты не в оркестре, не в филармонии, не в рецензии музыкального критика — значит, ты где-то на задворках. "Строчит дешевку", "играет по запросу", "коммерция" — будто всё это обесценивает то, что он чувствует, когда рождается тема будущего саундтрека. Когда звучит лейтмотив. Когда чужая история оживает под его руками. И никто — никто из этих голосов — не знал, …что он окончил консерваторию с отличием, …что он защищал и композиторский, и дирижёрский диплом на блестяще, …что он свободно играл на четырёх инструментах — не просто "знал", а владел, …что у него в кабинете стояли грамоты, дипломы, международные премии — за симфонии, за оркестровки, которые исполнялись и в Польше, и в Литве, и в Бельгии. Они не знали, что он преподаватель, наставник, к которому студенты тянулись не за баллами, а за смыслом. Не знали, что он каждое утро начинает с гамм и этюдов — не потому что должен, а потому что не может иначе. Не знали, что он сам, еще без продюсера и лейбла, собрал свой маленький мир, в котором есть место и игре, и дисциплине, и любви к ремеслу. Но, чёрт возьми, всё равно — стоило кому-то с ухмылкой сказать: "А, ты пишешь на заказ?" — и Юру пробирал холод. Он давно научился отвечать остро. Грубо. Иногда даже унизительно. Маска была выработана до автоматизма. Но внутри каждый раз что-то обрывалось. Он никогда не говорил, что ему тяжело. Что он устал объяснять. Что он мечтает — не о славе, не о признании — а просто о том, чтобы кто-то услышал его музыку вслух, а не фоном. Чтобы не было нужды доказывать, что то, чем он живёт, — достойно. Что он — музыкант, а не фонограмма на экране. И вдруг — Володя. И вопрос, который напугал. Вдруг, даже он?.. Вдруг и он считает, что Юра занимается "ничем"? Юра застыл. Потом отложил вилку с металлическим лязгом, схватил телефон и, не раздумывая, резко набрал: "Это мой основной способ заработка. А что? Скажи еще, что разочарован?" Он даже не заметил, как сильно сжал телефон в ладони. Лицо горело. Скажи. Ну давай, скажи "да". Тогда всё будет понятно… Но экран мигнул: "Нет, просто я ничего не понимаю в вашем композиторском ремесле". — Нет? — Юра выдохнул и тут же фыркнул, растерянно усмехнувшись, — Серьёзно?.. Пальцы быстро заплясали по экрану: "А разве это не логично? Все композиторы писали на заказ. Раньше — для опер и балетов. Сейчас — ещё для кино, сериалов, игр, рекламы и прочего. Пока ждал ответа, начал метаться по кухне. Протёр виски. Сделал глоток воды. Подошёл к раковине и плеснул в лицо ледяной водой. И тут его начало отпускать. — Да ёлки… ну откуда ему знать? Он же не из музыкантов… Как будто я что-то понимаю в строительстве! Дома вижу каждый день, а что там внутри — не знаю! Телефон пискнул. "Юр, мне просто очень интересно, чем ты живешь. У нас было мало времени обсудить это лично, я не успел спросить всего. А текстом я выражаюсь… ну… не очень". Юра остановился. Тихо усмехнулся. Он вдруг ясно увидел Володино лицо — смущённое, искреннее. Он сел обратно за стол, успокоенный, чуть растерянный. "Я вижу", — написал он и снова взялся за еду. Через минуту: "Теперь я тебя даже спрашивать о чём-то боюсь", — и в конце — смайлик с большими, грустными глазами. Юра опустил взгляд на экран. Сердце сжалось — уже от нежности. Он глубоко вдохнул, провёл рукой по волосам. — Эх, Володя… Привыкай, родной. Характер у меня и правда поганый. Особенно когда дело касается двух вещей — музыки… и тебя. "Спрашивай уж, раз начал", — написал он с нарочито снисходительной интонацией. За ней, конечно, скрывалась ирония, но не сарказм — скорее, попытка остаться легким и не дать эмоциям вновь хлынуть наружу. Он уже пожалел о том, что так резко вспыхнул раньше. Володя не заслуживал этого. Он ведь спрашивает не с осуждением, а с любопытством. Просто не знал как задать вопросы правильно. Это же не интервью и не экзамен. Просто разговор. "На концертах ты тоже играешь саундтреки?" — прилетело в ответ. Юра поморщился, но не от злости — скорее, от усталости. - Ну что ж ты цепляешься к этим саундтрекам, как к единственному, что я умею?- пробормотал он и принялся писать ответ, стараясь держать тон ровным. "Нет. Права на заказы мне не принадлежат. И вообще, что ты пристал к саундтрекам? Мне заказывают не только их. А еще я пишу для себя, с этим и выступаю". Володя, кажется, почувствовал, что зашел на скользкий лед — и захотел выйти из темы. Но было поздно. Юру уже понесло. Пальцы сами полетели по экрану — быстрые, резкие, как будто слова хотели сбросить с плеч застарелую тяжесть: "Сразу пресекаю кучу вопросов. Да, я закончил консерваторию и стал пианистом, но понял, что в Карнеги-холле мне не выступать — не хватит ни терпения, ни таланта. Я плюнул на академическую музыку. Мне проще жить, ковыряясь с заказами, чем выступать на конкурсах, преподавать и заниматься всем прочим, что идет рука об руку с академом. Я думал, что это мое, но ошибся. Было жалко нескольких лет жизни, но от правды не уйти. Я начал заново". Он уставился на экран. Рядом остыл его обед. Вдох — и выдох. Сказал. Пусть знает. Пусть поймёт, кто я есть. Ответ пришёл быстро. И обожгло это почти неожиданно: "Поражаюсь силе твоего характера. Ты правильно поступил. Занимайся тем, чем тебе больше нравится. Только не злись на меня". И — смайлик. Юра и не злился. Просто привык к тому, что реакции людей на его работу зачастую насмешливая. Тем временем пришёл следующий вопрос: "Что будешь делать вечером?" Он ответил без раздумий: "Работать. А потом пересматривать "Властелин колец". Он даже не стал думать, стоит ли упоминать про фильм — всё равно Володя переспросит. И точно: "Любишь фэнтези?" "Не очень. Я смотрю кино в целях саморазвития. Полезно слушать не только свое, тем более что во "Властелине" композитор провел отличную работу с лейтмотивом. Если не сказать гениальную". Вдаваться в подробности он не стал. Зачем? Володе это точно не интересно будет. Но тем не менее в ответ он получил: "А в чем именно гениальность? Расскажи, я вечером тоже посмотрю". Юра фыркнул: - Володя-Володя, ну зачем тебе это надо? -и набрал сообщение: "Не стоит, этим я тебе только голову заморочу". Вот то он не знал, что Володя не отступит. "Морочь на здоровье. Мне очень интересно тебя слушать. Только объясни попроще". Юра почувствовал, как в нём что-то оттаяло. Этот интерес не праздный? Не деланный? Нет, скорее всего это Володина вежливость. Он же всегда таким был. Поэтому он коротко сформулировал: "В двух словах — это симфония для чайников. Посмотри фильм с закрытыми глазами — и по саундтреку всё равно поймешь сюжет. Музыка рассказывает его в той же степени, что и визуальный ряд. И даже больше — музыка его предсказывает". На этом они прервались. Володю работа поджимала, ему тоже пора было собирать в Берлин на встречу с заказчиком. Но в груди у Юры после этого разговора стало как-то легче. Спокойнее. Он всё ещё был на взводе, но уже не оборонялся. И ждал восьми. *** Студия жила своим делом — мягкие звуки, щелчки кнопок, приглушённые шаги. В одной из комнат, за толстым стеклом, сидел заказчик — подтянутый мужчина лет сорока, с напряжённым лбом и ручкой в руках. Он слушал. Юра стоял рядом с микшером, скрестив руки. Его плечи казались расслабленными, но в груди напряжённо билось сердце. Воспринимать, как твою музыку слушают молча и критически — было почти невыносимо. В комнате стояла звуковая тишина — когда не говоришь вслух, чтобы не упустить ни одной ноты. — Это переход к сцене в лесу? — наконец спросил заказчик, отрываясь от монитора. — Да. Я подложил туда ритм шагов. Почти незаметно, но он создаёт ощущение тревоги — как будто кто-то идёт за героем. Тот кивнул. — И в финале ты снова возвращаешь эту тему. Только уже не тревожную, а... как будто облегчённую. — Потому что герой уже прошёл путь. Это та же мелодия, но в другой оркестровке. Теперь она звучит как результат. Молчание. Потом: — Юра, это шикарно. Именно то, что нужно. Спасибо. Юра кивнул, позволяя себе короткую, почти застенчивую улыбку. Заказчик подписал бумаги. — Я у себя оставлю оригинал, а ты студийные копии, как договаривались. Всё — работаем дальше. Когда он вышел из звукорежиссёрской, его уже ждал человек у стены - Руди Вайганд — человек, который в любом помещении появляется как событие. Высокий, стройный, вечно гладко выбрит, пахнущий дорогим сдержанным парфюмом, он будто сходит со страниц модного журнала, где классика научилась флиртовать с театральной яркостью. Пыльно-розовый костюм — идеальной посадки, с шелковистым отливом — смотрелся на нём не просто стильно, а вызывающе-элегантно. На лацкане пиджака в виде фламинго. Волосы цвета пепельной стали были аккуратно зачесаны назад, подчёркивая высокие скулы и задумчиво-прищуренные глаза, за розовыми стеклами очков. В одном ухе — несколько серег-колец, в другом — цепочка с маленькими подвесками в виде нот. В руках два больших стакана с кофе. Но за всей этой игрой эпатажа — острый, цепкий ум. Он может пересчитать бюджет за три минуты, назвать слабое место в партитуре после одного прослушивания и заключить контракт, от которого у режиссёра захватывает дух. Это был стратег холодного ума, почти болезненно точного слуха и феноменального чутья на таланты. Он мог рассмешить до слёз, а потом внезапно задать вопрос, от которого прошибет до костей. У него в голове — десятки проектов, контрактов, имен, ходов наперёд. Он умеет быть жестким, и многие боятся его за глаза. Но с друзьями — особенно с Юрой — он добрый, внимательный и искренний. Вайганд — тот, кто знает, когда пошутить, а когда просто сесть рядом и молча подать кофе. Все, кто работал с Руди, знали: этот фокусник в галстуке — не просто дурашливый эстет, а один из самых проницательных людей в индустрии. Для Юры он — не просто друг и продюсер. Это человек, который в своё время поверил в него первым. Когда Юра только начинал и не знал, кем он хочет быть — Руди уже видел в нём композитора. Он никогда не давил, но всегда толкал вперёд. Они могут спорить, даже ругаться, но у Юры всегда есть уверенность: если что — Руди прикроет, отстоит и, если надо, продаст его музыку так, что купят и ещё поблагодарят. Он мог смеяться вместе с ним, рассказывать анекдоты с выражением, мог схватить Юру за локоть и тащить показывать новый костюм с вышивкой в виде партитуры Шуберта, но через секунду, прослушав момент в саундтреке, сказать: — Вторая скрипка здесь на четверть позже — и всё, момент уходит. Перепиши. И Юра, ворча, переписывает. Потому что Руди прав. Всегда. Именно таким его знают на лейбле. Именно такого Юра и ценит. Вот и сейчас он медленно и внимательно оглядел друга с головы до ног и выдал абсолютно серьёзным тоном без тени улыбки: - Ты похож на клубничную зефирку. Руди в свою очередь расплылся в широкой, беззастенчиво-радостной улыбке. — О, Mein Stern! Я уже думал, ты заблудился в собственном таланте! — Он подошел, протягивая кофе. — Ну давай, композитор, спасай мой день и рассказывай, как прошли твои гастроли? Юра, взяв кофе, глубоко вдохнув его аромат -со сливками и сахаром, как он любит. Дома то не было ни того, ни другого. — Спасибо. Именно то, что сейчас нужно. — Ну я же знаю твои привычки, — театрально отозвался Руди и, подмигнув, крепко обнял Юру. Сильно, искренне. — Пойдём наверх. У меня кабинет открыт. Дело к тебе есть, да и сплетен накопилось, — сказал он, разворачиваясь и легко, почти танцующей походкой, направляясь к лифту. В кабинете Руди — просторном, с высоким потолком, выдержанным в мягких, успокаивающих зелёных тонах, что хозяин выделялся ярче - Юра устроился на темном, мягком диване и с наслаждением отпил кофе. Руди же, скинув свой пиджак, устроился в глубоком кресло цвета шалфея. Вообще в его кабинете Юре было спокойно. Травянисто-зеленые стены, плотные бархатные шторы с оттенком мха. Темное дерево мебели, золотистые акценты. На полках — книги о музыке, искусстве и психологии. В углу — проигрыватель и огромная коллекция винила. Воздух здесь всегда пах свежим базиликом и хорошим кофе. - Ну, рассказывай про свои гастроли, — повторил Руди, потягивая кофе и пристально глядя на Юру поверх края стакана. Юра на секунду закрыл глаза, как будто вспоминал. — Москва — шикарная площадка, но публика была скучная, хотя и был полный зал. Петербург — атмосферно, но прохладно и я сейчас не о погоде. Рига — выступление больше походило на школьный концерт. Минск - хорошо. И сцена и публика. А вот в Киеве организация хромала пришлось импровизировать на ходу. Харьков... камерно. Публика хорошая, почти полный зал. По итогу вышли в ноль - ни прибыли, ни убытков. Руди хмыкнул, снимая серьгу из левого уха и крутя её в пальцах: — Я же говорил: не стоит гнаться за восточным ветром. Там тебе не Берлин. Туда ехать — пустая трата ресурсов. Там нет сцены, подходящей тебе. Но ты ведь рвался, как будто тебя кто-то туда звал. Словно за кулисами стоял какой-то призрак. Юра молчал, отхлёбывая кофе, смотрел в окно. — Я просто… хотел сам убедиться, — произнёс он наконец. — Хотел поехать в родной город и посмотреть. Почувствовать. Руди внимательно посмотрел на него, глаза посветлели от понимания: — Ты не за сценой туда ехал, верно? Юра ничего не ответил. Опустил взгляд. Он какое-то время просто крутил в пальцах стакан, потом негромко, почти шепотом заговорил: — Я… хотел просто почувствовать, как там теперь. Что осталось. Он снова замолчал. — Вроде бы ничего особенного… улицы, запахи знакомые. Всё такое… обычное. Но внутри — как будто кто-то берёт за грудки и не отпускает. Усмехнулся, коротко, с горечью. — А там, куда я ехал всё пропитано… прошлым. Не тем, которое на фотографиях или в альбомах. А тем, что вспоминается внезапно — по голосу, по шагам, по какой-то ерунде. Всё будто зовёт назад, как будто ждёт… Он сделал паузу, отпил кофе, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Там мне было хорошо. Там я был когда-то счастлив... Я любил... Меня любили... Понимаешь? Руди не ответил сразу. Только медленно кивнул, будто бы вкусил каждое слово друга. Он откинулся глубже в кресле, сцепил пальцы на животе. — Понимаю, — тихо произнёс он. — И даже слишком хорошо. Юра снова посмотрел в окно, словно оттуда могло прийти то самое прошлое, растворённое в небе и тенях от штор. — Я много оставил там двадцать лет назад. Он провёл ладонью по волосам, устало вздохнул. — А сейчас... Я не знаю, можно ли вернуть… хотя бы часть. Или, может, оно просто должно остаться в тех руинах. Там, где всё это когда-то случилось. Юра сжал пальцы в кулак и наконец поднял глаза. В них стояла усталость. И печаль. И светлая, тихая надежда. Руди смотрел внимательно, мягко. — Значит, не гастроли были главной целью, — сказал он спокойно, с пониманием. — Значит, ты просто поехал туда, где остался кусочек тебя. Юра слегка улыбнулся. — Может, я и сам не до конца понял, зачем. Но теперь понимаю больше. Там многое закончилось. Или началось снова. Я пока сам не знаю. — Это называется жизнь, — хмыкнул Руди. — И ты, мой дорогой, наконец начал её проживать. Он откинулся в кресле, позволив моменту немного зависнуть в воздухе, а затем хлопнул в ладони — мягко, но уверенно, словно давая отмашку новой сцене: — Ладно. С сентиментами закончили — теперь к делу. Новый проект, который окупит твои гастроли. Потянулся к папке, лежавшей на столе, и протянул Юре толстую, аккуратно сшитую стопку бумаг. Юра поднял бровь. — Что за проект? — Кино. Большое. Полнометражное. Немецко-французский продюсерский центр. Только встали на препродакшн. И они хотят тебя. Режиссёр тебя сам выбрал - его зацепил твой "Молчаливый снег". Вот, - Руди отдал ему папку. -Свеженький сценарий. Сегодня забрали у сценариста. Драма с сильной психологической линией. Почти без слов — всё на эмоциях, всё на подкорке. Им нужна музыка, которая будет говорить вместо героев. Юра взял сценарий, провёл пальцем по гладкой обложке. — То есть — всё на мне. — Именно, — улыбнулся Руди. - Ну что, гений, сыграем ещё одну симфонию для мира? Юра кивнул, чувствуя, как в нём медленно включается другой мотор — творческий, деловой, точный. — Ладно. Начну набрасывать. - Вот и чудно, — с улыбкой ответил Руди и поднялся. — Только не загоняй себя. А пока пошли, покажу, как теперь выглядит новая аппаратная. Там звук, как в раю для нарциссов. Тебе понравится. *** После, как всегда яркой, встречи с Руди и делового разговора в кабинете, Юра покинул студию с лёгкой усталостью, но странным внутренним покоем. Гонорар за саундтреки он получил, диски аккуратно упакованные лежали в бардачке и первым делом Юра поехал в ближайшее почтовое отдел. Пальцы немного дрожали, когда он подписывал адрес и клеил марки, будто совершал нечто важное, почти интимное. После почты он отправился в центр и обошел несколько сувенирных магазинов в поисках подходящей шкатулки для вещей из капсулы. Оставлять их просто в ящике стола или класть в коробку было бы кощунством. Нужно было что-то красивое. Не найдя ничего подходящего в торговых центрах, Юра зашел в небольшой сувенирный магазин, спрятанный на узкой улочке. Внимание сразу привлекла деревянная шкатулка. Простая, но идеально подходящая. На крышке — тонкая резьба: водоём и склонившаяся над ним ива. Такая точная, будто вырезана из его памяти. Он держал её в руках долго, чувствуя под пальцами каждую линию, пока не понял — она для писем Володи. По дороге домой был магазин — несколько пакетов с продуктами, немного сладкого. Он ехал домой не торопясь, любуясь вечером за окном. Внутри начинало распускаться что-то похожее на предвкушение: вечер, спокойствие, фильм… и момент, когда он напишет Володе. Дома Юра первым делом включил музыку — негромко, просто чтобы тишина не звучала слишком громко. Окинул взглядом дом: всё было на своих местах, но казалось, будто воздух застоялся за дни его отсутствия. Он открыл окна, впустил внутрь сентябрьский вечер — прохладный, дышащий приходящей осенью. На кухне разложил покупки, протёр везде пыль, промыл чашки, расставил всё по местам. Разобрал чемодан и закинул вещи в стирку. Затем сел в кабинете за компьютер, проверил письма, ответил на пару рабочих запросов. И теперь, устроившись поудобнее он печатал. Сначала короткое сообщение Володе: " Я отправил тебе диски. Придут где-то недели через три." Он представил, как тот получит посылку, развяжет шпагат, коснётся пальцами дисков. И — улыбнётся. Юра поймал себя на том, что улыбается в ответ. Но самое главное — впереди. Он принялся печатать. Пальцы бегали по клавишам уверенно и быстро, с тем же чувством, с каким он писал музыку — будто в голове уже звучал ритм, уже был задан мотив. Он рассказывал о саундтреке к "Властелину колец" — о том, как Ховард Шор выстроил звуковую архитектуру трилогии, как каждый мотив связан с идеей, персонажем, временем суток или даже ландшафтом. Потом, не дожидаясь ответа, написал ещё одно сообщение — про лейтмотив "Братства Кольца", о том, как он появляется, трансформируется, исчезает и возвращается с разной оркестровкой, с разным весом. И еще одно, где надо слушать, на что обратить внимание, какие инструменты вступают, что значит медная группа, что делает хор. Это не была лекция. Это был восторг. Вдохновение. И где-то посередине, нажимая "отправить", Юра подумал: "Я впервые так хочу, чтобы кто-то слышал то, что я слышу." Немногим позже он устроился на диване в гостиной, укрыл ноги пледом, поставил чашку с кофе на подлокотник и включил фильм. Гудки рогов, шорохи леса, величественные вступительные аккорды заполнили комнату, и экран затянула туманная карта Средиземья. Он не просто смотрел — он вслушивался. Отмечал в уме, где вступает валторна, где смычки звучат тоньше, чем нужно, где хор едва заметен, но создает напряжение. Но сегодня всё воспринималось иначе. Музыка не была просто анализом, формой, композицией. Она становилась мостом. Где-то там, далеко, может быть, под пледом, может, поглаживая Герду, может быть, с чашкой чая, сидит Володя. И слушает то же самое. Может, на этом же моменте. Может, он тоже вслушивается, морщит лоб, напрягается, ищет то, о чём Юра писал в сообщениях. Или просто смотрит, не отрываясь, позволяя звукам вести его через историю. Мысли о Володе ложились на музыку, сплетались с нею. Интересно, понял ли он, где вступает лейтмотив Братства? Уловил ли, как тонко он вплетается в пейзаж? Услышал ли струнный аккорд, который будто бы говорит: "Ты не один"? Юра откинулся назад, глядя в экран, и тихо выдохнул. Нет, он не один. И Володя не один. Они сейчас в одном фильме. *** Утро выдалось бодрым, хоть и слегка раздражающим. В восемь он написал Володе, пожелал доброго утра, но того не было в сети и в ожидании ответа он сел за работу. Только успел раскрыть сценарий, только достал карандаш и блокнот, только начал привычный ритуал погружения — прочесть, прикинуть динамику, представить звучание… как раздался резкий сигнал входящего сообщения. Сначала — на почте. Потом в телефоне. Потом звонок от Руди: — Юра, стоп. Сценарий отзывают. Правки. Он лишь выдохнул и закатил глаза. Привычно. Разочаровывающе, но привычно. Он отложил карандаш, свернул блокнот и, не особо торопясь, открыл аську. Володя уже был в сети. Они поболтали о "Братстве кольца" и Юра поймал себя на мысли, что ему чертовски приятно говорить о музыке именно Володей. Он не отмахивался, когда Юра начинал говорить о музыке — даже если сам понимал в ней совсем немного. Он читал всё, что тот писал, задавал вопросы, слушал примеры, пытался вникнуть. Только Юра терялся в догадках-это искренее желание Володи или участие из вежливости? Но в любом случае это было удивительно ценно. Потом пришёл вопрос: "Что вчера писал: своё или на заказ?" Юра потрескивая костяшками пальцев, быстро ответил: "Вчера получил сценарий, только сел разбирать, как его отозвали. Будут вносить правки". "Тебе сценарий дают?" — пришёл мгновенный отклик. "По-разному. И отбирают тоже, как видишь. Ну ладно, как говорится — нет добра без худа. Или говорится не так? Забыл… В общем, пока переделывают, у меня есть время писать своё". Он почти слышал, как Володя хмыкает у себя в офисе. И вот — очередной вопрос: "Начинаешь новое или продолжаешь старое?" "Новое". "Случайно не поездка в "Ласточку" вдохновила?" Юра застыл. Тонко. Чётко. В точку. "Угадал! Вдохновила — и на редкость сильно. Тишина в ней какая-то особенная, она говорит больше, чем звук". На экране замерло новое сообщение. Юра заметил, как Володя что-то написал — и тут же удалил. Мгновение — и новое: "Что это будет? На каком инструменте, в какой форме и так далее?" Юра на миг задумался, прежде чем набрать: "Хочу написать ещё одну симфонию. Но теперь — нечто светлое, ностальгическое. Столько раз начинал, но не заканчивал. Симфония в принципе сложное произведение, роман в музыке, над ним придётся очень долго работать. А по задумке новое произведение должно быть автобиографическим, а значит, потребует массу сил и нервов". Ответ Володя написал быстро: "Здорово, Юр! Вот бы послушать". Юра улыбнулся. Как же приятно было читать такие простые и искренние слова. "Пока рано. У меня только наработки. Экспериментирую". "Когда напишешь какой-нибудь кусочек, дашь послушать?" Он закатил глаза и, при этом, едва сдерживал смех: "Посмотрим, как ты будешь себя вести". И вдогонку — привычный смайлик. Без него — никак. Целый день Юра посидел за работой, перебирая ноты и идеи, стараясь поймать ту тонкую нить вдохновения. Когда наступил вечер, он наконец-то встал из-за пианино, выпил кофе с бутербродом и снова вернулся в кабинет, достал купленную вчера шкатулку и вынул из ящика стола старые вещи из капсулы времени — частицы своей юности и первой любви. Его пальцы ласково скользнули по знакомым очкам, покрытым лёгкой патиной времени, с трещиной на стекле, будто касались самой души тех дней. Да, это были не те самые очки, которые Володя носил в "Ласточке", но они были очень похожи. Затем он взял комсомольский значок — холодный металл согревался от прикосновения, напоминая о мгновениях, когда всё казалось бесконечно важным и настоящим. Потом осторожно развернул выцветшие пионерские галстуки. Один из них был его — тонкие линии шариковой ручки едва виднелись на ткани, словно шептали забытые слова. Адреса, телефоны, имена... Второй — Володин, нежный и трепетный, как их общая тайна. Юра опустился в кресло и задумчиво посидел, вспоминая, как они снимали эти галстуки друг с друга, как целовались под ивой в последнюю ночь и как обменивались взглядами полными невысказанной любви. Он помнил, как Володя аккуратно связывал их концы и прятал в капсулу — маленький сундук с надеждами, мечтами и обещаниями. Вздохнув, Юра бережно свернул галстуки и положил их рядом с очками и значком в шкатулку. Взял пачку писем — пожелтевших и трепетных, словно дыхание прошлого — и развернул первое. В ровных, аккуратных буквах отражалась вся та боль, которую пережил Володя. Фантомный нож снова вонзился в грудь, пронзая холодной болью. Он столько лет жил с иллюзией, что Володя просто ушёл, не оставив следа, будто его любовь была слишком слабой, чтобы выжить. Но теперь, читая письма, он понимал: Володя боялся. Боялся за них обоих, за их мир, за то, что могла разрушить правда, которую они скрывали. Эта тоска, одиночество, которые передавались через строки, казались живыми — он почти слышал шепот голоса, чувствовал дрожь в руках любимого человека. Читая письма одно за другим, Юра видел перед собой не просто слова, а живые картины: Володя, одинокий и разбитый, пишущий в пустоту, посылающий любовь, которой не мог поделиться лично. Как же тогда ему было больно, плохо и одиноко. А он сам — тогдашний Юра — пытался убить эту любовь в себе, запутавшись в новых отношениях с Йонасом. Юра не помнил, что он делал 31 июля 1996 года, когда Володя ждал его под ивой, но сейчас перед глазами стоял он, ждущий его под ивой с надеждой, с любовью... А где тогда был Юра? Он не помнил. Обещание, данное тогда, теперь казалось ускользающим призраком, который он не мог вспомнить, но чувствовал всем сердцем. Боль прошлого накатывала волной, но вместе с ней — и тихая надежда, что всё ещё можно исправить, понять, простить. Сначала он просто читал. Молча. Сжав пальцы до боли, не отрывая взгляда от знакомого, аккуратного почерка. А потом заметил: бумага в руках темнеет от влаги. Слёзы. Когда он в последний раз плакал? Не вспомнить сразу. Может, на похоронах матери? Но тогда он держался — стиснув зубы, внутри окаменев. А сейчас… сейчас будто прорвало. Невозможно было остановить. Слова Володи резали — нежно и безжалостно. Сквозь каждое "Юра", сквозь каждое "прости", сквозь каждый абзац проступала любовь, затоптанная страхом, вытесненная тишиной, убитая разлукой. Он писал в никуда. Писал, как в пропасть. Писал, как будто всё равно знал — его никто не услышит. А теперь — слышит. Юра сжал письмо, но тут же, испуганно, разжал, боясь его порвать, как и самую хрупкую правду, наконец найденную. Он медленно встал, шатко, словно ноги ослабли. Пошёл на кухню, взял бутылку рома. Следом — стакан. Холодный, как и он сам. В холодильнике не оказалось грейпфрута — пришлось нарезать апельсин и лимон, всё тряслось в руках. Ничего не чувствовал — ни вкуса, ни запахов. В кабинете, не включая свет, достал пепельницу. Сигареты — те, что хранил на "самый тяжёлый случай". Пожалуй, этот случай и есть. Глоток рома. Обжигающий, будто внутренняя боль обрела форму. Щелчок зажигалки — и тонкая спираль дыма уносилась вверх, туда, где, возможно, его слышат. Как давно он вот так пил? По-настоящему. Без повода, без компании, без смеха и застолий. Просто чтобы заглушить боль. Чтобы не слышать этот гул внутри. Кажется, с похорон матери. Тогда он сидел так же — с рюмкой, в полутемной кухне, с ощущением, будто исчез кто-то, кто держал его в этом мире. Сейчас было похоже. Но боль другая. Медленная, тягучая. Личная. Он снова сделал глоток. Алкоголь прошёл по горлу огнём, но не принес облегчения. Пепел со скрипом опал в пепельницу. Сигарета трещала от затяжек. А Юра вспоминал. Вспоминал ту чёрную, жуткую тетрадь, которую увидел у Володи дома. Его израненную спину. А сердце… сердце выло. Он снова ворвался в душу Юры без стука. Словно ураган. Как тогда. Разнёс всё до основания. Равновесие, покой, вся его выстроенная "взрослая" жизнь — треснули, как стекло под пальцами. Юра откинулся на спинку дивана и посмотрел на стену. Две фотографии. Он повесил их совсем недавно, когда начал искать Володю, хотя часто отворачивался от них взглядом. На первой — они после спектакля: юные, уставшие и счастливые. На второй — Володя в окружении пятого отряда. Малышня смеётся. А Володя — смотрит в камеру, в самого Юру. И там — всё. Их лето. Их юность. Их чувство. Какими же они были…Счастливыми. Влюблёнными. Без слов, без страха, без прошлого. А теперь… Что осталось? Шкатулка. Пачка писем. И пустота, которую не заполнят никакие звуки, даже самая красивая музыка. — Володяяя… прости меня… я всё испортил… — сорвалось с губ. И голос предательски дрогнул. Он не кричал — не было сил. Он выдохнул это, как молитву. Как последнее слово, которое никто уже не услышит. И всё-таки сказал. Потому что если не сказать — сгорит изнутри. И в этой тишине, прерываемой лишь треском пепла и тихим скрипом кресла, эхом звучит только одно: он всё ещё любит. И всё ещё надеется Он просидел так до самой глубокой ночи — затянувшись дымом, обжигаясь ромом, листая письма, как священные реликвии. Раз за разом возвращался к одним и тем же строкам, будто пытался наизусть выучить каждое слово, вчитаться между строк, услышать то, чего Володя не смог сказать вслух. И слёзы… Господи, как он плакал. По-настоящему, открыто, беззвучно, как ребёнок, как мальчишка, потерявший всё, во что верил. Рыдания вырывались из него толчками, обволакивали, заливали грудь — таким острым и очищающим горем, что он почти не чувствовал тела. Когда ром закончился он даже не заметил. Осталась только опустошённость. Как после шторма — тишина и разруха. Он аккуратно, с дрожью в пальцах, сложил письма в шкатулку. Прижал крышку ладонями, будто прятал туда часть сердца, и бережно убрал на самый верхний стеллаж. Повыше. Чтобы не было под рукой. Чтобы сберечь. После вышел из кабинета, шатаясь, словно после болезни. Каждое движение давалось с усилием, как будто вся боль, хранимая годами, вылилась наружу и истощила его до капли. И в этой измождённости было что-то почти благословенное: наконец-то — правда, наконец-то — слёзы. Он добрёл до спальни и опустился на кровать, не включая свет, не раздеваясь. Просто лёг, как упал бы в снег. И тьма обняла его. Он смотрел в потолок, но видел Володю. Того, юного. И того, взрослого, который все ещё писал ему.Видел свет в его глазах, слышал голос — такой родной. Есть ли у них шанс? Всё об этом кричало внутри. Юра понимал сейчас они почти чужие. Ни друзья, ни даже знакомые. Бывшие возлюбленные. Два горьких, беспомощных слова. За плечами — три недели счастья. Пять лет писем. И чёрная пропасть молчания длиной в пятнадцать лет. Можно ли из этого слепить что-то живое? Можно ли воскресить то, что было похоронено временем? Юра сжал кулаки на простыне. Он был уверен — он всё ещё любит. Без условий. Без границ. И по письмам… да, Володя тоже помнил. Годами помнил, скучал, жил с этим внутри. Но любовь ли это? Осталась ли она? Или только привязанность, светлая грусть? — Даже если остался полшанса… — прошептал он в тишину, сжав зубы. — Полшанса — и я буду держаться. Зубами. Руками. Буду вымаливать прощение за всё… Только бы не потерять тебя снова. Он закрыл глаза. И в этой тьме, между вздохами, ему показалось — Володя рядом. Рука, тёплая, мягкая, касается его волос. Голос шепчет: "Юра..." Он сжался всем телом от тоски и надежды, от любви, которая, возможно, ещё жива. И уснул, как мальчик, крошечный и беззащитный, с единственным желанием: чтобы утром снова был Володя. Продолжение следует...