Ожившие предания

Я, стало быть, Вольга — староста тутошний. Ты не смотри, путник, что хутор небольшой — тут всякому место будет. Да и не скучно в селе нашем. Ты проходь в хату-то. Негоже на пороге стоять. Мы тебя приютим, накормим, да обогреем. Каша перловая, оно, конечно, не дичь пряная, но, чем богаты, как говорится. Да и каша коды токмо из печи — хороша. Моя жёнка в неё ещё и клюкву сушёную с медком добавляет — так вообще за уши не оттянуть тех, кто попробовал. Ну что? То-то же. Ты ешь-ешь. А как закончишь-то, мы тебе у очага соломы накидаем, да овчину сверху кинем. Спати будешь аки на облаке. Токмо, ты, путник, того, этого — на улицу ночью то не ходи. Опасно у нас тута в енто время. И ладно бы звери какие прибегали, дак нет же ж… Ночь-то начаться ещё не успеет — токмо смеркаться начнёт — так хлад необычайный по земле идёт. И с хладом тем, туман приходит. Густой, плотный, как та простокваша. Руку вытянешь, и ладонь уже свою не разглядишь. А туман тот, ещё и чуждое с собой приводит. Кошмары, что обычно за частоколом высоким и надёжным таятся — на хутор проникают, да к избам людским тропы находют. Всякая нечисть начинает по дворам бродить и к честным людям в окна заглядывати. Но это полбеды. Сказывают, что некоторые ублюдки способны речи нашенские говорить. Они по улице шастають, да ночлега просют. Токмо в хату их пущать опасно, потому как беду они с собой несут: дитятки хворью мучаются, скотина дохнет, а взрослые с ума сходют да ересь всякую творить починают. А иной раз, опосля таких гостей — усю семью поутру мёртвой находють. Случалось и такое, что с туманом из нашего тутошнего озера — Ботвинки — русалки приходють. Приходють, да уводят тех, по чьей вине частью Ирия стали. Кого соблазняють, кого силой утаскивають. От того, у нас тута каждый терем ладаном окурен, да полынь горька по углам у всех висить. Некоторые сельчане ещё и куниц под порогами хат прикопали — ежели кто злые помыслы таит, так порог и не переступит. Так-то у нас в деревне всё добро да ладно, но вот ночи — они сложные. Днём же ж даже девок этих, как их тама… О, полудниц! Даже их почти не видать. И батюшка Леший у нас тута добрый — случись чего, из лесу выведет, скот отыскать поможет, поляны богатые покажет. Я как-то раз, не давеча, как в конец тайлета, брёл по лесу: моя за ягодами послала, всё одно — утеплять хаты пока рано, а дрова у нас молодцы колють. Так вот, брёл я, да заблудился. Сам не заметил, как от тропы далече отошёл. Ходил, бродил, на помощь кликал. Однак, без толку всё: робят так далече не пущають, мужики у другую сторону за дровами ходють, а девки по хатам ткуть, чи хлеб просеивають. Но я всё одно не стихал, да покрикивал у чащобу. Тут слышу «Ау», думаю показалося — мало ли, со страху померещиться может. Ан-нет. Снова оклик протяжно повторился, а у меня мысля сразу — тоже заблукал, кажись, незнакомец. Ну, я и пошёл на зов. Вдвоём оно-то всяко легче будет. И вот, иду, зову незнамо кого, а он молчит. Авось испужался — мало ли, кого в лесу встретить-то можно. Я и прокричал, что дурного ему не сделаю, да что сам заплутал. Он после вновь аукнул нескоко раз, да только уже в другой стороне. Я снова на звук пошёл. Иду-бреду, а незнакомец этот опять «Ау» кричить. Да опять в другой стороне. Тут-то и смекнул я, что это Аука — дух лесной, что людей с пути сбивает, дабы позабавиться над их потугами из лесу выйти. Я тоды на землицу сел да у Лешего помощи просить стал. Гуся ему пообещал с мёдом принести. Сижу, значится, шепчу себе под нос обращения к Хозяину леса, как вдруг, слышу — с той стороны, где Аука отзывался, скулёж послышался. Словно псину кто воспитывал. Туда и двинул я. Знал, что опасно, да выбор всё одно невелик был: в чащобе блукать аль на звук брести. Пробираюсь, значится туда, де звук слышал. Кочки обхожу, бурелом перелажу. Лес будто бы всё гуще и гуще становится, а я всё одно вперёд иду. И вот выхожу на поляну. Сам не понял, как оно приключилося: вот только ветви рукой раздвигаю да в чащу смотрю, а вот уже на чистом пятачке стою. Начал я, значится, озираться да осматриваться. Глядь, а на одном деревце, аккурат на уровне глаз моих, красная тряпица повязана. А чуть далече — ещё одна. А за той и другие виднеются. Явно меня вести кто пытается. А я что? Я — человек простой: меня ведут — я и иду. Шёл я так от лоскутка к лоскутку, да очутился на стёжке. Правда, я так удивился, что поначалу даже не понял — где вышел. А вышел аккурат на тропинку. Ну, на ту, что с восточной стороны озеро огибает и на развилку ведёт. Обернулся я на то место, откуда вышел, а тряпиц уже нет. Будто и не бывало их никогда. Да и вообще, словно не оттуда я из чащобы выбрел, потому как ни травы примятой, ни веток сломанных не было. Я тоды до хаты побёг, взял горшочек мёду да гуся, что вчера вечером баба моя обезглавила. Понёс я всё это добро в лес. Там и оставил, где вышел на тропу. А как сгрузил поклажу, так ещё и поклонился в сторону чащи, чтоб Лешего поблагодарить. У нас в деревне-то много таких историй. Кто страховидло какое видал, кого нечисть уберегла, кто сам еле спасся от духов всяких. Ты, ежели хочешь, можешь по хутору походить, послушать — всякого тебе расскажут. Кто набрешет, кто правду поведает. Токмо, это уж поутру пойдёшь. Сейчас вечереет — ставни да двери пора затворять, чтобы нечистая в хату с туманом не пробралася. Ну всё, доброй ночи.