Ожившие предания

Да, знамо дело — у нас тута много чего водится. Тебе ж Вольга уже поди рассказал и про ночи наши туманные, и про соседей из Ирия, и про то, как Леший людям помогает. Достаточно таких историй наскрести можно. Может и не всё правдой будет, но и кривды не так уж чтобы много. У нас тут все со временем верить начинають, потому как нельзя жить бок о бок с нечистью и не встретиться с нею. Ну, опосля встречи тут хошь, не хошь всё одно поверишь в бабкины сказки. Я и сам как-то с мавкой повстречался. На прошлую Иванову ночь. Да не у озера нашего, а во дворе прямо. Маруська то была. За мной поди приходила… Она ж по моей глупости-то на дно канула. У нас с Маруськой любовь така была, прям как в сказках али песнях. Днём работали: она — в поле, я — в подмастерьях у кузнеца. Токма взглядами пересекались, да на общей трапезе сталкивались. Зато опосля — всю ночь напролёт вместе были. В Ботвинке при луне плавали, русалок не страшась. В лес — светлячков ловить — ходили, хоть нас пол посёлка волкодлаками пужало. А иной раз, придём мы с нею на поле, завалимся в стог, да всю ночь лежим на звёзды любуемся — только к зорьке по хатам разбредалися. Хорошо нам с нею было. Я, когда с кузнецом нашим на ярмарки ездил — ей обязательно чой-нибудь интересное привозил, аль сам делал. Однажды вообще — скопил грошей, да брошь купил. Дорогую, с каменьями, что ярче солнца красного горели. У нас уже дело к свадьбе шло. Всё село об этом ведало. Батьки уже думали свататься идти, вот только у меня после гейлета, как отрезало всё. Чувства все к Марусеньке пропали, словно и не бывало их. Хоть бей, хоть убей — да любовь не воротишь. Вот только девчонка молодая, пылкая, а потому верить в это всё отказывалася. Говаривала, что это завистница отворот сделала. Токма бред всё это бабий: я ж мужик крепкий, меня ни один заговор не возьмёт. Да и не было у нас на хуторе девок, что на меня бы зарились, покуда мы с Маруськой вместе были. В общем, не желала меня наречённая моя отпущать, клялася, что за двоих любить будет. И так больно на неё было смотреть. Я бы с радостью опять полюбил, да только не выходило — не понимал я за что её любить — дивчина, как дивчина. Вот так мы и страдали с нею вдвоём. Но это всё до той поры было, покуда я на Тоську внимания не обратил. Понравилась она мне –страсть как. И быстро всё так завертелося. Не так красиво, как до того было. Однак, очень скоро мы с ней сошлися — прикипел я к Тосе, словно ею одною и жил. А к концу дайлета свадебку уже сыграли. Аккурат после той ночи Маруся и утопла. Поди, пока все гуляли — она на берегу горевала, вот её Водяной наш к рукам-то и прибрал. Стала она частью Ирия. Самое интересное — она с брошью утопла, что я дарил, хоть та и из серебра была, что для нечисти аки пламень жжётся. И пришла на русалочей неделе Маруся тоже с брошью. Кожа у неё серая-серая, а там, де брошь к сорочке приколота — красная, словно её кто крапивой отходил. Но мавка и глазом не повела, словно не её металл прожигае. Она ночью — у ведьмином часу — ходила по двору, меня зазывала. И так человечно да ласково говаривала: «Сенечка, отвори двери. Отвори, не пужайся. Я ж худо-то не сделаю. Люблю я тебя до сих пор. Спасти хочу. Освободить». А говорит, вроде мне, да только к окну стоит подойти — сквозь меня сморит. Вглубь дома будто бы. Жёнка моя тогда аккурат от окон подале села, да прясть стала — уж больно она нечисти страшилася. Я при Тоське бы не сказал, но мне тогда почудилося, что шутовка то за ней приходила, а не за мной. Хотя, наверное, показалося просто. Щекотихи — они ж возлюбленных утаскивають. Аль тех, кто в смерти их повинен. А Маруську никто не топил, да и с Тосей мы сошлися апосле того, как у меня чувства пропали. Стало быть, за мной всё ж таки водянтиха приходила, да токма увести не смогла. А говорять — им супротивляться тяжко, тю, да там делов-то, в потолок плевать и то тягче. Ну, ладно, что-то я засиделся тут с тобою. Мне ещё заготовкки под топорища делать. Но, ты коль хутор ещё не покидаешь — свидимся обязательно. Ежели ещё каких историй послушать захочешь — не стесняйси, я мож ещё что-нибудь этакое вспомню. Да и так по селу побродить можешь, да послушать — у нас тута народ завсегда рад байки свои травить. Ну, бывай.