What the Pawn Shop Gave Me

      Вероятно, есть некоторые этические последствия использования магии Хёнджина, чтобы сажать людей за решетку. Вероятно, есть еще много этических последствий для Чонина (у которого, как ни странно, есть связи, удивившие даже Чана) дергающего за ниточки и заставляющего Хёнджина сидеть в составе присяжных, гарантируя, что суд пройдет гладко и честно, как и должно быть. Как и должно было быть долгие годы назад.       Но когда Джисон идёт рядом с Чаном в предрассветные утренние часы по продуктовому магазину — он не может заставить себя думать о плохом.       Это было так:       Аудиозаписи признания хватило для обыска дома. Там они нашли достаточно информации о Бан-клане, чтобы предъявить обвинения в преследовании; доказательства подачи клеветы в прессу, чтобы попытаться ещё больше опорочить образ Чана; переписку с различными профессионалами в ходе первоначальных расследований с просьбами фальсифицировать отчеты и подставить невинных людей для убийства Минхо.       Айсберг был огромен, и даже самому Минхо стало скучно слушать все доказательства. Самое важное: за книжной полкой в подвале находилась небольшая скрытая комната. Если с деревянного пола Чана было трудно вывести кровь, то ещё труднее было вывести её из земли и бетона.              Кровь была слишком старой, чтобы из неё можно было получить ДНК, но найденные там инструменты соответствовали отчетам судмедэксперта, череп обнаружился в подвале, а все другие формы косвенных улик сделали дело лёгким.       Облегчение от пары пожизненных приговоров не было похоже ни на что, что Джисон когда-либо в своей жизни чувствовал.       Вместо ликования или праздника в воздухе витала странная меланхолия. Чан по-прежнему спал в одиночестве, Минхо по-прежнему проходил сквозь стены, а дома в Мертвой зоне продолжали гнить, превращаясь в руины.       Они победили, но это не было справедливостью.       Безусловно, было чувство неимоверной радости, когда огласили приговор, и Минхо сообщил эту новость тихим голосом и с дрожью, похожей на облегчение. Феликс прослезился и обнял Джисона и Хёнджина. Чонин уронил чашку, которую мыл, на пол, где она разбилась в повисшей на кухне тишине. Чанбин вскрикнул и хлопнул Сынмина по спине так сильно, что младший закашлялся.       Но в тени торжества были жертвы войны.       Сынмин касается столешницы, на которой он вырезал свои инициалы, когда был маленьким, когда ему нужно было доказательство того, что он чему-то принадлежит и кому-то нужен. Феликс обнимает Чанбина с судорожно сжатыми руками и зажмуренными глазами. Окровавленные ногти Чанбина цепкой хваткой впиваются в его свитер. Чан устало смотрит на Минхо. Они улыбаются. Джисону хочется плакать. ***       Вернутся ли вещи когда-нибудь к норме? Он много раз спрашивает об этом Сынмина. Сынмин всегда долго и упорно думает над ответом и говорит: «Что-нибудь когда-нибудь было нормальным?» Затем Сынмин расскажет воспоминания о своём детстве, будь то его собственные родители и нескончаемое одиночество, или Чан и Минхо и взросление в окопах войны. Затем его голос борется с комом в горле, и Джисон подползает к нему по кровати и говорит угадать, ритм какой песни он отбивает по ладони.       (Сынмин никогда не угадывает, и если это из-за того, что Джисон сочиняет мелодию, то это его собственный маленький секрет). ***       На самом деле новая нормальность приближается и оседает медленно и не заметно, не поднимая пыль.       Священник, который, к удивлению Джисона, был одним из основных виновников пропаганды против сверхъестественного, переехал. На его место пришёл новый священник, и службы в церкви снова превратились в нечто более близкое к слову Божьему. Постепенно город стал успокаиваться. С дверей были убраны чесночные нити. Защитные руны облезли от непогоды и были закрашены, а не подкрашены заново. Люди перестали переходить на другую сторону улицы, завидев Сынмина. Мясники больше не отказывали подозрительным покупателям.       Так медленно, что Джисон даже не заметил, сверхъестественные существа начали свободно перемещаться по городу. Они носили такой же сдержанный образ, как и раньше, но это было скорее вежливостью, чем средством выживания.       Священник проповедует прощение.       Феликс бормочет, что некоторые вещи нельзя простить. ***       Звон колокольчика настигает Джисона на выходе из квартиры. Он высовывает голову и кричит вниз по лестнице:       — Я сейчас буду! Пожалуйста, ничего не крадите!       Он пытается ускорить сборы, но в итоге только роняет на пол охапку пакетов с кровью. Почему бы просто не держать холодильник за кассой? И не надо ему втирать про безопасность и полицию. Значит, оставлять полдюжины термосумок, забитых пакетами с кровью, у задней двери Джисона совершенно нормально, но класть их в надёжно запертый холодильник под кассой небезопасно? Хорошо, конечно, Сынмин. Как скажешь. Мудак.       Джисон скучает по дням, когда нужно было убрать только один ящик с этим дерьмом. Что теперь? Его домашний холодильник — это чертово хранилище для вампирской еды!       Джисон теряет равновесие и почти падает всем своим весом на пакет второй положительной. Он быстро выворачивается и самоотверженно спасает его, приземляясь лицом вперёд на край дивана.       — Ты испоганишь хорошую еду — иди и истекай кровью где-нибудь в другом месте. — Откуда-то раздается подозрительное эхо.       Ну конечно.       — Почему ты никогда не преследуешь меня, когда я делаю что-то крутое? — Джисон скулит, пытаясь остановить кровотечение рукавом. Он отплевывается и давится, когда ему в нос влетает салфетка.       Джисон машет голове, которая выглядывает из двери, держа телефон в направлении Джисона.       — Минхо-хён так мило выражает свои опасения, не так ли? — с улыбкой говорит Сынмин.       Его лицо раскраснелось. День тёплый, а Сынмин с самого утра был занят доставкой крови.       — Ты за добавкой? — спрашивает Джисон и в ответ на кивок Сынмина хлопает по своему холодильнику с гордой улыбкой. — Не волнуйся, Сынмин, этот плохой парень будет забит кровью, как только я разгружу последнюю партию.       Сынмин серьезно смотрит на огромную белую штуку, а затем переводит взгляд на свой телефон.       — Хён, может быть, мы найдём тебе там друга.       Телефон сначала трещит, затем устраивает световое шоу, достаточно яркое, чтобы поймать блеск пота на лбу Сынмина, отключается, и парень моргает, глядя на устройство, прежде чем громко застонать.       — Это всего лишь шутка! Тебе не нужно было ломать мой телефон!       Сынмин какое-то время возится с устройством, прежде чем глубоко вздохнуть и посмотреть на Джисона с негодованием.       — Разве он не сломал и твой предыдущий телефон?       — А потом он жалуется, что все фотографии смешно спящего Чана, которые он просит меня сделать, стёрты. — Сынмин качает головой и продолжает разговор, как будто это нормально. Джисон даже не спрашивает.       Сынмин помогает Джисону убрать остатки крови, Джисон не видит на его лице ни проблеска беспокойства, когда тот открывает замок. Все хорошо, конечно. Хорошо. Это просто термосумка, забитая кровью. После того, как пакеты тщательно убраны, Сынмин подтягивает Джисона к окну, которое тот тут же открывает, потому что сегодня теплый летний день и ему очень нужен свежий воздух или что-то в этом роде.       — Он сломан? — драматично спрашивает Джисон, притворно сдерживая слезы.       Сынмин вытаскивает из его носа салфетку и настраивает свой фантомный монокль, чтобы осмотреть невпечатляющую каплю крови на ней.       — Я думаю, что ты мог бы это пережить. У меня наготове Феликс и Чонин и их чёрная магия на всякий случай.       Чёрная магия.       Чёрная магия!       Сынмин пищит от внезапного давления на его руки. Его глаза двигаются вверх и вниз, следя за прыгающим на месте Джисоном.       — Сынмин! Сынмин! Ким Сынмин!       — Джисон. Джисон. Хан Джисон, — отвечает Сынмин, но не повторяет ни песни, ни танца. Джисон с трудом сдерживается. Он ждал прибытия Сынмина всё утро. Ублюдок пробрался, когда Джисон был в душе, и сожрал его завтрак. Серьезно, зачем Джисон вообще дал ему запасной ключ? Откуда вообще взялся ключ? Он просто однажды обнаружил его на его кофейном столике.       Джисон вытряхивает из головы мысли о прошлом — сейчас есть гораздо, гораздо более важные дела. Это долгожданное важное дело. Важная вещь, которую Джисон заказал несколько месяцев назад — но оказалось, что когда вы имеете дело со сверхъестественным чёрным рынком, не существует такой вещи, как ускоренная доставка (хотя Джисон будет утверждать, что наверняка есть какое-то существо, которое могло бы отправить Джисону его посылку быстрее), так что Сынмин смотрит пустым взглядом, пока Джисон продолжает прыгать вверх и вниз.       — Да что такое? — Сынмин хватает Джисона и пытается удержать его на месте. Джисон перехватывает его ладони, чувствует на них борозды от руля.       — Ты должен угадать, — раздражённо говорит Джисон.       Сынмин ласково закатывает глаза. Сынмина раздражает, когда он чего-то не знает.       — Да просто скажи уже! Ты же знаешь, я не умею гадать.       Джисон обычно затягивал игры в угадайку как можно дольше, пока Сынмин либо не начинал бросать в него вещи, либо Минхо не высовывался из стены и не говорил им, чтобы они любезно заткнулись, прежде чём он заткнет их.       Но сегодня он слишком взволнован для этой игры.       — Я покажу тебе, закрой глаза. — Он гораздо больше взволнован реакцией Сынмина, чем самим содержимым посылки.       — Я не позволю тебе вести меня вниз по лестнице. Я умру. — Сынмин берёт протянутую руку Джисона. Горячая ладонь Сынмина оказывается в крепкой хватке Джисона. Их шаги вниз по лестнице сливаются в гармонию.       Сынмин закрывает глаза, когда Джисон говорит ему во второй раз. Он вытаскивает ящик. Даже не коробку — содержимое нельзя доверить ничему столь хлипкому, как картон. Как бы Джисон ни ценил заботу о товаре, он не ценит его вес. Джисон краснеет от натуги, пока переставляет ящик и подталкивает его к Сынмину.       Тот дёргается от прикосновения.       — Хорошо, можешь открывать глаза.       Сынмин не открывает. Джисон не удосуживается сдержать улыбку, наблюдая за тем, как парень, крепко зажмурив глаза, вытянув руки и неуклюже шаря вокруг коробки, ощупывает её, пальцы тщательно прослеживают каждую бороздку, ладони неуверенно оглаживают шершавую поверхность.       Джисон перехватывает его запястье. Сынмин в замешательстве моргает, глядя на лом в руках, а затем на ящик. На его лице проступает тихое осознание.       Джисон думает, что если бы он чувствовал что-то меньшее к Сынмину, то мог бы относиться к нему проще, не ловя с жадностью каждый взгляд, каждый жест, каждое слово. Но это невозможно: каждый луч летнего солнца, каждый абстрактный свист, эхом разносящийся по улице, взрыв оранжевого, когда стакан воды на подоконнике ловит солнечные лучи, внезапная боль от пореза бумагой, кровь, которая тёмным ручьём скользит по коже и солью перекатывается на языке. Всё это несёт в себе память о Сынмине.       Джисону не нужно даже думать о Сынмине, мир делает достаточно, чтобы напомнить ему о нём.       — Ты собираешься открыть его, или продолжишь пялиться?       — Ты мудак. — Лицо Сынмина покрывается румянцем. Он оживляется от накатившего волнения, переступает с ноги на ногу, пока предвкушение не достигает его глаз. — Я знаю, что это такое.       Джисон издает раздражённый звук и стучит по дереву.       — Тогда открывай.       Не то чтобы он нетерпелив. Ладно, он такой. Но не тогда, когда Сынмин сжимает руками лом и напрягается, чтобы вкрыть ящик.       То, что Сынмин сейчас собирается сделать, невероятно. Он смотрит на Джисона так, словно не может поверить, что это реально.       Это реально.       В конце концов Сынмин просовывает лом в щель под крышкой. Джисон одобрительно кивает. Древесина трещит, поддаваясь. Сынмин делает расчетливый вдох и снова налегает на лом. И опять. Ливень щепок, застилающий пол, вызывает у него головокружение. Если бы покупатель вошёл прямо сейчас, Джисон, вероятно, откусил бы ему голову.       Прямо перед тем, как Сынмин снимает последний гвоздь крышки, он замирает и сглатывает. У него дрожат руки. Он смотрит на Джисона. Он улыбается.       Джисон улыбается в ответ.       — Почему ты не открыл его? — В запыхавшемся голосе Сынмина сквозит любопытство. — Он здесь как минимум с рассвета, почему ты ждал?       — Я хотел, чтобы ты сам открыл его. — Это простая правда, но Сынмин делает ещё один осторожный выдох, словно борясь с приступом паники или криком радости. Возможно, и тем и другим. — Я думал, что будет лучше, если ты сделаешь это сам.       Они смотрят друг другу в глаза. Никто ничего не произносит, но Джисон всё равно слышит то, что Сынмин хочет сказать. Хватает одного-единственного движения, чтобы наконец вскрыть последнее крепление. Деревянная крышка с громким треском слетает с на пол, демонстрируя внутренности ящика, и парни осторожно склоняются над ним, с любопытством разглядывая содержимое.       Среди отрезков тканей, тщательно украшенных серебряной нитью ручной работы, банок и пузырьков с жидкостями, духами, песком, землей, листов тонкой дорогой бумаги, исписанной чернилами на разных иностранных языках — лежит то, чего Джисон ждал все эти месяцы. То, чего Сынмин ждал все эти годы. Чего Минхо ждал все эти десятилетия.       Это камень. Невзрачный, словно самый обычный булыжник, о который Джисон мог бы споткнуться и даже не обратить внимания.       Эта порода камня добывается там, где, как утверждается, погибла первая жертва инквизиции. Территория, пропитанная магией, где не осмеливаются ходить животные и ничего не растёт.       Просто от одного взгляда на камень желудок Джисона скручивает тошнотой от силы заключённой в нём магии.       Сынмин, потянувшийся было прикоснуться к нему, передумывает и просто смотрит на камень с побледневшим лицом.       — Как ты его вообще нашёл? — спрашивает Сынмин. Джисон должен был знать, что Сынмин понимает истинную природу этой магии. Без сомнения, гораздо лучше, чем сам Джисон.       — Это лучшее из всего, что было. — Джисон не может сдержать довольную ухмылку. – Я отдал письмо Чонину, и оно прошло через какую-то сеть ведьмовской почты, а месяц спустя я получил ответ. Одна ведьма написала, что они готовы выполнить мою просьбу. Она сказала, что в долгу перед тётей, и она добудет то, что нам нужно.       Из Сынмина вырывается сдавленный вздох, будто бы он задыхается от волнения, а на лице проступает какое-то бредящее выражение.       — Мы собираемся это сделать. — Похоже, он с трудом верит собственным словам. — Джисон, мы действительно собираемся это сделать. Это… мы знали, что даже с источником магии воскрешение станет вызовом для Феликса и Чонина. Всё это время мы искали подходящий вариант, но если чёрная магия заразит источник, то это скорее отравит его, чем поможет.       Джисон смотрит на скромный камень.       Чанбин, как сказал ему Феликс, в отличие от Минхо был совершенно другим случаем. Его тело было ещё теплым. В его теле всё ещё оставались следы жизненной силы. Его тело было сильным, выносливым и достаточно крепким, чтобы справиться с потоком энергии. Небольшого источника чёрной магии было достаточно, чтобы оживить Чанбина.       Но Минхо? У него ничего нет. Остатки его тела не годятся ни на что, кроме как сомнительным украшением стоять в гостиной Джисона. Никакой жизненной силы, кроме удушающей старой энергии, оставшейся в подвале, в котором он был убит. Им нужен был источник чёрной магии, достаточно мощный, чтобы совершить чудо, но чем сильнее его сила, тем выше опасность поражения тьмой. Окажись влияние слишком сильным, и Минхо может превратиться в сверхзлого монстра или что-то в этом роде. Джисон был слишком напуган, чтобы слушать дальше.       Сынмин осторожно засовывает руку в коробку, ближе к краю, чтобы полностью избежать прикосновений к камню. Его пальцы касаются блестящей серебряной нити. Он неожиданно отшатывается, и Джисон быстро подскакивает ближе, чтобы поддержать его.       — Что это такое? — С подозрением спрашивает он, боясь заглянуть в коробку.       Сынмин поворачивается.       — Я не знаю. Но чем бы оно не было, оно… хорошее.       Возможно, Феликс смог бы доходчиво и ясно объяснить, чем именно пронизан шёлк. Может быть, Чонин смог бы схватить Джисона за руку и заставить его почувствовать, что это такое. Но искренний восторг Сынмина кажется Джисону более убедительным, чем что угодно ещё.       После еще нескольких минут благоговейного созерцания большого куска камня, исходящая сила заставляет голову разболеться. Джисон помогает Сынмину снова закрепить крышку, пусть и ненадёжно, но это приносит результат.       Джисон брызгает водой, которую Феликс подарил ему для «очистки ауры» или чего-то в этом роде. Это ничего не даёт, кроме того, что в магазине начинает сильно пахнуть какими-то цветами, поэтому он открывает окно.       Щеколда немного ржавая от неиспользования. Джисон с силой дёргает за неё. Может быть, ему следует нанять разнорабочего, чтобы привести здание в порядок — пусть оно и не разваливается, но возникающие тут и там проблемы вроде этой давно уже действуют на нервы.       Громкий звон монет отвлекает внимание Джисона от окна, и он поворачивается, нажимая на что-то. Действие, пусть и случайное, сдвигает раму идеальным образом, чтобы чёртово окно распахнулось настежь, чуть не забрав с собой Джисона.       — Что ты делаешь? — Джисон отползает от окна и идет туда, где Сынмин судорожно высыпает содержимое кошелька на прилавок. Пальцы Сынмина подрагивают, когда он расправляет скомканные купюры. Сынмин не отвечает. Итак, Джисон повторяет вопрос.       Голос Сынмина подозрительно подрагивает, когда он говорит, и звучит так, будто тот не может произнести слова достаточно быстро.       — Мы должны заплатить тебе. Это… Ты сделал слишком много. Я…       Джисон опускает руку Сынмина, пока кошелёк не оказывается на прилавке.       — Я не возьму твои деньги. Ни твои, ни чьи-то ещё.       — Джисон!       — Я не возьму это. Я не знаю, о чём ты думаешь. Вы, ребята, копите на новый грузовик, верно?       — Минхо не позволит нам.       — Хм?       — Он… — Сынмин смеётся немного истерично, — Он хочет, чтобы мы починили старый. Феликсу пришлось наложить тысячу заклинаний, чтобы в тот раз доехать сюда — он разваливается на ходу, я не знаю, как, по его мнению, мы можем его спасти. Дешевле купить новый.       — Ну, значит, теперь вы копите на лучшего в мире механика. — Джисон сгребает монеты и разжимает руки Сынмина, чтобы бросить монеты обратно в кошелёк. Он вздувается в том месте, где Сынмин белыми нитками прошил прохудившийся шов.       Он нервно чешет шею. Лицо пылает от силы взгляда Сынмина.       — Что?!       — Просто… — хмурится Сынмин. — Ты тоже положил деньги в банку.       — Да, хорошо. — Джисон снова потирает шею. Шрам больше не болит. Он отводит взгляд, от чего-то чувствуя себя неудобно. — Ты понимаешь.       Что-то уродливое мелькает на лице Сынмина на мгновение. Он быстро скрывает это, но Джисон слишком хорошо его знает, чтобы не заметить.       — Нет, я не понимаю.       Джисон полностью отворачивается от Сынмина.       — Не тяни кота за яйца, Сынмин. Ты слишком умён, чтобы в это можно было поверить. Я хочу исправить это. Я должен.       — Ты опять? — В груди Джисона всё замирает от этих слов. Мизинец Сынмина осторожно касается его собственного, испуганного. — Мне жаль. Я не так выразился. Я хочу сказать, что тебе нечего компенсировать, Джисон. Даже если гипотетически тебе нужно было бы что-то компенсировать — что вовсе не так, и мы тебе об этом говорили, — то ты уже сделал это с лихвой.       — Ничего особенного я не сделал. — Джисон позволяет Сынмину обхватить свой мизинец своим. Джисон предлагает дюйм, а Сынмин берёт милю. Сынмин хватает его за руку. Ублюдок.       — Ты помогаешь мне застилать кровати. — Это заставляет Джисона засмеяться. — Я серьёзно. Ты помогаешь Феликсу готовить обед. Ты помогаешь Хёнджину отмывать его проклятые краски. Ты чистил сарай с Чанбином. Ты показал Чонину, как вкуснее заварить его любимую лапшу. Ты ходишь с Чаном во все его ночные вылазки. — С каждым предложением Сынмин сжимает руку Джисона.       Джисон смотрит на Сынмина и искренне желает, чтобы он этого не делал. Сынмин выглядит так, будто вот-вот расплачется.       — Я просто помогаю. Я имею в виду, что я остаюсь там так часто…       — Потому что это твой дом! — Джисон моргает от громкости. Сынмин говорит это так искренне, что начинает плакать. Он сердито вытирает слёзы со щек. — Боже, Джисон. Ты такой тупица. Я тебя ненавижу.       — Не хочу быть грубым, но ты полный отстой во всей этой болтовне. — Джисон натягивает рукав свитера на большой палец и вытирает слезу, которую пропустил Сынмин.       Сынмин берет его руку и удерживает её там. Не даёт отвести от своей кожи.       — Ты такой тупица. — Нежность в голосе заставляет Джисона захотеть отвести взгляд. Он этого не делает.       — Это ещё почему?       Сынмин улыбается.        — Это твой дом, Джисон. Ты являешься частью клана. Может быть, у тебя нет ни укуса, ни татуировки, но ты один из нас.       Джисон осмеливается провести пальцем по коже Сынмина, несмотря на отсутствие слёз.       — Я не знаю, что ответить, когда ты говоришь мне такие вещи. Ты заставляешь меня нервничать — как будто я могу сказать что-то не так и испортить момент.       Джисон пальцем чувствует улыбку Сынмина даже раньше, чем видит.       — А у нас момент? — Обычно в его голосе есть некоторая доля насмешки. Не сейчас.       Взгляд Джисона натыкается на тень нервозности, спрятанной в нежном изгибе губ Сынмина.       Джисон не может ответить. Сынмин хорошо его знает и заполняет тишину.       — Мне было так одиноко, пока ты не присоединился к нам. Я чувствовал себя слишком непохожим на других.       — Потому что ты был единственным человеком?       Рука Сынмина проводит по сухожилиям на запястье Джисона, нежно касается костяшек пальцев и прижимает его ладонь ближе к лицу.       — Я думаю, это было только потому, что тебя там не было. Не имело бы значения, если бы появился еще один человек. Даже если бы ты был гоблином, это не имело бы значения.       Джисон делает неудачную попытку пошутить.       — Ты хочешь сказать, что я некрасивый?       — Ты очень красивый.       — Я знаю. — Он пытается сохранить шутку, пытается прикрыть свои внутренности там, где Сынмин вскрыл его тело, выворачивая наизнанку, делая его совершенно уязвимым и чувствительным. Сынмин отвечает молчанием. Если бы не быстрое моргание его глаз, Джисон вообще бы не заразился. Сынмин чувствует себя так же, как Джисон. Со вздохом Джисон смотрит на свои туфли. — Ты хороший человек.       — Думаешь?       — Если я попытаюсь сказать что-то ещё, то скажу слишком много всего.       — А ты не можешь?       — Ты сочтёшь меня помешанным извращенцем.       Сынмин смеётся. Этот звук мог бы воскресить Джисона из мёртвых.       — Потребуется сильно постараться, чтобы напугать меня.       — Что, если я скажу, что хочу поцеловать тебя прямо сейчас?       Сынмин колеблется. Джисон считает это победой на короткое мгновение, прежде чем осознание того, что он только что сказал, обрушивается на него пыльным мешком. Он почти отступает, но Сынмин останавливает его. У Сынмина есть привычка делать подобные вещи.       — Я бы позволил тебе.       Танец от глаз к губам — это эхо просьбы. Сынмин продвигается вперёд на несколько дюймов, и Джисон словно рывком оказывается в мире живых, потому что он был уверен, что умер и на мгновение попал в свою извращённую версию рая.       Дыхание Сынмина перехватывает его губы. Он чувствует, как солнечное тепло волнами исходит от кожи Сынмина, опаляя лицо Джисона. Ким крепче сжимает его руку. Джисон смещает её, так что его ладонь оказывается на затылке Сынмина.       Он собирается поцеловать Ким Сынмина.       Это эхом отдается в его голове, как молитва.       Он собирается поцеловать Ким Сынмина.       Или, скорее: он собирался поцеловать Ким Сынмина.       Джисон вытаскивает из кармана телефон и хлопает пальцем по кнопке сброса. Громкий рингтон разлучил их, разрушил их момент, и Джисон так разъярен своей дерьмовой удачей, что кладет телефон в рот и начинает его грызть.       Сынмин отчаянно пытается не смеяться, и Джисон почти возмущён этим, пока голос не кричит прямо ему в рот и не сотрясает его мозг самым ужасным образом.       — Перестаньте обсасывать друг другу морды и живо катитесь сюда, пара бесполезных мешков с мясом…       — Хён, не называй их так…       — Я тоже буду одним из них, если они поторопятся и вернут сюда свои гребаные задницы!       — У них даже нет машины! Прекрати меня бить! Ладно, я иду… ***       Двадцать минут спустя прибывают Феликс и Чанбин, а Минхо кричит из автомобильного радио. Ящик легко поднимается Чанбином, который подмигивает Джисону, изумленно смотрящему на демонстрацию силы. Феликс закатывает глаза.       Стоит машине тронуться с места, как Джисон бледнеет и вцепляется в Сынмина. Минхо, шипящим голосом с помехами выкрикивающий инструкции о том, как переключать передачи, не придаёт ему большой уверенности в навыках вождения Феликса, и он тут же вспоминает, как Минхо упоминал, что ни у кого нет водительских прав.       Иисус Христос. ***       Джисон моет руки в третий раз с тех пор, как его затолкали на кухню. Он всегда чувствует себя отвратительно после прикосновений к скелету Минхо, даже если тот говорит, что ему всё равно. Тяжелая тишина усугубляется количеством тел в комнате: тут столпились все, кроме ведьм и Минхо. Тревога звенит в воздухе.       Хёнджин пытается приготовить себе перекусить, но Чанбин продолжает мешать ему. Каждый продолжает мешать ему. Небольшая кухня фермерского дома слишком мала для такой толпы, но столовая казалась слишком официальной, а гостиная слишком уютной. Сынмин бессознательно обводит знакомые борозды на кухонном столе.       От нечего делать Джисон наливает себе стакан воды. Половину он выпивает, а остальное отправляет в канализацию.       Никто не был в напряжении больше, чем Хёнджин и Чан, которые могли чувствовать присутствие чёрной магии в своём доме гораздо лучше, чем люди и близкий к ним Чанбин.       Кками не перестаёт выть с тех пор, как закрылась задвижка на чердаке и появился жуткий гудящий звук магии.       Тишина растягивается до ощутимого дискомфорта, когда низкий гул превращается в стоны, а затем, в конце концов, в крики боли. Чан вздрагивает и занимает себя тем, что начинает ковырять кутикулы. Он ведёт молчаливую дискуссию с Чанбином.       «Доверься Феликсу, он сильнее, чем любой из нас думает» — говорят его глаза.       Джисон протягивает Чанбину кухонное полотенце, и тот вяло начинает вытирать стакан Джисона и наклоняется, чтобы убрать его обратно в шкаф. Он выдвигает ящик с тарелками, ища, чем бы занять руки.       Никто не застрахован от эмоций. Чанбин и Сынмин протягивают руки, чтобы усадить Чана обратно в кресло, с которого он выпрыгнул, когда по дому эхом прокатился вопль. Ледяные мурашки скользят по позвоночнику Джисона. Голос Минхо приносит за собой чувство страха, заполняя дом ужасающими звуками.       Кухня замирает. Джисон чувствует, как волосы на затылке шевелятся, предчувствуя опасность. Опасность приходит медленно.       Все начинается с того, что Чонин напряженным голосом кричит Феликсу, чтобы он остановился.       – Помедленнее, ты навредишь себе, хён, пожалуйста!       Она увеличивается с грохотом низкого голоса Феликса, напрягающегося против сил, находящихся за пределами понимания Джисона, она набухает, когда клан обменивается тревожными взглядами, и требуется доля секунды, чтобы канат терпения лопнул, и Чан едва не сорвал дверь с петель.       — Ты сказал доверять ему, — без осуждения говорит Чанбин. Он ищет руку Хёнджина, как испуганный ребенок. Джисон берёт другую, не спрашивая.        — Он не сможет смириться, если не сделает это снова. Для него не имеет значения, что ваши с Минхо ситуации разнятся, как день и ночь.       Воздух становится мрачным. Хёнджин встаёт и отпускает его руку, освобождая путь до лестницы. Он наступает Джисону на палец, и он ругается. Острая боль быстро сменяется отвратительностью воздуха. Чанбин поднимается легко, за ним следует грациозный Хёнджин, на лице которого написана гримаса дискомфорта. Чан останавливается на середине лестницы.       — Нет смысла говорить вам двоим оставаться здесь внизу, не так ли? — Джисон и Сынмин качают головами. — Чёрная магия заставляет даже самых сильных из нас чувствовать себя плохо. Если кому-то станет плохо, вы должны уйти. Чёрная магия отравляет душу, а вы, люди, слабы к таким вещам.       Сынмин и Джисон переглядываются. Без слов они соглашаются с тем, что Чан прав, и, соответственно, приходят к пониманию, что они оба недостаточно уступчивы, чтобы последовать его совету.       Успокаивает то, как рука Сынмина сжимает его задницу. Отчасти потому, что руки Сынмина у него на заднице, но в основном потому, что он хромает вверх по крутой старой лестнице и боится, что упадёт и убьётся. Ну, знаете, великая удача Джисона. Он не совсем готов умереть в расцвете сил. Он надеется, что Хёнджин всё же не сломал ему палец.       Джисон планировал развернуться и помочь Сынмину подняться по лестнице, как джентльмен, но, честно говоря, давление в воздухе было настолько сильным, что он прижал ладонь к горлу, проверяя, не попал ли он случайно в петлю. Сынмин чувствует себя немного лучше, хотя его лицо искажается от неприятного запаха.       Там, среди нацарапанных символов, кристаллов, костей, камней и всевозможных ужасных и непонятных вещей, лежит скелет Минхо, прислоненный к камню. Воздух вокруг него искажается, словно поглощая тонкий свет свечей.       Феликс здесь. Феликс не похож ни на что, что когда-нибудь видел Джисон. Его лицо разрывается на тысячи кусков от боли. Его глаза налиты кровью. Кровь капает из его носа и рта, размазана по лицу, как у какого-то безбожного существа. Кровь стекает и из ушей, окрашивая в тёмный нежную белизну рубашки. Книга в его руке неконтролируемо трясётся, то ли от вихрей энергии в странном пузыре, то ли от трясущегося тела Феликса, пытающегося остановить магию, разрывающую его в клочья: Джисон не может сказать.       Чонин пытается дотянуться до Феликса, чтобы остановить его, но тот рявкает на него, скаля окровавленные зубы.       — Если остановлюсь, все кончено. Я могу это сделать — перестань мешать мне!       Чан железной хваткой держит Чанбина за воротник. Чанбин доверяет Чану свою жизнь, но, похоже, ему трудно доверить ему и жизнь Феликса.       — Хён, пожалуйста! — Чонин плачет. Он выглядит сломленным. У него едва хватает сил стоять.       — Просто нужно больше энергии. Еще чуть-чуть.       — У тебя больше нет! Если ты отдашь еще немного, ты умрёшь… — Рыдает Чонин с отчаянием человека, который смотрит, как кто-то близкий умирает у него на глазах. Но все равно он не двигается. Он не может вынести мысли о том, что может быть неправ, что он испортит это.       Чан теперь тоже кричит. Так же как и Чанбин.       «Сейчас ужасно много крика», — думает Джисон. Его глаза медленно моргают, фигуры тают, превращаясь в капли, которые замыливаются с каждой секундой. Он натыкается на Сынмина, который поддерживает его в вертикальном положении. Возможно, он бы поймал встревоженный взгляд Сынмина, если бы тот не был так занят, пытаясь выяснить, не умрёт ли прямо сейчас один из его друзей.       — Возвращение Минхо не стоит твоей смерти!       — Феликс, я слышу твое сердце, оно сейчас остановится…       — Хён, пожалуйста…       — Я могу это сделать!       Всё это шум.       Ужасное нагромождение голосов, кричащих друг на друга, эмоции наполняют воздух, пока Джисон не пытается отдышаться. Воздух густой, застойный, наполненный тысячей эмоций, которым Джисон не может дать названия.       Среди них, заметный только своей странностью, — безумный голос Минхо, кричащий ужасным эхом, разрывающимся где-то между жизнью и смертью. Даже с его голосом, почти человеческим, всего лишь кратчайшим отзвуком загробной жизни, он все равно кричит, чтобы Феликс остановился. Неистовый и безнадёжный.       Здесь не хватает Минхо. Всё, что у них есть, это кости. Жизненной силы недостаточно, чтобы вернуть Минхо.       Время становится липким. Оно вцепляется в горло Джисона. Затуманенными глазами он смотрит на Сынмина, который скорчился на полу в той же позе, что и Джисон, глядя на щепки в своих пальцах. Сынмин вытаскивает огромную занозу из ладони. Джисон может видеть, что на полу треснула доска.       Так будет теперь всегда.       Так же, как царапины на кухонном столе, которые Сынмин сделал, когда был маленьким, всегда будут там. Как огромный обломок на обеденном столе всегда будет напоминать о вспышке Чана. Что такое дом, как не здание, в фундамент и стены которого вдохнули жизнь?       Джисон думает.       Он думает о слишком крутой лестнице. Он думает о сантехнике, которая неуклюже изгибается под раковиной, из-за чего её легко задеть коленями. Он думает о полке на кухне и о том, как из-за её наклона на пол скатываются банки. Он думает о веснушках синей краски на крыльце, где Минхо якобы забыл постелить брезент. Он думает о пристройке к дому, сделанной специально для его новых обитателей, и о несовпадающим со старой частью дома паркетом в ней. Он думает об огороде. Он думает о каждой вмятине на стенах, о каждом пятне на полу и о каждом признаке обитаемости, который дом носит с гордостью, не принимая это за какие-то изъяны, которые стоило бы вернуть к совершенству.       Охваченный этим порывом, Джисон приближается к кругу.        — Должно быть достаточно, — бормочет он. Он повторяет это всё громче и громче, пока человеческое бормотание не прорывается сквозь шквал сверхъестественных явлений. Хёнджин хватает его за руку и не дает ему переступить порог, что-то невидимое, но всё же осязаемое. Вроде стекла, или клея, или какой-нибудь прозрачной мембраны.       — Ты не можешь пересечь круг, — предупреждает Хёнджин. Он не хочет нарушать работу Феликса и причинять какой-либо ущерб, поэтому он этого не делает. Но его действий оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание.       — Минхо построил дом, верно? Дом принадлежит ему. Разве эти психи-охотники за привидениями не всегда говорят о домах, поглощающих энергию и прочее дерьмо? Не будет ли здесь того же самого? Он построил дом, неужели его энергия не струится по стенам, полу и прочему?       Между ведьмами многозначительный медленный взгляд.       — Это сработает? — спрашивает Чонин.       — Не знаю, — отвечает Феликс.       Это самое ясное из того, что казалось Феликсу. Безмолвно они берут друг друга за руки. Чонин предупреждает:       — Это будет не очень приятно.       Феликс какое-то время смотрит на Джисона таким проникновенным взглядом, что он чувствует, как под ним его сердце сжимается. Это выстрел вслепую — конечно это так. Что Джисон знает о сверхъестественном? Феликс и Чонин оба принимают его, только подчеркивая, насколько они на самом деле отчаялись. Вероятно, это не сработает, но какой вред может быть от попытки?       Сознания Джисона хватает только на несколько мгновений, достаточных, чтобы вытянуть руки и не дать себе сломать нос, когда сила, проходящая через воздух, отшвыривает его, переворачивая через голову.       В ушах звенит. Беспокойные крики. Вибрации пола, взбалтывающие содержимое желудка. Звук Сынмина, которого рвёт на полу. Страх, наполняющий каждую клетку тела Джисона до предела.       Руки, которые останавливают его падение. Руки, с осторожностью опускающие его на землю.       Дом кипит жизнью: гудит фундамент; стены дышат прошлым, настоящим и будущим.       Дни прошлого, настоящего и будущего сливаются в один непоколебимый столп неизменности — Минхо. ***       Джисон просыпается с легкостью, с которой вытаскивает раздутый труп из замерзшей реки.       Боль в его теле пронзает и полностью выводит его из бессознательного состояния, хотя разум умоляет дать ему ещё несколько минут. Чтобы открыть глаза, требуется огромное усилие, поэтому он перестает пытаться.       Вместо этого Джисон сосредотачивается на остальных своих чувствах, отвратительных из-за тяжёлого сна без сновидений. Таких, что оставляют после себя полный рот ваты. Воздух пахнет теплом; радиаторы, которым уже несколько десятков лет, имеют отчетливый запах. Домашний аромат готовящейся еды наполняет его ощущением комфорта. Джисон лежит в своей постели, в его доме тепло, еда готовится, а в глубине первого этажа грохочет хор болтовни.       Джисон, вероятно, мог бы сейчас поднять веки, но он не хочет. Он дома, ему тепло и он очень доволен.       Джисон почти накладывает в штаны и карабкается к телефону, запутывая одеяло вокруг собственных ног и падая лицом в безжалостный пол. Он плохо скрывает ругательство и сквозь прищуренные глаза двигает иконку звонка в нужном направлении, чтобы ответить на него — хотя, оглядываясь назад, он, наверное, должен был просто отказаться от этой проклятой штуки. Знакомый излишне громкий голос лишает Джисона всякого чувства комфорта и расслабления. Хотя — а он никогда бы не признал этого вслух и через миллион лет — крик Минхо сам по себе является утешением.       — Почему Сынмин не ответил на звонок?!       Джисон издаёт хрип, который звучит примерно как «дай мне минутку, почему ты всегда такой громкий», и моргает, полностью открывая глаза.       О, почему он не сделал это раньше? Что за чушь. Шутки в сторону. Сынмин сидит в постели, на лице следы от подушки, волосы торчат в разные стороны, на щеке немного засохшей слюны, а его глаза искривлены в его обычной утренней гримасе. Джисон с радостью просыпался бы с этим зрелищем каждый день до самой смерти.       — Алло?!       Джисон вздрагивает и пытается не выронить свой телефон, пока Сынмин медленно моргает и возвращается в мир живых.       — Ты сломал его телефон, помнишь?       — У тебя всегда есть алиби для него, не так ли? — Джисон только мычит, слишком отвлечённый тем, что смотрит на Сынмина, протягивающего руки. — Серьезно, сколько вы собираетесь спать? Давайшшшшшш… — Джисон отодвигает телефон от уха. Он все еще слышит протяжный крик. Это помехи динамиков.       — Выбрось эту штуку из окна, — говорит Сынмин.       — Не заставляй меня подняться туда и привести тебя сюда самому, Ким Сынмин! — Линия вновь обрывается. Джисон трёт виски. Вся эта охота за привидениями, должно быть, наносит ущерб его телефону.       Сынмин воинственно фыркает «этот старик…» и переворачивается на другой бок, радостно отказываясь от еще одной серии сна.       Линия обрывается. Профиль неопределённого абонента на мгновение мигает на экране, прежде чем тот гаснет. Может быть, Джисон спал слишком долго. Может быть, он все еще в полусне. Не то чтобы было больше времени, чтобы размышлять об этом. Сынмин снова стонет, когда по лестнице поднимается серия медленных и неуклюжих стуков. Неуверенно, но с долей спешки.       Джисону и Сынмину требуется всего несколько странных шагов, чтобы в замешательстве посмотреть друг на друга. Когда ты так долго живешь с другими людьми, ты узнаёшь их по малейшим привычкам и деталям. Джисон может сказать, чью посуду он моет, по следам еды на ней, кто последним пользовался душем, основываясь на том, какие бутылки стоят на полке спереди, кто обнимает его сзади по запаху одежды. И, конечно, звук ходьбы.       В негласном диалоге Сынмин и Джисон оба понятия не имеют о странных шагах, приближающихся к их комнате.       Может, дело в усталости, может, в глупости, а может и в том, и в другом, но ни один из них не боится. В этом месте больше нет большой угрозы.       Дверь распахивается.       Если бы Джисон не знал лучше, он бы подумал, что то, на что он смотрит, было галлюцинацией.       Минхо.       Не просто Минхо, а Минхо.       Весь из плоти и крови. Его лицо порозовело от напряжения, глаза задумчиво темны, розовый язык нервно скользит по губе, когда он борется с ухмылкой, грудь двигается от дыхания. Джисон чувствует, как его лицо искажается во что-то уродливое.       Это переполняет его полностью.       Он идет к Минхо осторожными шагами, как будто тот может укусить. Дрожащая, осторожная рука протягивается, как будто хочет коснуться Минхо, просто чтобы убедиться, что он настоящий. Минхо перекладывает костыль и наклоняется к нему. Момент, конечно же, испорчен Сынмином.       — Ты стал уродливее.       Минхо закатывает глаза и даже не смотрит на Сынмина, а начинает рассказывать Джисону огромный список обыденных вещей. Как будто Джисон сейчас в состоянии запомнить, какую марку соуса для пасты Минхо говорит ему добавить в список покупок. Но он слишком ошеломлён, чтобы что-то делать, кроме как стоять, смотреть и кивать.       — …и Чонин собирается завтра сажать помидоры, и он велел мне намекнуть тебе, чтобы ты и близко не подходил… что этот парень делает? — Минхо вздыхает, как будто это не что иное, как жевательная резинка на его ботинке.       — Эм, я думаю, плачет, — Джисон наблюдает, как реки слёз бесконечно текут из Сынмина.       Минхо морщит нос, как будто испытывает какое-то невероятное отвращение. Он цокает языком и ковыляет прочь, а через несколько секунд возвращается с рулоном туалетной бумаги, которым протирает лицо Сынмина.       — Хватит. Я не хочу, чтобы ты пускал сопли и слёзы на крабовые котлеты, которые я только что испёк.       Сынмин берет пачку и бесцельно промокает глаза. Минхо ведёт себя так, как будто вытирать все эти слёзы, — самое большое неудобство в мире. Джисон никогда не видел Сынмина таким, и это каким-то невероятным образом переполняет его сердце.       Минхо с подозрением косится на него.       — Ты тоже не начинай.       Это доводит его до предела. ***       Было удивительно легко привыкнуть к тому, что Минхо снова стал человеком. Джисон больше не страдает от призрака, выскакивающего из-под пола и пугающего его до чёртиков. Теперь он наслаждается тем, как Минхо подкрадывается к нему бесшумными шагами и пугает его до чёртиков старым добрым методом.       Джисон взмахивает кистью в сторону Минхо и слишком поздно понимает, что только что совершил серьёзную ошибку.       Мир останавливается, когда Минхо вытирает капельки синей краски со щеки и мило улыбается Джисону.       — Я думаю, что вы слишком долго здесь без наблюдателя, как ты думаешь, Сынмин?       Сынмин даже не поднимает глаз. Он сидит на корточках на крыльце, осторожно крася дверной косяк, следя за тем, чтобы ни капли синевы не попали на его белое пальто. На Джисоне какая-то старая одежда, рваная и покрытая краской — ровно то, что Чанбин сказал Джисону. Сынмин откидывает воображаемые волосы с глаз.       — Разве Хёнджин не должен был помочь тебе со стиркой, хён?       Цель Минхо немедленно меняется, и он больше ничего не говорит Джисону, прежде чем поймать взгляд Хёнджина. Тот останавливается как вкопанный, Кками кусает его за ноги, чтобы тот бросил мяч, прежде чем он срывается в бегство. Минхо следует за ним прогулочным темпом и каким-то образом умудряется догнать его прямо за углом.       Джисон не обращает внимания на крики ужаса Хёнджина и кладет кисть на банку с краской. Он потягивается и издаёт громкий стон.       Он голоден.       Он потирает живот и смотрит в сторону кухни. Аромат кисло-сладкой свинины, что готовит Феликс, практически осязаем.       — Если ты устал, можешь пойти отдохнуть. Тебе не нужно было выходить и помогать.       — Я знаю, – Джисон двигает кистью. — Я хотел помочь.       Сынмин напевает что-то приятное.       — Это большой дом.       — Так оно и есть, — соглашается Джисон.       Это вялый день. Ни слишком жарко, ни слишком холодно. В последнее время не происходит ничего особенно захватывающего, и Джисон счастлив за это. На удивление лёгкое существование. Сынмин протягивает ему тряпку, чтобы вытереть руки, как раз в тот момент, когда Джисон собирается убрать волосы с лица.       Это намного проще благодаря Сынмину.       Каким бы непримечательным ни был день, столь же непримечательным является и признание.       Джисон этого не ожидал, но когда слова сорвались с губ Сынмина, стало очевидно, что сейчас всё было так же идеально, как и всегда. Он и Сынмин никогда не были любителями драматических моментов. Простые повседневные радости гораздо особеннее.       – Я рад, что ты переехал сюда.       — Я тоже рад.       Сынмин вытирает пот с ладоней, хотя на его лице нет ничего, кроме улыбки.       — Теперь, когда ты здесь, я не вынесу, если ты уйдешь.       — Я понимаю, о чем ты, — легко отвечает Джисон.       Сынмин удивляет его, обхватив запястье рукой.       — Нет, я не уверен, что ты знаешь. — Это звучит необычайно терпеливо. — Ты первый человек, которому я хочу бесконечно что-то рассказывать. Я могу часами проводить с тобой время, не скучая и не раздражаясь. Ты понимаешь, о чем я говорю?       Джисон может только стоять, как рыба без воды. Часть его знает — я имею в виду, что они почти поцеловались. Это уже было. Внутри него не было сомнений, что он нравится Сынмину. Всегда были более важные дела. Но сейчас….       Теперь самая важная задача Джисона — покрасить дом. Завтра Джисон будет помогать Хёнджину и Минхо в поездке в магазин за продуктами. Послезавтра он будет заниматься стиркой.       Это уже не вопрос жизни или смерти, не так ли?       Джисон улыбается, что-то теплое оседает у него в животе. Теплота лёгкой томной жизни. Он надеется, что она продлится вечность.       — Иногда из-за тебя мне хочется рвать на себе волосы, — говорит Джисон.       Лицо Сынмина превращается во что-то гораздо менее радостное, когда Джисон понимает, что он сказал.       — Это…       — Нет! — Джисон борется со своим собственным языком: — Я имел в виду в хорошем смысле.       — Хорошем смысле?       — Типа… иногда я просто не знаю, что с этим делать. Например, когда ты видишь милую кошку и хочешь её потискать? Я не говорю, что ты как кошка. Ты понимаешь, о чём я? Ой, чувак. Перестань смотреть на меня так! Ты знаешь, что я пытаюсь сказать — ты просто невыносимый! — Джисон в нескольких дюймах от того, чтобы топнуть ногой.       Сынмин просто сидит и улыбается ему, как будто где-то здесь скрыта шутка. Затем он поднимается, готовясь сжать запястье Джисона и прижимается губами к его губам.       Это целомудренно. В этом нет ничего особенного.       Когда Сынмин отстраняется, Джисон смотрит на него так, будто он — все во вселенной.       — Вау, — разумно произносит он.       Джисону нравится, как глаза Сынмина изгибаются в форме полумесяцев, когда он смеётся.       — Ты всегда любил слова.       Джисон слегка хлопает его по груди, но держит руку там.       — Да знаешь что. Я с тобой потом поспорю. Мы можем просто сделать это снова? Пожалуйста? — спрашивает Джисон.       Сынмин смеется и делает это. Ей-Богу, он это делает. Он как следует целует Джисона, и Джисон удовлетворенно вздыхает в рот Сынмина.       Он мог бы умереть счастливым вот так, когда Сынмин размазывает синий отпечаток большого пальца по его щеке, челюсть Джисона начинает слегка болеть, а Сынмин становится более нетерпеливым и скользит языком по зубам Джисона…       — Эй! Чан! Почему Сынмин может есть Джисона, но всякий раз, когда я хочу это сделать, я сразу плохой парень?!       Минхо стучит своим костылем по голени Чанбина, и Чан втаскивает его обратно в дом, извиняясь и закрывая дверь.       — Они думают, что мы их не видим, да? — спрашивает Джисон.       Сынмин мычит, глядя на шесть пар глаз, смотрящих сквозь потёртые шторы, и смеётся.       — Не будем устраивать им шоу. Пока нет.       Немного разочарованный, Джисон продолжает рисовать. Сынмин шлёпает его по заднице, заставляя вздрогнуть. Клан хихикает, и Джисон чувствует, как его собственная клановая метка покалывает от этого. Сынмин успокаивающе потирает пятно ладонью, а затем говорит Джисону, что его рисунок кривой, и ему было бы гораздо лучше сделать всё самостоятельно.       Джисон любезно говорит ему отвалить.       Наконец-то все идёт так, как должно быть.