What the Pawn Shop Gave Me

      Дела шли хорошо.       Внешняя следственная группа одобрила запрос и провела собственное независимое расследование. Процесс был долгим и трудным — расследование идёт уже третью неделю без каких-либо существенных подвижек, по словам местных любопытных, которые используют любую возможность, чтобы подслушать.       Но это было улучшением по сравнению с предыдущим многолетним застоем.       Это хорошо. Дела идут хорошо. Дела идут хорошо.       Джисон повторяет это про себя снова и снова. Если он скажет это достаточное количество раз, то в конце концов поверит в это. Он стоит под дождем глубокой ночью во дворе дома тех самых людей, которые не гнушались убийства, и ждёт, когда Минхо выкинет собственный череп из окна.       — Если ты его уронишь…       — Если я уроню его, ты воспользуешься моим вместо него — да, я понимаю. Пожалуйста, просто брось в меня эту чёртову штуку! — Джисон шёпотом кричит в телефон, который зажимает между ухом и плечом.       Минхо, несмотря на то, что жил и умер до появления смартфонов, по какой-то причине очень любил использовать для проекции голоса именно их.       Видите ли, Минхо пронюхал, что бывшие офицеры, опасаясь, что следственная группа сможет получить разрешение на обыск собственности, обсуждали вопрос об избавлении от черепа Минхо.       Вот как Джисон оказался здесь: сжимая в руках череп Минхо и зажмуривая глаза, молясь и надеясь, что если он просто представит, что это что-то другое, то не почувствовует неровный выступ на макушке. Это просто так себе баскетбол. Вот и всё.       Очевидно, изначально он отказался от безумной экскурсии Минхо, но Минхо ответил неприятным: «Чан купил тебе несколько свитеров, есть ли какая-то особая причина, по которой ты всё ещё носишь вещи Сынмина?» Изогнув бровь, чтобы дать Джисону понять, что он абсолютно точно может и будет читать его мысли и сделает их содержание всеобщим достоянием, как настоящий мудак.       Джисон крадётся к совершенно неприметному месту, где оставил свой велосипед: под единственным работающим уличным фонарем на всей улице. Мотыльки порхают над его головой, только усиливая помехи, исходящие от его телефона, когда Минхо снова переключается между телесностью.       — Ты не можешь его взять? — Он умоляет. Линия на его телефоне обрывается, и он чувствует знакомое дуновение ветра за спиной. Он до сих пор не понял, как избавиться от мурашек по коже, когда тот это делает. Он знает, что Минхо позади него, невидимый и неощутимый.       — И что? Он будет плыть позади тебя, пока ты едешь домой на велосипеде? Не будь таким соплежуем — корзина на твоём велосипеде висит не для красоты.       — Я почти уверен, что корзина предназначена для багетов, яблок, свежих помидоров и так далее. Не черепа.       — Просто не смотри на него.       — Я не могу! Я не могу не пялиться! Как будто мои глаза прикованы к нему.       Минхо вздохнул позади него — от этого по его спине побежали мурашки, как ледяная стружка.       — Я знаю, что мои кости безупречны, но не настолько, чтобы от них нельзя было оторвать глаз. Хорошо, что у тебя нет водительских прав, иначе город был бы в опасности.       Джисон отвечает нерешительным ворчанием и едет домой с черепом, накрытым неприметным пледом, который он стянул с одного из кресел в гостиной. Он относится к черепу Минхо с большим уважением, чем Сынмин относится к нему самому во время своих сумасшедших гонок на велосипеде. Джисон до сих пор, несмотря на то, что ему разрешено вернуться в собственную квартиру, большую часть времени проводит в доме, и Сынмин продолжает возить его на багажнике, если им нужно поехать в город, вызывая у Джисона всевозможные повреждения мозга и позвоночника.       Джисон везёт череп так медленно, что несколько раз почти теряет равновесие на велосипеде, что, как резко указывает Минхо, так же небезопасно, как и скоростное вождение.       Джисон добирается домой только в самый разгар ведьминого часа, и призрак следует за ним, пока он везёт череп, украденный из дома его убийцы, в его собственный дом. Еще один обычный четверг. ***       Дни тянутся медленно; долго и по большей степени без происшествий. В каждом шорохе посреди ночи или приглушенной тишине за обеденным столом при особенно громком свисте ветра в дверных щелях до сих пор чувствуется непрекращающаяся тревога. Они больше не находятся в режиме выживания, но их мозг приучен искать опасность.       Если бы Чан не вёл ночной образ жизни — или, скорее, просто не спал, — Джисон не удивился бы, если бы они установили охранника на ночное дежурство.       Джисон хорошо проводит время. Он почти не скучает по ломбарду, как ни странно. Он помогает по дому, чем может. И его уклонение от генеральной уборки определенно не продлилось долго. Он до сих пор выковыривает известковый налет из-под ногтей, после того, как их с Сынмином затолкали в ванную сильным порывом ветра и сказали, что дверь не откроется, пока санузел не засияет.       Учитывая, что Минхо может чистить вещи, буквально не шевеля и пальцем, призрак, кажется, более чем счастлив сидеть сложа руки и наблюдать. Сынмин отказывался подходить к унитазу — и по какой-то неведомой причине, включающей гипнотическое влияние Сынмина на Джисона, он не мог ему отказать. Иногда Джисон думает о том, чтобы вытащить свой мозг и промыть его с мылом под горячей водой, чтобы избавиться от этой нелепой преданности Сынмину.       Джисон впал в невероятное ощущение лёгкости, которое он почти не чувствовал с тех пор, как переехал из родительского дома. Когда он просыпается, всегда варится кофе и запах еды разносится по сквознякам коридоров. Он натягивает свой халат (украденный с вешалки Сынмина) и готовит завтрак рядом с теми, кто также слоняется вокруг в ранние утренние часы. Вскоре после этого Сынмин следует за ним со свежим дыханием и гнездом на голове, со сварливым лицом и полусонным бормотанием о том, что Джисон украл его одежду. Джисон даст ему халат, а Сынмин развалится в кресле, а по воздуху к нему подплывёт чашка кофе, пар от которой кажется оранжевым в лучах утреннего солнца и заставляет очки Сынмина запотеть.       Когда он готовит обед, он не думает об остатках. Скорее, Джисон наполняет кастрюли и сковородки до максимума и в глубине души радуется, что никто не останется голодным. Вместе они едят и шутят, а иногда еда оказывается на полу. Упавшее тут же исчезает в бездонном желудке Кками.       Когда Джисону скучно, и он присоединяется в гостиной к Чану или Минхо, которые, возможно, играют в какую-нибудь старую карточную игру, правила которой не задерживаются в голове Джисона. Иногда он присоединится к Чанбину или Чонину на их дневных пробежках. Преимущество Чанбина, обладающего ненормальной силой, заключается в лёгкости, с которой он таскает Джисона домой, когда его легкие вываливаются из его задницы. Джисон сидит с Хёнджином за обеденным столом, пока тот возится со своими рисунками. Он помогает Феликсу, когда тот балуется выпечкой, хотя, скорее, по большей степени он путается у него под ногами — но Джисону иногда дают облизать ложку, так что оно того стоит.       Независимо от того, чем занимается Джисон в течение дня, он ложится в свою кровать, а Сынмин, слыша знакомый скрип двери, с улыбкой оглядывается и поворачивается лицом. Джисон выработал неприятную привычку не ложиться спать, разговаривая с Сынмином до раннего утра. Он всегда говорит себе, что вот в этот раз обязательно ляжет рано, но с усталым медовым голосом Сынмина у него нет на это никаких шансов. Есть что-то по-детски захватывающее в разговоре с Сынмином — как будто они пара детей, которые не ложатся спать после отбоя.       Он почти мечтает, чтобы Чанбин и Феликс не поменялись комнатами с Сынмином. Ему понравилось делить постель, и теперь, когда он вошел во вкус, всё его тело краснеет при мысли о том, чтобы повторить это снова.       Течение этих тягучих, домашних дней прерывается только крупицами информации, подслушанной Минхо. Поначалу это было захватывающим, но со временем становилось ясно, что расследование продолжает топтаться на месте. Короткие новости Минхо стали скорее поводом для разочарования, чем для надежды. Ожидание подвижек в деле давило могильной плитой, и Джисон чувствует, как истощаются резервы коллектива.       Хёнджин в какой-то момент возмущённо стонет:       — Почему они не могут просто взять и обыскать этот чёртов дом?       — Им нужно основание для ордера, Джинни, — Чан пытается утешить парня, но в его голосе тоже читается тревога.       — Они могут даже не получить его. — Минхо приносит эту новость, нахмурив брови. Какое-то время дела шли на лад — это была единственная причина, по которой Джисону пришлось помочь украсть череп. — Они говорят о том, чтобы полностью прекратить расследование моего убийства и вместо этого переключиться на коррупцию, препятствование расследованию и превышение полномочий. Они также копали в направлении статьи о незаконном перемещении и допросах несовершеннолетнего, но там тоже не всё так гладко.       Очевидно, это была не та новость, на которую кто-то надеялся. Особенно Чан и сам Минхо.       Чанбин, всегда являющийся моральным авторитетом, перехватывает мрачные переглядывания парочки.       — Мы не сдадимся. Меня не волнует, по каким статьям будет предъявлено обвинение, но они не должны остаться на свободе.       — Мы мало что можем сделать с их решением, Бинни. Времена изменились — мы не можем просто взять правосудие в свои руки. — Глаза Чана вспыхивают чем-то, от чего ноги Джисона прилипают к полу. Как будто он находится под каким-то командованием вампира. Или, может быть, красная вспышка просто чертовски пугает. — Если бы я хотел взять все в свои руки, ты не думаешь, что я бы уже порвал их в клочья? Я более чем способен на это. Никто из вас не попадет в беду. В моей жизни было достаточно полиции.       — Мы не люди — мы можем обойти зако… — Чан взмахом руки заставляет Феликса замолчать.       — Хватит, — говорит Он, и в его взгляде витает мертвецкая усталость. — Пожалуйста, хватит. — Чан замолкает, прикрывая веки, и его плечи сутулятся. В последние дни Джисон редко видит в Чане что-то иное, кроме этого: своего рода призрак лидера клана, которым он должен быть, и он знает, что Чан тоже это знает. Причина ясна, как день.       — Уже поздно, почему ты не спишь? — Обеспокоенно говорит Хёнджин. Он берёт Чана за локоть, и с Чонином с другой стороны они ведут его в его комнату, не слушая никаких возражений, что он порывается сказать.       Сынмин, конечно, рядом с Джисоном. Он притягивает Хана к себе и шепчет.       — Мы сделаем это.       Резко сглотнув, Джисон кивает. Минхо трёт залом между бровями. Вся комната наполнена гудящей энергией. Весь клан выбрал идти против воли своего лидера.       Клановые метки зудят от этих мыслей. Джисон помогал Чонину смешивать мази, чтобы подавить самое худшее, но, судя по всему, без особого результата.       Полночи Сынмин метался из-за дискомфорта в метке, вызванным непослушанием — и это учитывая, что он человек. Джисон осторожно, как будто это было каким-то извращением, спросил Сынмина, может ли он чем-нибудь помочь.       Сынмин заснул под прикосновением тёплой руки Джисона, смягчившей сильнейший зуд и дискомфорт. Это место было горячим на ощупь — но опять же, уши Сынмина светились красным даже в темноте комнаты, так что, возможно, это было не более чем побочным эффектом смущения.       Оба были смущены. В основном потому, что засыпать пришлось под невообразимые звуки из комнаты Феликса и Чанбина, которые придумали собственное лекарство от дискомфорта в метках.       По какой-то причине Сынмин с того самого момента не может оставить Джисона в покое. Не то чтобы он возражал. Он вообще не против. Они чуть не поцеловались, и это больше никогда не обсуждалось — возможностей было предостаточно, но даже при мыслях поднять эту тему охватывала внезапная робость, и дальше ничего не развивалось.       Минхо закрывает дверь за вернувшимися Хёнджином и Чонином.       — Он поел? — Он спрашивает.       — Два пакета. Один с третьей отрицательной и переклеенным ярлыком, — глаза Чонина мерцают. Для той лисьей хитрости, что таится в его сознании, у него слишком честная и открытая улыбка.       — Отлично. Третья отрицательная всегда его вырубает. Хорошая работа. — Минхо ерошит волосы Чонина — его рука проникает прямо в череп, но тот даже не моргает. — У нас осталось немного времени до того, как кровавая кома пройдет. Нам нужно составить точный план действий сейчас. Сейчас или никогда, потому что, держу пари, он не будет пить пакетированную кровь еще лет десять после такого.       Сынмин вздыхает и потирает шею. Честно говоря, Джисон предполагает, что в не столь отдаленном будущем его собственная шея вновь пострадает — может, он и не из клана, но и не чужой человек.       Снова и снова выдвигаются и отвергаются одни и те же наполовину продуманные планы. Как всегда с этими разговорами, скрытыми от лидера клана, они ходят по кругу. Если это расстраивает даже Джисона, он уверен, что остальные чувствуют это в десятки раз сильнее. Однако в порыве отчаяния давно отброшенный план наконец получил пищу для размышлений.       Предложение, как всегда, изначально было отклонено, но Хёнджин настаивал на том, что он может это сделать. Он настаивал на том, что если ему дадут время и практику, то он справится. Когда на лице Хёнджина виднеется решимость — никто ничего не может сделать, чтобы остановить его. Судя по всему, именно так ему удалось убедить остальных позволить ему привести в дом свою собаку-демона — чистое упрямство. Минхо выглядит почти гордым за него. ***       В клане есть одна постоянная тенденция, которую замечает Джисон.       Джисон всегда — каждый чёртов раз, — оказывается подопытным кроликом. Вот почему два дня спустя, когда солнце стоит высоко в небе и подозрительно сильно греет, Джисона используют как мишень для соблазнения Хёнджина, а Феликс и Сынмин стоят на страже.       Джисону жарко под свитером — серьёзно, почему сегодня так тепло?       Хёнджин стоит в нескольких шагах с закрытыми глазами и хмурится.       — Ты должен хорошо подумать о своих намерениях и не позволять своему разуму блуждать, — направляет его Феликс. Брови Хёнджина дергаются.       Джисон стоит, неловко ожидая, что что-то произойдет.       Птицы на деревьях в глубине сада непрерывно щебечут. Их приятная мелодия смутно напоминает Джисону о летних днях — немного неуместная для текущего сезона, но почему-то она не кажется неправильной.       Внезапные теплые дни в промежутке между осенью и зимой были встречены с радостью. Чонин, занятый приготовлением обеда, открыл кухонную дверь, подперев её выцветшим на солнце шезлонгом, и Джисон может слышать ритмичную мелодию его пения, которую несёт ветер. Из кухни на поляну доносится аромат свинины.       — Может, попробуешь представить в голове, что ты хочешь, чтобы Джисон сделал — так предлагал Чонин, верно? — Феликс спрашивает Сынмина, который только пожимает плечами.       — Тогда почему бы тебе просто не поменяться местами с Чонином, Феликс? — говорит Хёнджин с натянутой улыбкой. Джисон и Сынмин переглядываются.       — Чонин не хочет унижения от попытки поцеловать тебя, — говорит Сынмин.       — Я не пытаюсь заставить кого-либо поцеловать меня!       — И тем не менее, перед тобой две жертвы! — В голосе Феликса нет резкости, хотя его уши слегка розовеют. Джисон немного отступает, беспокоясь.       — Ладно, это весело и все такое, но я не хочу случайно поцеловать Хёнджина, без обид. Ты милый и все такое — ну… на самом деле… чем больше я на тебя смотрю… Ты вроде как красивый, понимаешь? Кто-нибудь говорил это? Может быть, красивый — это недостаточно сильное слово. Есть ли что-то получше? Нереальный? Неземной. Недоступный. Даже имей я сейчас словарь, я бы всё равно, наверное, не смог описать твою красоту… — Бессвязную речь Джисона прерывает Сынмин.       Сынмин хватает его за голову и разворачивает к себе лицом, отчаянно пытаясь не рассмеяться. Мозг Джисона возвращается на своё место, и он отрывает руки Сынмина от себя. Не смешно. Сынмин смеётся, и это не смешно. Глупый секси-Хёнджин.       — Очнись, болван! Ты ведь знаешь, что нельзя смотреть ему в глаза. — Голос Сынмина звенит от смеха и чего-то более теплого, чем редкое осеннее солнце. Ветерок слегка ерошит его волосы, обнажая лоб. Джисон снова поворачивается к Хёнджину, от которого в этот момент чувствует меньшую угрозу, чем от Сынмина.       Глупый Сынмин.       Джисону хочется сделать что-нибудь безрассудное и глупое, например, поцеловать его.       Он снова поворачивается к Хёнджину, но ждёт, пока не получит разрешение посмотреть ему в глаза, чтобы возобновить тренировку. ***       На самом деле обучение занимает больше времени, чем они рассчитывали. Проходят дни, прежде чем у Хёнджина получается хоть немного овладеть своим загадочным притяжением. Джисон чуть не целует Хвана невероятное количество раз, но его сдерживают парни, стоящие по обе стороны от него. Он признаётся в любви к Хёнджину ещё большее количество раз — и ни Феликс, ни Сынмин не сдерживают его от этого. Они просто с радостными ухмылками позволяют Джисону выставлять себя дураком.       Мало-помалу Хёнджин понимает, как контролировать свою силу, как манипулировать тем, кто поймает его взгляд, чтобы тот подчинялся его воле. Ничего особенно гнусного он, конечно, не пробовал. Простые вещи: спрашивать у Джисона его возраст или полное имя, убеждать его развязать шнурки на ботинках или снять очки с Сынмина. Ничего плохого.       Пока Хёнджин с пляшущими в глазах чертями не решил взять на себя роль антагониста. Джисон почувствовал, как страх поднимается в его животе, прежде чем ощутить уже привычое чувство спутанного сознания и гиперфиксации на божественно-красивом лице. Он даже не успел разорвать контакт со взглядом Хёнджина, а потом было слишком поздно. Ублюдок уже тенью прокрался в его мозг, опутывая его своими щупальцами.       Тепло его руки на плече Джисона просачивается под кожу, сквозь мышцы и кости, и ядом разносится по венам.       — Скажи мне, Джисон, — голос Хёнджина заставляет его тело гореть. В этот момент подбородок вздергивается вверх, глаза замирают на мастерски вылепленном профиле Хёнджина: Джисон умрёт за него, если тот попросит. — Ты отлично влился в нашу компанию.       Во рту Джисона пересыхает. Мысль об этом… Хёнджин, наслаждающийся его присутствием, заставляет его внутренности перевернуться. Сердце сумасшедшим ритмом стучит в ушах.       — Но… ты проводишь больше всего времени с Сынмином, верно? — Джисон тупо кивает, не в силах выдавить ни слова. Из глаз Хёнджина на него смотрят звёзды, целые галактики, из которых наверняка было вылеплено это божество…       Если бы Джисон не был так сфокусирован на восхищённом разглядывании черт лица Хёнджина, возможно, он бы заметил, что на лице Сынмина появилось выражение плохо скрываемого смущения, граничащего со страхом.       Взгляд Хёнджина тянет его дальше. Он мог бы снять обувь и нырнуть прямо в воду, если бы Феликс не удерживал его на месте за плечи. Эти проклятые глаза чудесно мерцают.              — Сынмин — один из твоих лучших друзей, верно?       — Да. Мне грустно от этого.       — Грустно? Почему тебя это огорчает, Джисон? — Слова Хёнджина, лицо Хёнджина, рука Хёнджина — единственное, что сейчас существует для Джисона. Мир мог бы рухнуть, и это осталось бы незамеченным им. Единственное, что у него на уме: Хёнджин Хёнджин Хёнджин. Он отвечает честно. Его мозг плавает где-то за пределами его головы, опутанный сетями. Слова выходят из него, словно Хёнджин вытягивает их сам.       — Потому что Сынмин для меня больше, чем друг. Это тебя огорчает? Должен ли я быть твоим полностью? Я… я могу избавиться от чувств, если ты хочешь, чтобы я…       — Это было неуместно, Хёнджин. — Руки Сынмина закрывают глаза и рот Джисона, эффективно вырывая его из калейдоскопического бассейна, в котором он плавал, где-то между реальностью и безжалостной привлекательностью Хёнджина. Он стоит там, слепой и бесполезный, мокрый от смущения.       Сынмин не лучше. Его щеки раскраснелись, но, в отличие от Джисона, он удерживает тщательно вылепленную хмурую маску, которая красиво сидит на его лице, несмотря на её непривычность. Феликс успокаивающе похлопывает Сынмина по спине, пытаясь вызвать улыбку на его лице. Джисон не понимает, что он находит таким забавным, учитывая, что обычно парень краснеет от одного упоминания о Чанбине.       — Я просто тренировался, — невинно говорит Хёнджин, надувая губы. Сынмин не придумывает ничего лучше, чем щёлкнуть его по лбу.       — Что ж, можешь потренироваться на смертном одре.       Хёнджин высовывает язык. Сынмин пытается схватить его, но вмешивается Джисон. Последнее, что ему сейчас нужно, — это драка. В глубине души он знает, что Сынмин не может причинить реального вреда — он даже не убивает пауков в их комнате, предпочитая ловить их и выбрасывать в окно — но Хёнджин раздует из этого театр, а Джисону сейчас действительно не до этого.       — Я думаю, что он готов. Верно? Очевидно, всё работает. — Джисон нервно заламывает пальцы, проглатывая окончания слов, и Феликсу требуется мгновение, чтобы понять, что он сказал, прежде чем ответить.       — О! Ага. Думаю, мы подготовились, как могли. Нет никакого способа узнать, будет ли офицер таким же слабаком, как ты…       — Эй!       — Но нет смысла практиковаться на ком-то из нас. И Сынмин в значительной степени невосприимчив к нему, за столько-то лет. Я думаю, что мы исчерпали все пути к совершенству, и теперь нам просто нужно… ну… эм… — Феликс замолкает, не обращая внимания на горячую проповедь Джисона в защиту его сильного и выносливого характера.       — Бросить Хёнджина на самое дно и надеяться, что он всё не испортит? Это надёжный план. — Под дьявольским взглядом Сынмина Хёнджин отползает прочь, прячась за Феликсом, который, похоже, ничуть не обеспокоен происходящим. Его лицо расплывается в приятной улыбке, и он одобрительно хлопает в ладоши.       — Да, точно. Не волнуйся, я думаю, с Хёнджином все будет в порядке, не так ли? ***       Требуется три чашки успокаивающего волшебного чая и тщательно порезанный апельсин, чтобы успокоить внезапный приступ нервозности Хёнджина. Сынмин стирает сок, испачкавший нож, тряпкой, которую Чонин оставил на крыльце. Он использует её для какой-то странной техники полива растений, суть которого даже после путанных объяснений так и осталась для Джисона загадкой.       — Слушай, ты будешь в порядке, серьёзно. Джисон будет с тобой все время, — заверяет Феликс. Хёнджин сидит спиной между его ног, опираясь лопатками на крыльцо, в то время как Феликс со своего места легко заплетает его волосы в аккуратные косички. — Чего-то не хватает, верно? - Он внимательно рассматривает волосы Хёнджина. Джисон не знает, что это значит.       — Но что, если все пойдет совсем не так. Что, если он попытается убить меня или… или Джисона!       Джисон срывает ромашку с лужайки и передает её Феликсу. Он не знает, почему он это делает.       — О, отлично. Спасибо. А теперь, Хёнджин, оставайся на месте, – он продевает ромашку в косу и подает сигнал, чтобы Хан подал следующую. — Всё будет не так плохо, хорошо?       — Они могут быть тупыми, но они не настолько идиоты, чтобы напасть на кого-то средь бела дня, когда на них и без того открыто дело. — Сынмин гладит ногу Хёнджина. Тот, судя по складке между бровей, совсем не успокаивается от их слов.       Джисон вздыхает и смотрит на него — ну, точнее на нежную родинку под глазом — это самое близкое безопасное место.       — Ты сделаешь то же самое, что сделал со мной. Точно так же. В магазине тебя будет окружать магия, хорошо? Это будет похоже на дом. Ты будешь в своей стихии. Я буду там, Минхо, вероятно, тоже будет где-то бродить — хотя вот эта вот часть на самом деле не обнадеживает, не так ли?       — Я никогда не бываю в своей стихии. — Настроение Хёнджина внезапно портится. Это похоже на то, как если бы фрукты заплесневели прямо на глазах за несколько секунд. Запах смены настроения ощутим. Джисон немного беспомощно задаётся вопросом, что же он сказал не так, когда через несколько минут Хёнджин внезапно встаёт и, не говоря ни слова, возвращается в дом.       Одна из ромашек слетает с его волос. Сынмин наклоняется посреди неловкой тишины и поднимает цветок. Он крутит стебель между большим и указательным пальцами. Лепестки перекрывают лучи закатного солнца, и фигурная тень падает на его лицо. Он выглядит красиво. Похож на какую-нибудь картину или фотографию, ради которой люди часами стоят в очереди. Но он прямо здесь, перед Джисоном.       Джисон фактически признался ему, и, ну, разве это не чертовски унизительно?       Сынмин дарит Джисону маргаритку. Такое ощущение, что это должно что-то значить.       — Мы должны поговорить с ним? — спрашивает Сынмин Феликса. Он не упоминает о подарке Джисону.       Джисон считает лепестки.       — Наверное, будет лучше, если Чонин найдёт его. Ты же знаешь, что он чувствует, — без осуждения говорит Феликс, выглядя немного грустным оттого, что не может предложить помощь.       Джисон кидает взгляд через плечо, как будто может увидеть Чонина, стоящего у плиты, но, увы, младший ушёл, оставив на ней дымящуюся кастрюлю с тушёным мясом.       — Они близки? — Он не замечал, чтобы Чонин и Хёнджин взаимодействовали друг с другом заметно больше, чем с кем-либо еще, так что это звучит немного неожиданно.       Феликс смотрит на него с лёгким удивлением.       — Ты не знаешь? Я думал, Сынмин рассказал тебе.       — Я что, похож на гида?       — Возможно, на не самого приятного, — смеется Феликс, уклоняясь от вялого тычка в плечо. — На самом деле Чонин и Хёнджин пришли сюда вместе.       — Я помню, как Минхо-хён сказал что-то о прошлом Чонина… и он выглядел немного… ну, как будто это было плохое воспоминание или что-то в этом роде.       Брови Феликса нахмурены, но Сынмин отвечает на назревающий вопрос, прежде чем он успевает сорваться с его губ.       — Он уже извинился.       — О, хорошо. Бесчувственность не характерна для Минхо, должно быть, после этого он чувствовал себя плохо. В любом случае, это не особо интересная история, но и не секрет. Так что, я думаю, было бы разумно, если бы ты знал, верно? Иногда эти двое могут быть немного чувствительны к некоторым вещам, и трудно понять, почему, если не знать их предысторию, я думаю.       — Просто расскажи уже, — настаивает Сынмин.       — Верно-верно. Итак, Чонин принадлежал к маленькому шабашу в деревне на юге. Он был самым молодым членом, первым и единственным ребёнком, и старшие ведьмы много нянчились с ним. Я знаю, что иногда мы тоже его нянчим, трудно не делать этого, но его шабаш считал Чонина ребёнком до такой степени, что намеренно проигнорировали его развитие. Когда он достиг половой зрелости и его магия начала активно развиваться, они отказались позволить ему тренироваться или учить её использовать.       — И что? Это… больно не использовать её или что-то в этом роде? Чувак, я не знаю, перестань надо мной смеяться. — Джисон толкает Сынмина локтем. Сынмин извиняется, плохо скрывая веселье.       — Нет, ничего подобного. На самом деле, по человеческому миру тоже ходит множество людей с неразвитыми силами! Твоя тётя, если бы она тренировалась дольше, вероятно, смогла бы полностью использовать свою магию и стать полноценной ведьмой.       — Погоди, что? Тётя была ведьмой?!       Сынмин щиплет Джисона за рёбра.       — Хватит перебивать! Она не была ведьмой, Феликс буквально только что сказал это. Она могла бы быть ею, если бы у неё была возможность больше практиковать свою магию.       — Полуведьма, скорее всего. И то, мы узнали это случайно несколько лет назад.       — Так что маловероятно, что у тебя есть волшебная кровь, если тебе интересно. Даже если бы ты попытался тренироваться, сила была бы слишком слабой, чтобы хватило хоть на что-то, — пожимает плечами Феликс. — В любом случае, в подростковом возрасте Чонин обычно был предоставлен самому себе. У него была привычка бродить по лесу, и однажды он забрёл дальше, чем обычно. Он наткнулся на поляну и не заметив, случайно попал в ведьмино кольцо.       — Разве это не плохо?       — Ага. Я думаю, что Чонин чуть не наложил в штаны. Но, думаю, это было хорошо для него: его шабаш на самом деле был не особо приятной компанией. Они очень много занимались тёмной магией. Так что, естественно, другие сверхъестественные группы в этом районе знали об их дурной репутации и, как правило, держались в стороне. Кольцо принадлежало Хёнджину — если бы это был кто-то другой, возможно, он бы поймал проклятие, но Хёнджин слишком боялся клана Чонина, чтобы что-то сделать.       Так что они оказались в странном тупике. Технически Чонин должен был быть проклят, потому что разорвал круг, но Хёнджин не хотел этого делать. Чонин вернулся на следующий день с растениями, камнями и грибами из собственного сада, чтобы попытаться его восстановить. Хёнджин нашел это очень милым и как бы… сделал Чонина своим другом, особо его не спрашивая.       Это сработало. Чонин и Хёнджин проводили много времени вместе, но шабаш начал что-то подозревать. Каким-то образом они узнали, что Чонин подружился с фейри, и были этим недовольны. Они угрожали полностью сжечь волшебный круг, угрожали проклясть или даже убить самого Хёнджина. Чонин пытался убедить их, что Хёнджин безопасен — потому что, как оказалось, у того с детства какие-то проблемы с собственными силами, из-за которых не слишком хорошо мог их контролировать и вообще старался избегать использования.       Им пришлось уйти. Его шабаш угрожал Хёнджину, и ему больше некуда было податься. Они были очень близки. Они все еще есть, но я думаю, что это менее очевидно, чем есть на самом деле. Они бродили всего несколько дней, когда Чан нашёл их и приютил.       Джисон кивает и внимательно слушает пересказ истории, и ему немного больно это слышать.       — Значит, шабаш Чонина решил, что Хёнджин доставляет неприятности, потому что он фейри? Почему они так быстро выносят приговор?       — Виды обычно не смешиваются, Джисонни, — любезно говорит Сынмин. Он должен постоянно напоминать Джисону об этом факте, потому что этот разношёрстный клан существует так мирно и гладко, компенсируя слабости друг друга, что Джисону кажется странной идея о том, что может быть по-другому. От этого прозвища у Джисона бегут мурашки по коже. Он едва ли мог смотреть на Сынмина после своего признания — и хуже всего то, что он даже не может соврать и сказать, что не имел этого в виду. Это смущает, но… но не похоже, что это приносит ему какой-то дискомфорт. Во всяком случае, он выглядит таким же смущённым и взволнованным, как и Джисон.       Сынмин перестает мучать шнурки на толстовке под взглядом Джисона.       — Повезло, что они нашли вас так быстро, — говорит Джисон. Затем он тщательно думает об участниках и приходит к печальному осознанию. — Эй… у кого-нибудь здесь есть не трагичная предыстория?       Ни Феликс, ни Сынмин не могут дать Джисону вдохновляющего ответа, поэтому они просто молчат. Понятно. Теперь Джисон знает их достаточно хорошо, чтобы считывать тишину так же ясно, как слова. ***       План достаточно прост. Джисон вешает на окно табличку «50% СКИДКИ РАСПРОДАЖА ПЕРЕД ЗАКРЫТИЕМ». Люди подумают, что он съезжает —слишком мал, чтобы вести бизнес, слишком столичный ребёнок, чтобы смириться с жизнью в маленьком душном городке. Офицеры же, с другой стороны, думают сразу о двух разных вещах:       Джисон сворачивает деятельность, как только ситуация начинает накаляться. Это означает, что Джисон не может не знать хотя бы часть того, что происходит в городе. Учитывая их прежние подозрения, вполне вероятно, что они поставят Джисона прямо в центр происходящего. Наверное, даже подумают, что он частично виноват в этом.       Если это распродажа перед закрытием, то значит, что должен быть продан максимум ассортимента — так что у них есть прекрасная возможность купить себе… инструменты по сниженной цене, не говоря уже о получении доступа к товарам, которые, вероятно, были скрыты до сих пор.       Словно заманивать муравьёв на сахар.       Чтобы заставить Хёнджина изобразить обаятельную улыбку и шагнуть в двери магазина, требуется много уговоров. Он не так очарован идеей, как ожидал Джисон, но это понятно, учитывая вес обязанностей на его плечах.       Именно в этот момент, с Хёнджином, играющим роль продавца, который легко улыбается и невольно побуждает людей платить больше, Джисон заново осознаёт истинную важность каждого из звеньев, из которых скован клан. Без Хёнджина не было бы плана. Во всем этом расследовании не было этапа, на котором каждый человек не играл бы свою роль.       Внезапно у Джисона возникает огромное желание подойти к Хёнджину и крепко его обнять. Конечно, он не делает этого, потому что это выглядело бы очень странно.       Магазин загружен не сильнее, чем в обычные дни, несмотря на распродажу. Иногда забредают покупатели, просто приобретающие то, что нужно, не спрашивая о причине закрытия. Приятно осознавать, что даже в таких маленьких городках, как этот, клиентам все равно наплевать на жизнь Джисона. Это обнадёживает.       Хёнджин возится с какими-то статуэтками, передвигая их и вытирая пыль с полок под ними, чтобы занять руки.       — Знаешь, ты мог бы прибраться перед открытием. Там так много пыли.       — Тогда за что я плачу тебе? — Джисон усмехается.       Хёнджин кидает розовую тряпку в сторону Джисона. Джисон чихает. Глупая пыль.       — Ты мне не платишь! Я делаю тебе одолжение!       — Технически, это я сделал вам одолжение, подав идею о привлечении группы внешнего расследования.       Хёнджин передразнивает его высоким гнусавым голосом. Джисон отвечает как взрослый состоявшийся человек с высшим образованием, квартирой и собственным бизнесом. Он бросает ему в лицо пригоршню сухих цветов.       Хёнджин ворчит, сидя на корточках и собирая с пола разбросанные лепестки, когда входит офицер.       В одно мгновение из комнаты словно высасывают воздух. И как и положено вакууму, всё содержимое помещения стягивается по мере того, как исчезает воздух. Джисон может быть за прилавком, но ощущение такое, будто он стоит нос к носу с офицером.       Его лицо больше не кажется Джисону уродливым или неприятным. Оно прочерчено злом. Оно несёт в себе то, что находится за пределами человеческого понимания. Хуже, чем лицо зла, может быть только то, что оно ищет его.       Джисон рад разделяющему их прилавку.       — Закрываетесь? Так скоро после открытия? — Голос серьёзный и опасный, но однозначно измотанный. Под его глазами, в которые Джисон с трудом может смотреть, лежат тяжелые мешки. Сквозь клаустрофобный дискомфорт просвечивает болезненное чувство радости.       — Да. Я решил, что эта среда не для меня. Ну, знаете, сеульский ребёнок и всё такое, — Джисон улыбается так мило, как только может. Он знает, что хорошо справляется со своей мимикой — он знает это, потому что Хёнджин посылает ему большой палец вверх.       Это слабо помогает подавить страх.       Мужчина косится на Джисона. Он осматривает его с ног до головы, как будто одним только взглядом он может вытащить всю правду о нём.       — Ты не делаешь себе одолжений, тусуясь не с той компанией, малыш.       — Как скажете. Спасибо за беспокойство, но я думаю, что смогу самостоятельно отличить хорошую компанию от плохой.       Офицер имеет наглость фыркнуть. Его взгляд скользит к маленькому кинжалу на витрине. Хёнджин проверил, и это оказалось ничем иным, как открывалкой для писем, но вид любого оружия в этих руках нервирует. Он прижимает лезвие к большому пальцу и надавливает. Из прокола выступает капля крови, но офицер продолжает давить. Лезвие вонзается все глубже и глубже, оставляя порез толщиной с волос. По декоративной ручке открывашки на деревянный прилавок стекает ровная красная капля. Избавиться от пятна будет чертовски трудно.       — Кто твой друг? — Спрашивает офицер. Он смотрит через плечо Джисона. Искаженное отражение Хёнджина с любопытством вглядывается в хорошо начищенную вазу.       — Хёнджин — мой помощник. Я ожидал, что на распродаже будет много народа.       Офицер осматривает пустой магазин.       — Полагаю, не всегда мы получаем то, чего хотим, не так ли?       — Думаю, нет, — сквозь зубы отвечает Джисон, все еще улыбаясь.       Тишина в комнате сгущается. Чувствительный к таким вещам, Хёнджин тяжело сглатывает, пытаясь вытолкнуть ком из горла. Джисон воспринимает это как знак двигаться дальше. Он кивает Хёнджину.       Давай поиграем, уёбок.       — Есть ли что-то конкретное, что вы ищете? Мне нужно избавиться от кучи дерьма, прежде чем я съеду. Честно говоря, я и половины этого не видел раньше. Всё это пылилось в кладовке. Странно, да? В любом случае, Хёнджин знает об этом больше, чем я, так как он всё распаковывал. Меня слишком разморило от тёплой погоды и в кои-то веки вылезшего солнца, — Джисон делает неопределённый жест запястьем и падает обратно на стул, слишком легко вживаясь в роль ленивого городского парня.       Офицер закатывает глаза и кривится от отвращения, когда Джисон достаёт телефон, чтобы начать играть в гонки. Громкие звенящие звуки, когда Джисон собирает свои монеты, раздражают. К счастью, уже проверено: звук из игры никак не мешает записи.       Джисон старается не закрывать динамик пальцем и как можно меньше двигается, чтобы звук был чётким.       Хёнджин искренне улыбается офицеру. Быстрый взгляд на Джисона, и с него словно смываются все затянувшиеся опасения. Хёнджин способнее и умнее, чем он думает. Они в лучших руках. ***       — Итак, что вас интересует? О… — глаза Хёнджина расширяются, когда его внимание привлекает окровавленный палец. — Позвольте мне принести что-нибудь…       — Нет. Я в порядке.       — Нет, сэр, — Хёнджин вытаскивает из кармана платок и смотрит ему в глаза с расчётливой улыбкой, — я настаиваю.       Хёнджин чувствует, как вены пульсируют от энергии, а на кончиках пальцев плящет электричество. Словно сам воздух заражён его магией, и он ощущает вкус сахара на языке. Человек перед ним легко падает в сети его магии — словно горячий нож сквозь масло, Хёнджин беспрепятственно сносит барьеры чужого сознания, не ощущая никакого сопротивления.       Он оборачивает платком кровоточащую рану, стараясь при этом сохранять зрительный контакт. Всем своим сердцем он думает о человеке, который излил ему свои кишки: рассказал ему все тайны, которые он когда-либо скрывал, вывернул каждый клочок своего грязного белья.       — Так нормально? — спрашивает Хёнджин, добавляя немного давления. Ему хочется начисто вырвать палец, но он успокаивается, чтобы не превратить сладкий запах магии в кислый.       — Да. Спасибо. У тебя нежные прикосновения. — Голос у него глухой, пустой и глупый.       — Нет проблем, сэр. С чем я могу вам помочь? Здесь такая огромная коллекция, я уверен, что мы сможем найти что-то полезное для вас.              — Меня интересуют любые зачарованные предметы, которые у вас есть.       — Да? Какие чары? — Хёнджин не слишком хорошо знаком с этой стороной магии — всё-таки, чары больше по части ведьм, но он знает теорию, он знает достаточно, чтобы увидеть красный флаг за милю. И сейчас он прямо перед ним.       — Чёрные магические чары — так они это называют. Старинные гравировки и прочее.       Сияя, как ребенок в магазине сладостей, с покалыванием от нарастающего в венах яда, Хёнджин напирает. Он толкает офицера чуть дальше.       — Знаю-знаю. Мне бы помогло, если бы вы уточнили, есть ли что-то конкретное, для чего вы хотите это использовать?       Усилие, которое требуется Джисону, чтобы не выронить из нервных заледеневших пальцев телефон, просто невероятно. Самому Хёнджину приходится перевести дух, чтобы не выдать своих чувств или, что ещё хуже, не разорвать зрительный контакт.       — Мне нужно избавиться от клыкастого.       — Избавиться? Типа усыпить собаку? — Хёнджин справляется с этим с улыбкой на лице. — Убить?       — Да.       Этот человек представляет собой воплощение зла. Его присутствие в городе, в их жизни было настолько огромным, что не оставляло места для дыхания. Как сдавливающее горло во время приступа астмы, присутствие офицера с годами становилось все теснее и теснее, и вот… вот он здесь. Он ест из их ладоней, как неуклюжий олух. И его ведут прямо к обрыву.       Достаточно малейшего отвлечения, чтобы разорвать зрительный контакт, и всё было бы кончено. Но они рядом.       Всего один шаг к финишу.       — Ты уже убивал? — спрашивает Хёнджин. Его голос даже не вздрагивает.       — Да.       — Ты убил Ли Минхо? Парень, который пропал много лет назад?       — Да.       Они срывают ленту победителя на финише.       Толпа аплодирует им в уши.       Это их победа.       Наконец-то, после бесчисленных лет всеобщей ненависти, жизни на дне, без малейшей надежды на справедливость, Бан-Клан одерживает победу.