Black is my happy color

      Феликс и Джисон дружили с детства. Столкнувшись лицом к лицу с судьбой изгоев, ежедневно переживающих гнусные нападки своих сверстников в юношестве, они стали единственной поддержкой друг друга. Приятели были не похожи абсолютно во всем: в образе жизни, в предпочтениях, в способах развеять скуку. Они были двумя противоположностями, но все же нашли схожесть в главном – в желании жить. На фоне этой простой истины их фундаментальные различия казались не важнее назойливой мухи, вытаптывающей следы на коже ранним утром и мешающей спать: все чесалось и зудело, иногда даже раздражало, но все еще было терпимо.       Феликс – самое настоящее солнце. Ослепительно яркий, пьяняще теплый и неумолимо упрямый. Как полоса света, пробивающаяся сквозь низко посаженные тучи затянувшейся бури, Феликс вырисовывался надеждой на светлое будущее. А его лучезарная улыбка, без преувеличения, способна жечь миры. Парень словно вышел из сказки и, соответствуя складывающемуся в головах людей образу, был мечтателем. Он любил собирать красивые легенды, отпечатывать их в свечении глаз и хранить в самом надежном месте – своем сердце. И хотя веснушчатый всегда говорил, что ему просто нравится читать, в глубине души он надеялся, что хотя бы часть из собранных им рассказов могла существовать по-настоящему.       Вопреки приятелю, Джисон был той самой бурей. Всегда внезапный, непомерно гордый и абсолютно непредсказуемый. Он как победная раскладка шахматной игры, разрушал все на своем пути непреодолимым желанием защитить то, что дорого. Доставшиеся в наследство неукротимый нрав и переменчивая натура были в равной степени проклятием и благом, представляя Джисона ветром перемен. Он быстро учился всему, чему его пытались обучить, и даже лишком учил что-то сам, но его метания между сферами интереса привели лишь к неопределенности. Жадный до знаний Хан не мог совладать с собой и остановиться на чем-то одном, распаляясь на все сразу. А еще он был хорошим другом. Пусть и кривился каждый раз, стоило Феликсу заинтересоваться новой легендой, мимикой напоминая, что детство давно прошло и пора бы стать серьезнее, Хан все равно тайком подкидывал под руки младшему потрепанные книги сказок, которые попадались ему самому.       Неодинаковые и своеобразные, они были как две стороны одной медали, но эти четко очерченные границы размывались каждый раз, стоило им встать рука об руку на вымощенной камнем дороге под названием жизнь.

✘✘✘

День Джисона начинался задолго до рассвета и заканчивался после полуночи. Он жил вдвоем с овдовевшей сестрой его матери в разваливающейся на глазах лачуге на окраине города, со всех сторон окруженного густым лесом. Деревья, с которыми соседствовал Хан, были завидными обладателями широких стволов, стремящихся высоко в небо за нависшие тучи, и мощной корневой системой, пробившей даже деревянный пол его дома и растянувшейся по прогнившим половицам замысловатыми переплетениями с мебелью.       Он вставал затемно, чтобы успеть принести дрова, нагреть воду и ополоснуться от осевшей на коже пыли и въевшегося в черные волосы запаха сырости, в которой жил. Затем снять вещи с натянутых на заросшем дворе веревок и, выбрав менее изношенные, накинуть на себя, а остальные сложить в шкаф с давно отвалившейся дверцей. Приготовить завтрак на двоих, оставив чужую порцию на подносе под дверью, и, наконец, схватив тканую сумку, выйти на встречу с Феликсом, чтобы вместе дойти до книжной лавки и подготовиться к открытию.       По крайней мере, таков его обычный распорядок дня, но в этот раз Джисон проспал. Стоило ему лениво открыть глаза и увидеть за раздвигаемыми ветром шторами залитый солнечным светом двор, и сонную негу в долю секунды снесло смерчем закрутившихся в голове мыслей, каждая из которых заканчивалась панической “Феликс!”. Он подскочил в кровати, но, запутавшись в одеяле, с громким вскриком рухнул на пол. Секунду спустя, Хан попытался встать, но, не справившись с заигравшейся в ногах тканью, коварно ластящейся к его ступням, упал снова, на этот раз лицом.       Сокрушенный вздох сорвался с прижатых к потрескавшемуся дереву губ. Если бы он знал, что его первые и единственные отношения будут развиваться исключительно с половой доской, он накинул бы себе петлю на шею с привязанным к ней грузом еще в прошлом году и прыгнул бы с ней в озеро неподалеку. Одной историей об утопленниках больше, одной меньше – какая разница? Парень вряд ли стал бы любимой легендой своего солнечного друга, но как минимум поселился бы среди остальных. Где-нибудь на самой дальней пыльной полке.       Джисон вздохнул снова и перекатился на спину, вперив взгляд в кривой потолок. Так, ладно. Ничего страшного не произошло. Он ведь просто проспал. Феликс наверняка не стал ждать своего тупоголового напарника больше положенного и пошел в одиночку, чтобы навести порядок на книжных полках самостоятельно. И если он сейчас спокойно поднимется, неспешно соберется и выйдет, то, возможно – возможно – успеет встать за прилавок к открытию.       Так Хан и поступает. Он медленно выпутывает ноги из одеяла, поднимается с пола и сгребает со стола бережно отреставрированные им книги в свой мешок. Туда же летит и подсохшая за ночь булочка, лежавшая на съехавшей стопке рукописных листов. На другой завтрак все равно времени нет.       Джисон быстро надевает свободные темно-серые штаны с несимметричной вышивкой какого-то орнамента у щиколоток, изумрудную рубашку, достающую ему до середины бедра, и такого же цвета плащ, оставленный на спинке стула прошлой ночью. Туго затянув кожаный ремешок, вшитый в плотную ткань на поясе, он перекидывает ручку сумки через голову и, бросив взгляд цепких глаз на запертую дверь тетки и пустой поднос рядом, выходит из дома, оставляя сожаления за гордым размахом плеч. Сама как-нибудь разберется, а он – опаздывает.       Добравшись до места встречи в рекордные сроки, Хан, упершись руками в полусогнутые колени и пытаясь отдышаться, внимательно осмотрелся. Ворочая головой из стороны в сторону, верно была на шарнире, он только убедился в своей правоте, когда понял, что рядом с косо вбитым в землю знаком “Ёнгма”, никого не было. Феликс действительно не стал его дожидаться и пошел один, значит, можно было не спешить.       Остаток пути он преодолел обычным шагом, глубоко вдыхая запах хвои у окраины, но практически задерживая дыхание в чертах города. Здесь свежий дух леса почти полностью перебивался тошнотворной вонью людских тел, скота и выгребных ям, от едкости которой слезились глаза и кружилась голова. Стараясь держаться как можно дальше от мест скопления людей, Джисон накинул широкий капюшон, закрывающий половину лица. Косые взгляды и плевки проходящих мимо зевак под ноги брюнету были частью его жизни, но все равно продолжали задевать. Как и брошенные в спину оскорбления наподобие “сукин сын” и “дьявольское отродье”, на которые острые языки жителей Ёнгмы были богаты.       Стараясь игнорировать злые слова, Хан дошел до нужного здания, выложенного из рыжего камня. Лавка была небольшой и обветшалой, в болотно-зеленых заплесневелых пятнах, сконцентрированных под бордовой деревянной крышей и разрастающихся вниз абстрактным рисунком по всей площади потрескавшейся стены. Кое-где облупившаяся краска шмотка́ми свисала с камня, цепляясь рваными краями из последних сил, а крыша, протекающая под каждым ливнем, едва держалась, чтобы не обвалиться.       Джисону оставалось сделать всего несколько шагов, подняться по короткой лестнице и зайти в раскачивающуюся дверь, но тихий, скрипучий смех, звучавший откуда-то неподалеку, заставил его остановиться. В любой другой ситуации Хан не стал бы придавать этому особого значения, но он был уверен, что человек, которому принадлежит этот смех, ему хорошо знаком. И делать ему здесь нечего.       Стало как-то не по себе. Тревога липкой от холодного пота ладонью спустилась по спине, отсчитывая позвонки. Связка перебивающих друг друга мыслей вихрем закрутились в черепной коробке, одна хуже другой. И все потому, что в прошлый раз, когда он слышал этот смех, им с Феликсом пришлось заклеивать выбитое окно газетами. А до этого собирать дюжину недешевых книг из растянувшейся через дорогу от книжной лавки лужи, а затем бережно просушивать каждый лист, не позволяя чернилам растечься в нечитаемое серое пятно.       Звук повторился, и Джисон вздрогнул, сбрасывая оцепенение. Ухватившись взглядом за обломок брошенной у стены доски, изрешетенной проржавевшими гвоздями, он поднял ее с земли и двинулся в сторону голоса, надеясь отпугнуть обидчика. Обойдя здание по периметру и завернув за угол, парень замер, опасаясь выросших перед глазами спин не одного, а сразу нескольких человек.       В самом центре, прижимаясь спиной к деревянной ограде, проглядывала светлая макушка Феликса, окруженная со всех сторон толпой отморозков. Единственная и неповторимая.       – Ну и где твой защитник теперь, золушка? В тыкву превратился? – осклабился заводила, надменно выпячивая заросший подбородок.       Парень огромными глазами уставился в истоптанную подошвой почву. Ли боялся лишний раз поднять головы, чтобы не спровоцировать толпу, но стоило упомянуть Джисона, он тут же вскинул голову, боязливо оглядывая присутствующих.       – Это тот, что чумной? – словно забыв про Феликса, спросил один из задир.       – Он, – кивнул кто-то из собравшихся, подтверждая. – Я слышал, его родители вздернулись в прошлом году. Не выдержали позора, что их сын выглядит как баба.       Публика, на которую работал обидчик, заржала в унисон. Они подбадривали и поддакивали подстрекателю, только сильнее пугая зажатого между ними блондина.       – Слышь, златовласка, – хмыкнул все тот же подбородок. – Держу пари, что и твои скоро того.       Он опрокинул голову набок и поднял руку над телом, будто удерживая в руках невидимую глазу веревку. Вывалил язык и закатил глаза, очень наглядно продемонстрировав акт повешения.       Джисон вскипел. Из угла, за которым он прятался, силясь придумать, как спасти друга, было слышно не все, но даже тех крупиц хватило, чтобы обуявшая парня злость вспыхнула лесным пожаром, перебивая страх.       – Ну так что, – насмешливо протянул парень, ближе всего стоящий к Феликсу. – Где этот ущербный?       Очередное оскорбление стало точкой невозврата, срывая наглухо запечатанные предохранители с ханового морализма. Парень сам не понял, как выскочил из своего “убежища” и подлетел к обидчикам, свирепо выплевывая:       – Он за твоей спиной, дятел.       Не думая о последствиях, Хан размахивается и бьет своим убогим подобием оружия первого попавшегося под руку. Гвозди, торчащие из деревяшки кривыми изгибами, протаранили кожу, разрывая ее в местах стыка. Кровь собралась темными каплями вокруг металла и брызнула в воздух, стоило Джисону вырвать железяки и прижать палку к плечу, замахиваясь снова.       Вопли пострадавшего звенели в ушах, рикошетом отбивая минорный ритм в голове, и тело Хана завибрировало от нового сладостно-пагубного чувства. Яркое ощущение отмщения и вседозволенности густой патокой растекалось по венам. Он впервые кого-то ударил, впервые среагировал на издевательства вместо того, чтобы проигнорировать их. Но и ситуация была другой. Критической.       Насилие порождает насилие. Это не просто брошенная кем-то фраза – это аксиома. Ежедневно подвергаясь актам физического и духовного унижения, человек способен взрастить в себе семя раздора. Оно будет крепнуть с каждой пережитой несправедливостью, шипами прорастать сквозь кожу и кости и дурманом тревожить ум, пожирая считанные крупицы надежды, что еще теплятся в укромных закоулках сознания.       Жалкий.       Звучащий сталью шепот пугает до усрачки. Он осязаем: опаляет ухо вечной мерзлотой и стекает вязкой слюной по ушной раковине и затылку. Всего этого не было, просто не могло существовать. Откуда бы взяться шепоту, если единственный человек, стоящий рядом, верещит, пытаясь остановить кровотечение. И все же Джисон слышал его, слышал свистящие гласные на выдохе и неестественный смех после, дрожью оседающий на кончиках пальцев.       Голос над ухом исчез внезапно, будто и не появлялся вовсе. Это произвело отрезвляющий эффект: взгляд Хана прояснился, как и голова, и он понял, что натворил. Испугался и бросил орудие перед собой, вперившись в него округлившимися от шока глазами. Он был сбит с толку, не понимал, что на него нашло, но ситуацию это не облегчало. Скорее, наоборот. Избавившись от единственного предмета, отпугивающего грозную толпу, Джисон из охотника превратился в добычу. Его беззащитность сработала как красная тряпка на быка, и толпа накинулась на него. Они били без цели, жестоко и беспощадно. Били кулаками, а когда Хан потерял равновесие и свалился на землю, подключили еще и ноги.       Беспомощный.       Призрачный голос вернулся. Он казался еще более язвительным, более насмешливым. Владельца действительно забавляла открывшаяся его глазам картина. Голос как заезженная пластинка повторял слова “жалкий” и “беспомощный”, будто других и не знал, насильственно вбивая оба в голову брюнету, и вместо того, чтобы затихнуть, как сделал это в прошлый раз, только набирал обороты.       – З-заткнись, – прошипел Джисон голосу.       Остальные тоже его услышали.       – Че ты там вякнул? – спросил один из головорезов, сжав в кулаке ворот рубашки Хана и потянув на себя.       Тело Джисона больше не слушалось, и он повис безвольной куклой в стальной хватке. Его блестящее от слез и крови лицо притянули к другому, искаженному в злобе. В нос тут же ударило зловоние чужого рта – так воняла гниль, – и Хан поморщился, болезненно напрягая лицевые мышцы.       Слишком близко.       – Кажется, тебе мало, раз ты все еще способен говорить, – иронично заключил “скунс” и кулаком впечатал Хана в землю, возвращаясь к прерванному развлечению. Каждый новый удар казался сильнее предыдущего, а боль острыми вспышками пульсировала в теле. Джисон прикрывал руками голову, корчась на земле. Слезы лились по щекам, закрывая обзор, а с губ срывались хриплые вскрики. Он пытался сморгнуть пелену, чтобы убедиться, что с Феликсом все в порядке, что его они не тронули, но видел только мутную картинку из чужих ботинок; пытался напрягать слух, вслушаться в крики, но слышал только едкий голос в своей голове. А потом стало темно.       Вылитый на голову Хана бурдюк речной воды привел парня в чувство. Испуганно хватая ртом воздух, он сел. Холодная влага быстро впитывалась в волосы и одежду, стекала по круглым щекам и собиралась у подбородка. Глаза суетливо бегали по помещению, пытаясь выцепить знакомые элементы интерьера, но остановились на лице Феликса, нависшем над ним.       – Ты очнулся! – взволнованно воскликнул друг.       Джисон медленно моргнул и посмотрел на бурдюк, брошенный Ли на пол. Под горлышком образовалась маленькая лужа из тех капель воды, что остались внутри. В тишине, повисшей между парнями, было слышно как каждая из них разбивалась о пол.       Хан отсчитал шестнадцать капель прежде, чем решил заговорить. Его голос был сиплым, сорванное криками горло саднило, но получить ответы на повисшие в воздухе вопросы казалось важнее этих неудобств. Он хотел спросить что-то банальное вроде “ты в порядке?” или “что произошло?”, но Феликс решил, что знает вопрос наперед, и перебил его.       – Я не хотел, прости. Ты долго не приходил в себя, и я так волновался, не знал, что мне делать, поэтому облил водой. Надеялся, что это сработает, и результат на лицо. Как камень с плеч, честное слово.       Джисон замотал головой и тут же пожалел об этом, крепко сжимая челюсти, пытаясь перетерпеть боль, прострелившую все тело.       – Нет, почему…       – А! – Феликс сделал это снова. – Я перенес тебя в лавку, когда все разбежались. И за это прости. Ты хоть и легкий для парня, но все равно тяжелый, поэтому мне пришлось тебя тащить. По земле.       – Феликс! – раздраженно бросил Хан. – Дай мне закочнить.       Он разозлился. Было мокро и холодно. Тело отзывалось тупой болью на каждое микродвижение, а голова раскалывалась от не затыкающегося друга.       – Ой, прости. Я внимательно слушаю.       Джисон глубоко вздохнул и тут же закашлялся, хватаясь за живот, а когда приступ кашля закончился, хрипло спросил:       – Ты в порядке?       Феликс кивнул.       – Почему? – тупо спросил Хан.       Джисон не должен чувствовать несправедливость, он должен радоваться, что с Феликсом все хорошо, но именно это он и чувствует. Несправедливость. На нем живого места не осталось, а второй абсолютно целый и невредимый.       Стало мерзко от собственных мыслей. Хан отвесил себе воображаемый подзатыльник и посмотрел на Ли. Было заметно, что вопрос застал Феликса врасплох. Плечи парня опустились, и сам он как-то поник.       – Я сбежал, – слова сквозили неуверенностью, но взгляд Феликса говорил о том, что он был твердо намерен рассказать, почему поступил так, как поступил.       Из объяснений Джисон понял, что Ли действительно сбежал, но не потому, что струсил, – он убежал за помощью. Найти подмогу друг не смог и вернулся обратно с пустыми руками, то есть, один. А если бы кого-то найти и удалось, было бы поздно, потому что Джисона Феликс нашел тоже одного.       – Странно как-то, – озвучил свои мысли Джисон.       – Что странного? – удивился Феликс, забавно вскинув брови.       – Ты сказал, что тебя не было всего ничего, но как ушли те ублюдки, ты не видел.       Ли кивнул и сел рядом, подогнув под себя ноги.       – Ты прав, это странно. Я все время был поблизости.       Джисон поскреб затылок короткими ногтями и ненадолго завис, генерируя идеи, но в голову ничего путного не приходило. Тогда он попытался воспроизвести в уме все произошедшее, каждую деталь, которую он смог запомнить, но это не помогло. Зато он вспомнил тот чертов голос, пугающий до мурашек даже флэшбэком, но рассказать о нем Феликсу почему-то не решился.       – Давай вернемся и внимательно все осмотрим, – заключил Джисон. – Не могли же они провалиться сквозь землю.       Услышав предложение, Феликс обомлел, и его лицо возмущенно вытянулось. Он кинулся к Хану, как только тот попытался встать, мертвой хваткой вцепился ему в плечи и усадил обратно.       – Совсем крыша поехала? – возмутился Ли, сильнее впиваясь пальцами в кожу. – Засунь свое шило обратно в задницу, потому что никуда ты не пойдешь!       – О, да ладно тебе, – отмахнулся Джи. – Мы же просто посмотрим.       Феликс нахмурился. Сперва он хотел отправить Хана домой, чтобы тот мог отдохнуть и оправиться от ран, но друг загорелся идеей разгадать таинственное исчезновение нападавших, и Феликс передумал. Оставлять Джисона одного было опасно в первую очередь для самого Джисона.       – Нет значит нет, – отрезал Ли и указал пальцем на прилавок. – До конца дня твое место там, герой недоделанный. Если, конечно, ты вообще сможешь подняться.       – И это твоя благодарность? – возмутился Хан. – Я вообще-то тебе жизнь спас!       Феликс недовольно кривит губы и ослабляет хватку. Всегда так: Джисон переворачивает неугодные ему реплики с ног на голову, выставляя чужую заботу злодейством. А Ли, к слову, о помощи и не просил.       – Не пытайся заговорить мне зубы. За прилавок. Живо.       Минут сорок Хан действительно послушно сидел там, куда его отправили, но без работы парень быстро заскучал. За это время Ликс успел на скорую руку протереть пол, оставив за собой влажные разводы, и пропасть среди потрепанных временем стеллажей, сосредоточенно выполняя мелкие поручения владельца книжной лавки. Обычно они делали их вместе, но Джисон по-прежнему не мог двигаться, не испытывая дискомфорт, соответственно, помочь Феликсу физически не мог, а другой работы не было.       Пару раз Хан пытался завязать диалог, но Ли на попытки напарника перекрикиваться с разных концов помещения не реагировал, и Джисон от него отстал. Он бездумно водил пальцем по лакированному дереву и терроризировал хмурым взглядом вход магазина в надежде на покупателя, но снаружи шаром покати. Дверь была распахнута, поэтому полуденный ветер беспрепятственно гулял по помещению, задевая повешенные над дверью колокольчики и позванивая ими. Вынужденное безделье усыпляло. Опустив потяжелевшую голову на сложенные руки, вслушиваясь в тихую мелодию ветра, Джисон задремал.       – Это он? Ты уверен?       Незнакомый полушепот прямо над головой Хана выдернул парня из дремы. Ощущения были точно такими же, как когда Феликс облил его водой, только в этот раз дело было не в ней. Такой эффект произвел голос склонившегося над ним парня в капюшоне. Он казался раздраженным, почти сердитым.       – Уверен, – подтвердил кто-то еще, на этот раз голос показался скучающим.       Хан нехотя разлепил веки и посмотрел на чужаков. Их было двое: один ниже, но шире Джисона в плечах, с мощным рельефом, очертания которого проступали через одежду, а второй, наоборот, был выше, с острой линией подбородка и абсолютно недобрым выражением лица.       Покупатели – решил Хан и расплылся в извиняющейся улыбке. Он чувствовал себя смущенным тем, что посетители застали его спящим прямо за прилавком. Если из-за этого инцидента они уйдут, так ничего и не купив, Феликс четвертует его.       – Прошу прощения, тяжелое утро, – раскаялся Джисон, пряча руки с отпечатками рельефа столешницы за спину. – Я могу вам чем-то помочь? Может, интересует что-то конкретное?       Он пытался быть дружелюбным, но парни будто не замечали, что нерадивый продавец проснулся и обращался именно к ним.       – Мелкий какой-то, – вынес вердикт начинающий бодибилдер. – На девку похож.       – Что вы себе позволяете? – подскочил Хан.       Дружелюбия и след простыл.       – А по-моему, очень даже ничего. Одеть по-человечески и можно в люди выпускать, – не согласился второй.       Что бы торгаш не делал, они все так же его игнорировали, переговариваясь между собой и лишь изредка бросая в сторону Джисона оценивающие взгляды. Словно он не человек, а кусок подвешенного на крюк мяса.       Какого черта.       – Эй? Привет, я здесь, – Джисон машет рукой перед лицом незнакомца, пытаясь привлечь внимание.       Это сработало. Оба парня уставились на него почти одновременно. Один из них стянул с головы капюшон и обратился к Хану, не скрывая собственного пренебрежения:       – Заканчивай эту клоунаду, парень, мы не в цирке.       – О, так все-таки нет? Я как раз пытался решить, клоуны вы или душевнобольные. Видимо, все же второе, – скопировав чужую интонацию, взорвался Джисон.       Пренебрежение на лице незнакомца сменилось злобой. Длинноногий перегнулся через прилавок, схватил Хана за шиворот и потянул на себя, врезаясь своим лбом в чужой. Джисон потерял равновесие и уперся руками в край стола, чтобы удержаться на ногах.       К черту продажи, к черту книги. Этих чокнутых стоило выпроводить сразу, как они объявились на пороге. По дорогим вещам видно – приезжие. А от таких добра не дождешься.       Хан напряг руки и попытался вырваться, но побелевшая от напряжения рука крепко удерживала его на месте. Он должен был придумать, как расцепить хватку раньше, чем незнакомец сделает что-то еще, но поток мыслей прервал разрезающий воздух смех второго. Он был громким, полным искреннего веселья и таким неожиданным, что злость обоих капитулировала, уступив место удивлению.       – Ха, – смахнув с глаз невидимую слезинку, выдохнул парень. – А он мне нравится! Отпусти его, Хенджин.       – С какой стати? – спросил, как выяснилось, Хенджин. – Я должен пожалеть его только из-за того, что он тебе понравился?       – А еще потому что у нас заканчивается время. Минхо нам головы открутит, если мы не вернемся прямо сейчас. Доставай свою игрушку.       Хенджин цыкнул, демонстрируя свое недовольство, но послушно отступил, роясь в карманах. Кем бы ни был этот Минхо, Хан благодарен ему за то, что эти двое покинут книжную лавку так скоро.       – Тебе сегодня везет, – обратился Хенджин к Джисону.       – Не сказал бы, – буркнул Хан, поправляя задравшуюся одежду.       Напряженно разглаживая все складки на рубашке, Джи ждал, когда Хенджин и его друг уйдут, но складок больше не осталось, а парни все еще маячили перед глазами. Не найдя больше поводов, чтобы не смотреть на них, Хан нехотя оторвал взгляд от пола. К этому моменту Хенджин достал из кармана какой-то камень размером с ладонь и держал его перед собой, безмолвно двигая губами. Камень привлекал взгляд: неровный, покрытый сеточкой трещин и обвязанный каким-то растением. Он будто сиял изнутри голубоватым свечением, отзываясь на каждое не произнесенное своим владельцем слово, с каждой секундой разгораясь все ярче, пока не раскололся на мелкие кусочки, ослепляя Джисона вырвавшемся на свободу потоком света.       – А теперь глубокий вдох.       Земля ушла из под ног, а Хан застрял в невесомости. Он дергал руками и ногами, но тело не двигалось, будто скованное цепями, пытался кричать, но не проронил ни звука. Все пять органов чувств отказали одновременно, даже зрение не стало исключением. Все, что он мог видеть – столп белого света, застывший статичной картинкой у него перед глазами.       Все закончилось через мгновенье, словно наваждение. Джисон снова твердо стоял на ногах, а белый свет медленно растворялся в других цветах, пока глаза привыкали к новой картинке. И с книжной лавкой она не имела ничего общего.       Где-то справа послышался грохот. Джисон обернулся на звук и увидел Феликса. Ли завис в позе, имитирующей букву “Г”, с вытянутой в опустевшем пространстве рукой, не удержавшей книгу в дрожащих от испуга пальцах.       – Какого хрена.