Жить, пока не сдохнешь, раз уж приходится жить.

— Андрюх, смотри, — Миша сидел напротив него, сползая по спинке низкого советского кресла в старой мастерской. — Панки – это свобода, понимаешь? Свобода пить, свобода гулять, свобода жить или сдохнуть. А свобода – это значит нахуй осуждать, да блин? Так и че мне осуждать тех, кто любит? Да, ну, блин, на пальцах так, знаешь. — Да погоди ты, ну это ж не по-христиански – баба с бабой, мужик с мужиком? — Религия, Андрюха, опиум для народа, а! Помнишь, кто сказал? — Ну помню, а все равно. Природой все продумано, мы с бабами, бабы с нами. — А презики тоже природой продуманы? — Да это другое! — Да че другое-то, е-мае! — Да другое, ну ты сам посуди. Мужики трахаются – один подставляется, бабой становится, а! Ну это ж все равно что наряжаться, краситься там… — А глаза подводить? Я каждый концерт гримируюсь, ну, и че я от этого, бабой стал? — Да это другое! — Да дурак ты просто, блин, Андрюх! Сознание своё, — Горшок наклоняется к нему, почти складываясь пополам на своём стуле, тянется и пальцем указательным стучит по его виску, — открывай! А то так и застрянешь в прошлом. Этот диалог, забытый Мишей через десять минут, зависает в голове у Князева на многие и многие дни, крутится там бесконечной кассетой, не приводя ни к каким выводам, но провоцируя вопросы: зачем говорили, о чем говорили и что это за прошлое, в котором Андрей, по мнению Миши, застрял? Мишка успевает после концертов обнимать и целовать девчонок, уходить с ними в подсобку и возвращаться с довольной лыбой, а Андрей провожает его задумчивым взглядом, чтобы, когда он вернётся обратно, нарочито отворачиваться, не видя зацелованных губ и незастегнутой в спешке ширинки. Вопрос к себе, конечно, простой: почему? Но у Князева даже на уровне подсознания нет на него ответов, только первичные, инстинктивные реакции, которые он списывает на дружескую заботу: не подхватит ли чего этот идиот без чувства самосохранения от всех этих баб. Как будто можно бояться за того, кто периодически греет на ложке состав будущей нестерильной иглы. *** — Да че ты, епта, — Горшок стряхивает руки Андрея с себя и шагает по длинному коридору. — Это ж просто, блин, баба! — Да какая просто баба! Ты глянь, она переебала все, что движется, сто пудово инфицированая! — И че? — Че-че? Нам с тобой ещё стадионы собирать, а ты собрался сдохнуть от ебли с какой-то… — А че мне теперь только в кроватке в миссионерской позе? Ты помешался что ли? Откуда в нашей жизни чистота? Мы панки, дурень! — Панки! Но сдохнуть в начале карьеры – тупая идея. — Я полон тупых идей! И эта идея мне очень, — он делает пару дурацких движений бедрами, смеясь, — понравилась. — Придурок! — Отмахивается Князев. — Да че я-то! Ты придурок. Такие шансы теряешь! — Какие, мутных телок раскладывать непонятно где? — Кайф ловить, Андрюх, кайф, понимаешь! Жить, пока не сдохнешь, раз уж приходится жить. — Это не жизнь… — А что жизнь? Бояться, что заразишься? Бояться, что умрешь, заболеешь, что люди подумают? С мужиками не сосись, с бабами не трахайся, наркоту не пробуй! А че делать? Дома сычом дрочить? Они выходят на улицу, в жуткий питерский дождь, где курить можно только прикрыв сигарету ладонью, и на пару минут замолкают, игнорируя стекающие по лицу капли. Андрею сказать нечего, у него ни единой причины, по которой он именно сегодня решил снять с друга и послать ко всем чертям очередную прошмандовку. Если бы он сам понимал, почему его так бесили эти девки, он бы наверняка поделился бы с другом честным ответом, но никакого ответа, кроме как высказанного вслух, у Князева не было, и он теперь молчал, понимая, каким идиотом выставил себя в этой короткой перепалке. — Ай, да ладно, че ты, — Мише все это напряжение не нравилось, и он, докурив до середины, обнял Андрея за плечи и притянул к себе, ероша мокрый ёжик волос костлявой лапищей. — Будут ещё бабы, спасибо за заботу. То, насколько отходчивым в свои лучшие моменты был Миша, поражало, потому что если дулся Князь, то долго и упорно, зато прощал всегда без извинений: Мишка извиняться не умел, умел только нести чушь до того самого момента, пока Андрей не начинал ржать и обиды не забывались. Миша же, когда он был на подъеме, выплескивал злость резкой вспышкой, и почти тут же тух, сам идя на примирение. Князеву это нравилось, так было проще, чем ковырять носком ботинка пол и давить из себя извинения. — Я думал, ну, — Андрей забирает из рук Миши сигарету и затягивается, — насчёт нашего спора тогда. — А, какого? — Ну про пидорасов. — А-а! Ну че, свобода в башке зародилась? — Ну предположим. — Во-от, видишь. Если твой друг спит с мужиками, разве тебя это ебать должно? Не должно! Или если твой фанат в жопу пёхается, тоже же не твое дело? А они свободные, понимаешь. Они живут по совести, по любви! — Наверное… Но не для меня это. — Да ты просто думаешь так. Вот смотри, чем я, мой рот, мои губы от баб каких-нибудь отличаются? Андрей скривился в ответ. — Да ничем, Андрюх, ничем, веришь? Вон Балу поцелуй – от девочки не отличишь. — Отличу. — Да че ты! Не пробовал, не говори. — А ты че, Саню целовал? — Не-е, ты че! — Да ниче! Ты так говоришь, будто сам пробовал. — А я пробовал, только не Саню. — И че? — Да ниче, никакой разницы. Ты ж понимаешь, что здесь чувства важны, ну или запал? Если тебя заводит человек, какая разница, пизда там или хуй. — И че, прям трахался? — Не, — вертит башкой Горшок, — не дошло. Не возбуждает. — Я ж говорю! Мужики мужиков возбуждать не должны. — Да ты! — Миша сплевывает на землю, а потом отряхивается от капель как мокрая псина, снимая руку с чужих плеч. — Один раз не доказательство. То, что меня тогда не проняло, не значит, что вообще не пронимает, ну! Я, может, девок больше люблю. Но говорить, что другие должны так же, не буду. — Глупость какая-то это все… — Глупость, княже, это зашоренность твоя! А свобода – это дар, особенно сексуальная.