Жить, пока не сдохнешь, раз уж приходится жить.

О даре сексуальной свободы Андрей думает ещё пару недель, уже ссылаясь на Горшка в своей голове как на разносчика заразы. Миша закинет мысль, уйдёт, забудет, а Князь думай над ней, крути и под микроскопом разглядывай. Для Горшка это все – простые истины, он к ним пришёл, принял их и двинул дальше, ни секунды не сомневаясь. А для Князя каждый такой диалог, про анархию и свободу – это слом железобетонных внутренних ориентиров, ценностей и правил, всего его морального фундамента и каждой детали его маленькой, прочной системы. Система давно была в дырах, заржавела и прогнила, решето, короче, а не система, но Князь держался за неё из последних сил, потому будь он хоть сотню раз панком и рок-звездой, но отпустить стабильность ради свободы был пока не готов. И все равно он вертел в своей голове далеко не анархические истины и не философию панка, продолжал крутить в ней вопросы ориентации: возможность поцелуев с мужиками, вероятность бисексуальности Миши, образы целующихся друзей – все это, стыдное и мерзкое, вызывало тошноту, но совсем не смирение и уж точно не возбуждение. На контрасте с этим, представлять друзей с девчонками было просто, как и себя. Исключением был только Миша. Его не хотелось представлять ни с кем, кроме музыки, гитары и группы, кроме их сказок и бесконечных ночных пьяных разговоров, его философствований и даже приступов дурнопахнущей депрессии: тягучих, болезненных и отдающих элементами разложения, но все равно каких-то почти вдохновляющих, пусть и не на самые весёлые тексты. Как только же в мыслях Андрея рядом с Мишей появлялась девушка, их совместные мечты осыпались черепками разбитой вазы на пол, а потом рассыпались в труху и исчезали, заменяясь одной картинкой – Миша в цепких руках девчонки забивает на все от группы до дружбы. И у этого страха не было ни причин ни предела, только тусклое чувство раздражения, когда Миша удалялся с очередной фанаткой куда-нибудь подальше от ребят, и от его присутствия оставались лишь сигареты, пустое кресло и отголоски стонов из-за стены. *** — А че, с нами пойдем? — Фанаты у черного входа, где Миша с Андреем курили после концерта, отдыхая от шума и духоты, как всегда были наглее назойливых мух. — А куда? — Куда скажешь, — подмигивает светловолосое чудо в обтягивающих кожаных брюках и толстовке с кустарным рисунком их шута. — Хоть ко мне. — К тебе? — Горшок смеется, оглядывая паренька с ног до головы. — А мама не будет против? — Она же не присоединится к нам, — отшучивается пацан. — Надеюсь! — Так че, пойдешь? Мишка задумывается, дотягивая сигарету до фильтра, и щелчком пальца откидывает ее прочь, корча еще более задумчивую морду на несколько секунд. — Не, — улыбается, — не пойду. В другой раз! И они уходят, закрывая за собой дверь черного входа. Темный коридор окутывает их тишиной, отдаленными звуками послеконцертного пьянства группы и смеха девчонок в гримерке. Андрей идет следом за Мишей как в тумане, соображает, думает, все пытается понять, что в этом диалоге такого было, что сердце в очередной раз глухо екнуло, а губы скривились. Миша ведь сказал ему в тот дождливый питерский вечер, что его к бабам больше тянет, но Андрей почему-то теперь вечно искал подвоха, искал ту искру, которая, по мнению Миши, должна была разгораться между людьми, чтобы им стало плевать, целуют они баб или мужиков. Искру же собственную, которая уже пожаром пылала на заднем плане, Андрей упорно не замечал: ревность не распознавал и списывал на заботу, интерес к теме – на тараканов в голове, внимательное наблюдение за Мишей – на любовь к их общему делу. И как только мозг пытался развернуть его к очевидным причинам собственного неспокойствия и злости, Андрей со свистом тормозил, не давая хода мыслям, противоречившим его принципам, простым и дворовым: друзья друзьями, бабы бабами, одно с другим не смешивать. *** — Ты че завис? — Миша в своей дурацкой манере наклоняется и заглядывает Андрею в лицо снизу, водя головой из стороны в сторону, как довольный бес с князевых рисунков. — Да я чёт подгрузился. — Вижу! Че в башке, блин? Плюхаясь рядом, Миша задевает Андрея бедром, а потом и вовсе закидывает на его колени ноги, довольно вытягиваясь на узком и тесном подобии дивана. — Ты бы ушел тогда с этими пацанами? — Спрашивает Андрей, разглядывая в темноте комнаты собственные сомнения. — С какими? А! С этими? Да не, ты че. Я ж говорил тебе, мне для такого нужно, знаешь, чтобы потянуло. А я тогда с вами побыть хотел, с тобой там, с ребятами. — И че, не потянуло? — Неа. А ты чего спрашиваешь, испугался? — Миша ржёт в голос да так, что у Князя колени под ногами Горшенёва ходуном ходят. — Да уведут ещё какие-то незнакомые говнари! — Не, у тебя не уведут. — По-пидорски, Мих. — Ой, да не ссы ты. Ты напрягся что ли, от всех этих наших разговоров, что я к тебе полезу? — Да не, ты че. Сам же сказал, что баб больше любишь. — Ну, видал. Да и потом че я, дурак что ли, блин. Ты ж явно к этому не тянешься, я ж вижу. — Да я просто думаю об этом, знаешь. А вдруг, ну, ты прав? — О-о, Андрюха! Ну все, помирать буду гордый! Заложил в твою душонку зерно свободы! — Заложил, да уж. Только мне от этого что? Я кручу в башке своей, уже замечать начал, как к тебе мужики яйца катят. А все равно противно мне, понимаешь, — Андрей нарочито вздрагивает, подчеркивая испытываемое отвращение. — И поцелуи все эти, и тем более дальше все. Как подумаю, что оно возможно, так корчусь. — А ты не думай, а? На, глотни, — Миша усаживается поудобнее и цепляет с тумбочки бутылку, потягивая ее Князю. — Глотни и давай, целуй, Князев. Если не ссышь! — Тебя? Не, ебать, Мих, я тебе как завтра в глаза смотреть буду? — Так и будешь, как любой бабе наутро. Поверь, ты ж нихуя не поймёшь, а это все нихуяшеньки не значит. — Хуйни не неси, а? — Че, не будешь целовать? Тогда бутылку давай, — Миша тянется за бутылкой, пока Андрей пьёт, но не вырывает из рук, смотрит внимательно, пытливо. — Зассал, Князев. — Да че сразу зассал-то! — Отвечает Андрей старой фразой самого Горшенёва, и сталкивается со взглядом хитрых глаз, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Не буду, Мих. Если и целовать мужиков, то точно не кого-то из вас. Андрей уже сам знает, чувствует теперь, что лукавит, потому что потихоньку начал разбираться с тем, что так долго игнорировал, пряча подальше от самого себя в своём же сознании. Он ни баб рядом с Мишей не любил, ни мужиков, никого, кем был не он сам. И, конечно, в его сознании он Горшенёва никогда не целовал, да и за руку держал только если Миша попросит в трудную минуту, но собственничество и эгоизм в Князеве были совсем не дружескими, и пока они прорастали болезненно пробивая асфальт его слепоты, Андрей открещивался от любых эмоций, которые следовали за шуточным предложением Миши о поцелуе. Понятно было, что для Горшка происходящее – просто доказательство его очередной теории, а вот Андрей в этой теории чувствовал персональную опасность, потому что неотпускавшая его тема, варившаяся в котле его башки, уже давно из ранга отрицания переросла в вопрос, и теперь он подмечал за собой внимание к деталям настроения, одежды и состояния Миши, странное, давящее ощущение, похожее на коктейль боли с ревностью, которое он испытывал, когда Миша обнимал очередную фанатку в гримерке, и совершенно очевидное собственническое чувство, которое накрыло его, когда он увидел, как Миша шутливо отшивает тех ребят. Нет, он отказывался признаваться в чем-то подобном даже себе, но мысли уже танцевали его в голове, и Андрей этих мыслей боялся, на своём опыте зная, что от серкл-пита до слэма всего пара музыкальных ходов. — А то смотри, я больше предлагать не буду! — Иди ты… нахер!