Жить, пока не сдохнешь, раз уж приходится жить.

И пока не дотлела сигарета Андрея, они оба молчали, не веря то ли своему счастью, то ли болезненности оголенной души. Не было жаркого возвращения в поцелуй, спонтанного, как в романтических фильмах, была неуютная тишина людей, которые оказались ошарашены событиями и признаниями, и думали теперь, как с этим быть, но не вместе, а каждый по одиночке. Холодная ночь, правда, не оставила им выбора. Замерзнув и устав спорить в тишине с самими собой, они оба сделали шаг обратно в номер, так и не решаясь говорить ни о чем и ничего делать. Андрей уже сомневался в правильности своего решения поцеловать Мишу, Миша же не мог осознать происходящее в реальности, боялся, что это наваждение, сон, шутка, что угодно, только не искренняя правда от Андрея. И все же темнота и тепло номера сделали свое дело, Андрей заходил вторым и едва закрыв балконную дверь зацепил пальцами запястье Горшенева, останавливая его на секунду, чтобы просто извиниться за сделанное. Но извиняться не пришлось, смирившийся с реальностью Миша развернулся и, послав к чертям остатки здравого смысла, впечатал Андрюху спиной в холодную балконную дверь, и не сказав ни слова полез целоваться. На этот раз все было иначе, секундная заминка и руки уже прижимают их тела друг к другу, Миша захлебывается эмоциями и дышит громко, хрипя вместо тихих стонов, и у обоих слетают предохранители, превращая поцелуй в подобие странной борьбы между хаотичным перемещением рук по телу и полной отключкой головы в пользу губ. Они целовались без нежности, без вдумчивой романтики, а с жадностью дорвавшихся до первых поцелуев в темной комнате подростков, и никто из них больше себя не обманывал, Миша не пытался сдерживаться, Андрей не пытался отрицать, был только привкус сигарет на губах, колючих, потрескавшися и согревавшихся в поцелуе, только мурашки от прохладных пальцев под футболками и непривычная обоим ширина спин и талий, непривычная, да, но желанная слишком давно. — Мих, — попытка отдышаться была провалена, Андрей в темноте комнаты пытался найти шальные Мишины глаза и заглянуть в них, а потому утыкался ему носом в нос, и дышал, борясь с желанием сорваться в еще один поцелуй. — Да завали уже, блин, — и бороться уже было не с чем, потому что они снова целовались. Странная неопытность делала их обоих смущенными детьми, слишком опасливыми, чтобы лезть дальше, но слишком очевидно раздетыми, чтобы не замечать возбужденности друг друга. Не помогал ни холодный сквозняк, дувший по ногам из балконной двери, ни едва испарившийся страх разрушить дружеские отношения. Миша, сколько бы ни храбрился, никогда не заходил так далеко в реальности, а Андрей не позволял себе думать о подобном даже в мечтах, и поэтому вместо открытых прикосновений были робкие попытки потереться друг о друга, тихие, задавленные в горле стоны и неотвеченные вопросы. Уже ближе к рассвету, нацеловавшись до опухших губ и доведя друг друга до предела руками, слишком несмелые пока для большего, они лежали на узкой, жесткой кровати Миши и не могли уснуть. Их трезвеющие головы отказывались осознавать реальность произошедшего, реальность соприкосновения теплой кожи, мягких волос, реальность одной кровати на двоих. — А дальше че делать? — Шепнул Андрей, боясь и этого вопроса и нарушения хрупкой тишины. — Че делать, че делать, блин, ежу хуй приделать, — Миша ответил в полный голос, елозя головой по подушке. — Миха, бля. Я просто это, подумал… — Меньше думать надо, Андрюх. — Да кто бы говорил, — Андрей отфыркнулся с усмешкой. — А че ты хочешь? — Голос зазвучал тише, будто этих вопросов и ответов боялись они оба. — Ну это, вместе там быть, вся хуйня. — А мы че, не вместе? — Да в смысле, ну, как прям вместе, без баб. — А мы типа с бабами ща? — Миша тихо засмеялся, пихая Андрея локтем под бок. — А группа? — Андрей замялся, пододвигая ногами одеяло к ним поближе, чтобы накрыться. — А че группа, делась куда? — Да не, не делась, но если мы расстанемся? Страх, не покидавший обоих и вне любых романтических отношений, страх, который по ночам терзал Андрея, не давая ему наслаждаться фантазиями и страх, который давно насквозь проел Мишу, слишком долго искавшего того, кто по-настоящему поймет, прочувствует каждую деталь его любви к музыке. Они оба боялись разойтись, потерять интерес, потерять группу, и поэтому, не видя своей жизни без “Короля и Шута” не могли сейчас сделать страшный шаг, вот только странно было бы после всех признаний разойтись по разным кроватям и забыть. Миша замер, молча ковыряя короткие ногти, Андрей все суетился с одеялом, будто пытаясь, накрыв их, сберечь себе хотя бы эти остатки ночи в объятиях. Но оба молчали, подтверждая страхи друг друга и опасность будущего решения. — И куда ты пойдешь? Сольник делать? — Отбросив одеяло, Горшенев резко сел на кровати и огляделся в поисках сигарет. — Мих, — за ним медленно сел и Андрей, пожевал губы и положил руку на чужое влажное и прохладное плечо. — Давно об этом думаешь? — Да че ты, Мих. — Да ниче, бля, — дернув плечом, Миша попытался стряхнуть с себя чужую руку, и с тоской ощутил, что даже не сожалеет. Нет, не о сольнике, обо всем, что было этой ночью, чем бы оно ни кончилось. — Да не думал я ни о чем! Че ты накрутил. Я просто, знаешь… Не хочу, чтобы это все, ну, сегодняшнее, закончилось развалом. Для меня группа – это самое главное, а, ну, баб твоих там и все такое я потерплю. — Не хочу баб, — по-детски насупился Миха и, расслабив плечи, постепенно лег обратно. — Вот хули ты начал, а че если расстанемся? Да мы еще не вместе нихуя, а ты уже расстанемся. Ну трахаться перестанем… — Не начинали ж еще… — Ну начнем! И перестанем. А че от этого, сразу музыка хуже, блин, станет? — Да не, просто… — Просто – жопу чесать. Вот будет время, посмотрим. Я заебался, Андрюх, вроде панк дохуя, а нельзя нихуяшеньки. Вот че мне, спать с тобой нельзя, любить тебя нельзя от того, что надо постоянно о будущем думать? Да нет никакого будущего, Андрюх. Глобальное, нахуй, потепление, потонем все к хуям, сгорим или задохнемся. Или ебнет нас кометой. А я и не жил нихуя и сам себе врал. — Мих… — Да че, блин? — Давай попробуем.