Жить, пока не сдохнешь, раз уж приходится жить.

С тех пор к этой теме они больше не возвращались, Андрей прекратил свои эксперименты и периодически подцеплял кого-нибудь среди фанаток, Миша свободу практиковал, а не мусолил словами, и в итоге тема свелась на нет настолько, что забыть о ней в пылу туров и концертов было легко. Она лежала теперь где-то в тонкой прослойке между сном и явью, там, где Андрей обычно видел свои странные, страшные сказки, теперь периодически мелькали сухие, чуть колкие губы Миши, его узловатые пальцы на горловине рубашки и теплое, жилистое тело, прижатое к Андрею в желании большей близости. В эти короткие моменты Князь себе ничего не запрещал, ни думать, ни мечтать ни представлять, он отпускал себя на волю, зная, что подсознание бесполезно контролировать, и витал в этих мыслях как в той самой альтернативной вселенной, что прячется в дальнем уголке бесконечности. Она слишком далека от реальности именно потому, что так желанна. Но в такие желания не играют и таким желаниям не дают ход, поэтому все, что было, было в эти короткие моменты перед сном, а все прочее оставалось дружеским, с улыбками, похлопываниями по плечам и тоскливым чувством, обжигавшим грудь, когда в объятиях оказывалась очередная фанатка. — Че у вас, серьезно все? — Спросил Андрей, сглатывая и потирая большим пальцем горлышко пивной бутылки. — Да хуй знает, — Миша дернул плечами и продолжил перебирать струны в поисках нужной мелодии. — Ну вроде как вы с ней уже сколько, месяца три? — Да? Да я чет не это, ну, не заметил, — пятерня, вплетенная в струны, теперь чесала голову в жесте Иванушки-дурачка, и Андрей непроизвольно улыбнулся. — Ты б замечал, а то бабы они такие, знаешь, один раз с годовщиной не поздравишь – бросит. — А ты у нас с каких пор спец? — Миха улыбался. — Да я не, просто знаешь, видел такое. — Да ладно, че. Спасибо, мужик. Сколько говоришь, три, блин? — Вроде. С того концерта, ну, помнишь? Миша не помнил, нет. Он плохо помнил сам концерт и все, что было после: знакомство, сбивчивые поцелуи, странный, вымученный секс и любовь, которая, кажется, в той несознанке и зародилась. Куда лучше и Миша и Андрей помнили первую репетицию, на которую Миша взял с собой свою новую пассию. Она не вмешивалась, молчала и внимательно наблюдала за ребятами, а Миша сиял, довольный красотой и энергичностью своей находки. — Да, вроде. После было, — неопределенно пробубнил Миша, наклоняя голову пониже к гитаре. — Случилось что? — Андрей с подозрением смотрел на Горшенева: слишком уж непохожа была эта апатия на влюбленность последних месяцев. — Да не, заебись все! Ответ звучал убедительно, подкрепленный вялой улыбкой и парой странно-грустных нот, Андрей этому ответу, конечно же, не поверил, но ноты отозвались и в нем безнадегой ревности и тоской тех самых мечт на грани сна и яви. — Слушай, а не хочешь как в старые-добрые, ко мне поехать, нажраться, — с грустью в улыбке спросил Андрей, не слишком надеявшийся на положительный ответ. Вместо ответа издалека послышался стук каблуков, и Князеву уже не надо было слышать слова для того, чтобы понять – нет, не сегодня. — Не, звиняй, дела, — Миха дёрнул плечом и отложил гитару, а Андрей только сдержанно кивнул и засобирался прочь, пока не пришлось наблюдать за бурной сценой встречи влюблённых. Анфису Андрей не любил, сколько ни пытался. Ей были очарованы Яша, Балу и Шура, Миша был вообще без ума, а Андрей так и не принял за любовь совместное употребление, хоть и пытался унять и ревность и досаду от того, что его ночной кошмар сбывается: какая группа, какая дружба, если появилась эта вот “любовь всей жизни” на тонких ножках и высоких каблучках. Появление ее в их жизнях стало проверкой на прочность. Анфиса молчала, а конфликты множились, и не потому что она была какой-то не такой, не потому что лезла не в свое дело. Просто Андрей ревновал и писал лирику, Миша злился и браковал все тексты, а по итогу одно: ссоры и споры, и вот уже былая дружеская близость разрушена, а от понимания с полуслова остались только точки и запятые. И мнимая неразделенная любовь с обеих сторон. Никаких больше разговоров о поцелуях, никого пьянства вдвоём, только грустные взгляды и одинокие путешествия домой, номера с Сашкой в гостиницах и сменяющиеся девчонки, ни одна из которых и близко не дарила ощущений из тех ночных фантазий. — Я номера заборонил всем на двоих, раз в этот раз мы без девчонок, — Гордей раздал всем билеты, вложенные в паспорта и похлопал сумку, висящую на плече. — Без б, — Миша сунул паспорт во внутренний карман и краем глаза нашёл Андрея. Улыбку сдержать не получилось. Это был первый тур с момента начала отношений Горшенёва и Анфисы, в который она не поехала с ними, кажется, что-то связанное с мамой в родном городе, впрочем, Андрей особо не интересовался, только радовался, что получится побыть с Мишей без неё, по-старому. Пусть это было эгоистичным, пусть он сам уже казался себе плохим другом, но их состав в этой поездке выглядел как идеальное воспоминание о прошлом, ожившее в настоящем желанным миражом. К ночи они были на месте, пьяные после поезда, весёлые после бесконечной болтовни, они, заселившись в отель, плюхнулись на соседние кровати и дружно засмеялись, затихая в уюте и комфорте своего прошлого. — Я скучал по этому, Мих, — честно признался Князь, стягивая ботинки. — Я тоже, Андрюх, — зависший, кажется, Миша смотрел на Андрея внимательно и с легкой улыбкой. — Почаще бы так, только группой, чисто пива выпить, посидеть, — мечтательный, Адрюха откинулся на кровать и принялся разглядывать желтоватый потолок номера. — Ага… Оказаться вот так вдвоём снова, после того, как едва улёгшаяся ссора разгорелась новыми чувствами, а потом рассыпалась чужими отношениями, было как воды глотнуть в жаркий день. Мечтательность и радость зашкаливали у обоих, и оба улыбались сами себе в своих мыслях, во внезапной, но комфортной тишине нахождения рядом. Миша хотел на эмоциях полезть обниматься, Андрей хотел, чтобы Миша подчинился своим желаниям, но оба не двигались, замерли, боясь потушить разгорающийся тёплый, уютный огонь между ними. Двинуться все-таки пришлось, Андрей поднялся первым, туша ботинком огонь тишины, расстегнул штаны, стягивая их с себя и собираясь ложиться. Миша напротив него двинулся и стянул рубашку через голову, обнажая худые, исцарапанные в кровь плечи. Для него это было в порядке нормы, Князю же осталось только подавиться воздухом и закашляться от вставшей поперёк горла ревности, замерев с дурацким взглядом и рассматривая эти самые плечи так, будто он увидел их впервые в жизни, а не лицезрел на каждом втором концерте. — А, это, — Миша пожал плечами, проследив за чужим взглядом, и поспешил отвести свой, переключив внимание на собственное переодевание. — Ну, ногти, все эмоционально очень. — Ага, я заметил, — костёр уюта от прошлого быта потух, залитый несоразмерным количеством холодной воды от этого тона. — А это прикольно, знаешь, ну, как дрочка с удушением, тебе и больно и приятно. — Ага, я в курсе, мне что, бабы спину не расцарапывали никогда. — Ну, просто, — Миша чувствовал дискомфорт, накалявший воздух, и пытался говорить что угодно, лишь бы не молчать сейчас и не бросать разговор перед сном на такой дерьмовой ноте. Эта ночь должна была стать чем-то из привычного, старого мира, а становилась снова чем-то вроде кошмарной сказки с плохим концом. Но этому стоило сопротивляться. — Да не, я че, против что ли? Просто не ожидал, — осознав, что атмосфера тепла безнадёжно разрушена, Князь схватился за последние его искры и попытался их удержать, как пытался удержать в узде свою необоснованную ревность на фоне глупых ночных мечтаний. — Хороша она, да? — Да, наверное, — пьяный и рядом с Андреем, Миша был сейчас более склонным к откровениям, чем обычно. — Не знаю, Андрюх. — Ты с ней дольше, чем с другими, знаешь. Ну, не на одну-две ночи, как обычно. — Да заебался, наверное, постоянно менять, она вроде как понимает меня, как-то по особенному понимает, знаешь? — Да? — В голосе победила обида, Андрей просто не смог ее скрыть. Сам виноват, сам не согласился на поцелуй, сам все отрицал до последнего и бежал прочь, но Князь знает, что не столько бежал, сколько берег себя, потому что знал, видел, как ему казалось, что для Миши его теория и правота главнее чувств, а чувства? Ну какие у Горшка к нему чувства? Сам же сказал, что баб любит больше. А Андрей вот в том, кого любит, сомневался последние месяцы, пока ответ не стал очевидным – Мишу, твою ж мать. — Слушай, я ниче против не имею, — Князь попытался опять поймать разлетающиеся искры, гася конфликт. — Если нравится, если у вас серьезно все, то делай, что хочешь, ну, ты только это, смотри, чтобы ваши совместные приколы, ну ты понял, чтобы это вас двоих не уничтожило, ладно? — Ладно, — Миша не стал спорить, кивнул, как виноватый ребёнок, и в одних трусах пошёл расстегивать дорожную сумку, покачиваясь от дурманящего голову алкоголя. И пока Андрей разглядывал его расцарапанную спину, Миша спорил сам с собой. Ему осточертело притворство, его заела в жизни эта ложь, которую он всегда гнал прочь, а теперь жил в ней и варился, как в котле в аду, потому что впервые у него встал выбор между дружбой и чувствами, между правильным и честным, и пока в трезвом состоянии побеждала правильность, пьяным сейчас ему хотелось честности, потому что он просто очень устал. — Андрюх, — он начал и замолчал, копаясь в паре футболок и носок в своей сумке, будто там можно было найти что-то большее, смысл там или оправдания, а может быть нужные слова. — А? — Я это, ну… не люблю я ее, — продолжая сидеть на корточках спиной к Андрею, Миша думал, что сказать дальше. Смысл ведь был не в этом, не в том, кого Миша не, а в том, кого он да. — А зачем тогда ты с ней? — Да устал один. Знаю, нихуя это не панк, да, если ты один, блин, устал. — Да ты и не один, Мих, у тебя ребята есть, я… — Это не так, по-другому. — Ну нельзя же торчать с ней, если не любишь, а? Это не в твоём стиле, Мих, это как будто как у цивилов. Панк может устать быть один, но разве он будет врать сам себе, а? Андрей говорил это не только Мише, не столько ему, сколько самому себе, и он придерживался этой мысли как мог, пусть и с панк-культурой ассоциировал себя куда меньше. Он не хотел врать, ни себе, ни девушке, с которой попытался бы быть, и от этого он перебивался сексом на одну ночь, а потом закрывал глаза и надеялся, что скоро это помешательство на Мише сойдёт на нет. А оно не сходило, и оттуда нечестными были даже слова Андрея сейчас, потому что не было у него права, как у безответно влюблённого, советовать объекту своей любви с кем-то встречаться или расставаться, он был в этом слишком субъективен. — Не может, — согласился Миша и натянул свою старую, рваную футболку-решето. Андрей свою футболку только снял, и расстелил постель, забираясь туда под холодную, пахнущую чистотой простынь. Желания возвращаться к разговору не было, было только отчаяние людей, которые хотели бы вернуть старую лёгкость, но сколько бы ни пытались, не могли. Уже под выключенный свет, когда оба лежали в своих кроватях в неуютной на этот раз тишине, Миша разбил ее тихим, не очень уверенным. — Не может панк врать сам себе, согласен. — Ты о чем? — Я, ну это, нихуя не по-дружески, короче, на самом деле, ну предлагал тогда. — Что? Не описать было ни словами, ни цветами или штрихами захватившие дыхание эмоции, Андрюха замер, боясь того, что будет дальше, в тишине и темноте почти пустой комнаты. Он боялся даже дышать, боялся дыханием этим выдать себя и свои желания, страхи, а Миша замолчал, закопошился в кровати, зазвенел откинутыми куда-то брюками с ремнём, и, выудив пачку сигарет, в трусах и футболке вышел на балкон. Полежав с минуту, Андрей встал, натянул футболку обратно и пошёл следом. — Миш? Не было никакого ответа, и не было такого, что понятно без слов, Андрей просто решил, что он понял, просто решил, что если он всегда в жизни считал себя правым, то почему сейчас не может таковым себя считать? Правым и лучшим для Миши, лучше Анфисы, лучше любой другой женщины и любого другого мужчины. И если все к этому и так шло и если обоим не хватало смелости, то почему не взять все в свои руки? Поэтому Андрей не стал ждать, думать лишний раз и сомневаться. Получить в морду за поцелуй – маленькая цена за исполнение терзавшего его ночь за ночью желания. В конце концов, Миша сам когда-то настаивал на подобном? Только когда в ответе на поцелуй пальцы Миши вплелись в короткие светлые волосы, Андрей осознал, что сделал. Он подошёл, позвал и впечатался губами в чужие губы, неосознанно и без пауз, не сократив расстояние между телами то ли от сомнения, то ли от страха, он потянулся к Мише и поцеловал на неудобном расстоянии шага, а спустя долю секунды уже стоял, сплетаясь горячими дыханиями в губы и прижимаясь близко и тесно на открытом, просматриваемом балконе, на холодном бетонном полу, от которого, от жаркого напряжения между ними, вот-вот должен был пойти пар. В руках у Миши в опасной близости от волос Князева тлела сигарета, он не выпускал ее, потому что забыл про ее существование, утонул в мгновении сбывшейся мечты, ещё не зная, что мечта была общей. И только когда поцелуй был разорван, он затянулся и посмотрел Андрею прямо в глаза. — И нахуя? — Хотел, — ошалевший от такой реакции Князев ответил не задумываясь. — Не, не пизди, — Миша замотал башкой в отрицании, попутно стряхивая пьянящее ощущение от поцелуя. — Не пизжу, Мих. Пойдём внутрь? — Не хочу, я курю вон ещё, — сигарета уже почти дотлела от длинных, глубоких затяжек. — Холодно тут. — Зато отрезвляет, знаешь? — Хули ты выебываться начал? Сам же сказал, что нихуя не по-дружески тогда предлагал? Вот я тебе не по-дружески говорю, что согласился бы, если бы не стремался. Честность за честность. Я об этом думал с тех самых пор, как мы впервые заговорили об этом. — Хуйня. Спасателя включил? — Причём тут это, Мих? По-твоему, если бы я тебя спасать полез, я бы отказал так просто, когда ты в первые разы предлагал? Хотел бы поиграть, ещё тогда бы согласился. Но я, — Андрей замялся, отходя на шаг от Миши и воруя с края балкона пачку сигарет, чтобы закурить, — я думал, ты просто точку зрения свою доказать хочешь. И быстро понял, что если ты просто доказывать будешь, то я упаду в это, как в колодец. А сейчас… Миша смотрел на него во все глаза, пока дотлевший табак плавил фильтр и обжигал пальцы, Миша смотрел и не верил, пьяный еще, раскуроченный этим вечером с его перепадами, сбитый с толку всем неясным, что было в тёмной, прохладной ночи. — Ты типа… серьезно, блин, да? — Ага. — Ага…