недорожденный.

      

Everything in Its Right Place — Radiohead.

                           Тэхён сидит неподвижно. Его бокал с кровью, густой и тёмной, стоит перед ним, отражая слабое пламя свечей. Он не притронулся к напитку с того самого момента, как Намджун поднялся из-за стола. Свечи на столе неуверенно дрожат — то ли от сквозняка, то ли от напряжения, которое повисло в комнате, и их призрачный свет выхватывает из мрака бледные, застывшие лица собравшихся. Взгляд не отрывается от чёрного пятна на скатерти. Телефона Чонгука. Он вытащил его из кармана джинсов мальчишки в ночь, когда тот попал в особняк, и спрятал в комод, наивно полагая, что там его никто не найдёт.       Какая глупость. Лицо едва заметно искажает хмурое недовольство собой. Как можно было допустить такую оплошность? Нужно было уничтожить его сразу же. Теперь же всё вышло из-под контроля. Значит, Чонгук тайком проник в его спальню и рыскал в его вещах. И когда же он успел? В ту ночь охоты? Ответ вспыхивает в сознании.       В яблочко. В ночь охоты, после которой он обнаружил дрожащего парня за дверью. Твой промах, Тэхён.       Неужели он теряет хватку? Он не привык ошибаться. Наоборот, он в принципе никогда этого не делает. Что же спутало разум? Неужели это появление юнца в стенах особняка, это странное, неуместное чувство, что, быть может, ему можно доверять? Бред. Он с силой отгоняет эту мысль — прочь, в темноту, туда, где ей самое место.       И всё же её отголосок дрожит в воздухе.       Чонгук сидит напротив, вжимаясь в спинку стула. В комнате не холодно — камин давно согрел воздух, но его плечи всё равно вздрагивают в такт пламени свечей. В глазах Чонгука нет ни капли сожаления. Он не прячет взгляд, не ищет оправданий, только смотрит прямо перед собой, на телефон. В этих глазах плещется тоска.       «Скучает по своему человеку», — холодно отмечает про себя Тэхён. — «Не понимает, что эта скука может стоить нам жизней».              В нём нарастает раздражение, смешанное с жалостью, которую он не хочет признавать.       Намджун стоит в трёх шагах от стола, скрестив руки на груди. Его лицо — маска. Его губы едва заметно дрожат, выдавая скрытую ярость.       — Чонгук, — голос Тэхёна ровен, даже мягок. — Объяснишь?       Он наконец поднимает голову. Его глаза — красные, словно затуманенные пеленой злобы, смешанной с усталостью — встречаются с глазами Тэхёна, и от стола чуть ли не искры летят.       — Я хотел написать...— голос Чонгука сиплый, будто кто-то сжал ему горло. Он сглатывает. — Я просто взял его. Я не...       — Ты не ответил, — тихо перебивает, — Хотел написать кому? Юнги?       Чонгук молчит. Его пальцы, вздрогнув, сжимаются в кулаки, и он кладёт их на колени.       И он взрывается.       — Юнги, — выплевывает Чонгук, и в его голосе — боль. — Моему другу. Он не знает, жив я или нет. Мой единственный друг, который, наверное, обзвонил все больницы. Который...       — Который умрёт, — отрезает Намджун.       Тэхён удивлённо поднимает брови и смотрит на Намджуна. Тот делает шаг вперёд, его маска спокойствия слетает. Он берёт телефон со стола, крутит его в пальцах.              Чонгук дёргается, словно от удара. Его рука инстинктивно тянется к телефону.       — Не смей, — Намджун убирает телефон за спину. Его голос становится тише, а угроза в нём слышится всё чётче. — Ты хоть представляешь, что ты сделал?              — Я ничего не сделал! — голос Чонгука срывается на крик. Он вскакивает, стул с грохотом падает назад. — Я даже не успел ничего написать! Я просто взял его! Я хотел...       — Ты хотел, — Намджун приближается ещё на шаг, наступает, как хищник. — Ты хотел ответить ему. Ты сомневался, я видел. Смотрел на экран и думал: «А может, просто напишу «я жив»? Всего одно слово». — Он наклоняет голову, его голос становится вкрадчивым, почти ласковым. — Я прав? Или, может, ты надеялся, что одним коротким сообщением можно обмануть судьбу? Ты ведь знал, что нельзя… но всё равно хотел рискнуть, правда?       Чонгук замирает. Тень сползает на его лицо. Он не дышит — как будто даже воздух стал отравой.       Правда беспощадно бьёт его под дых, пробирая до дрожи. — Я просто хотел, чтобы он не волновался, — шепчет он, и голос его дрожит.       — Не волновался? — Намджун смеется резко и глухо. — Я объясню тебе, кто будет волноваться по-настоящему. Сядь.       Чонгук не двигается. Его пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. Он не может подчиниться, не сейчас. Внутри вой — от страха, стыда и желания сделать хоть что-то правильно, хоть один раз. Намджун принимает вызов, скользит к нему ближе, наклоняется через стол. Теперь их лица в полуметре друг от друга.       — Если ответишь ему, — чеканит, — Клан отследит сигнал. Им хватит меньше часа. Можешь не бояться, ты еще успеешь подготовиться к их приходу. Потому что сначала они придут не за тобой, а за твоим Юнги, — последние два слова он специально ядовито растягивает. — Его будут допрашивать, мучить, пить его кровь, пока он ещё жив, чтобы узнать о нас всё. А потом, когда перестанет быть полезным, просто убьют.              Чонгук вздрагивает. Его глаза расширяются. Плотно сжимает губы, чтобы не закричать.       — Потом, — вкрадчиво продолжает Намджун, словно получает настоящее удовольствие, вдаваясь в ужасные подробности. — Потом они явятся сюда. Вынесут двери. Чимин — первый на очереди, слишком молод, чтобы защищаться, его прикончат быстро. Джина заберут живым. Догадываешься, зачем? — Намджун облизывает губы, на мгновение сжимая их в тонкую полосу, — Он был их учёным и лекарем. Они насильно вернут его в Клан. Заставят его работать на них и убивать. Он помнит, каково это. Может, когда всё кончится, позволят умереть. Но перед этим он увидит, как умирает Тэхён. Им не забыть его побега. Предательство не прощается.       Тэхён переводит взгляд на Джина, в надежде, что поймает его взгляд, но нет. Тот смотрит только на Намджуна и больше не выглядит удивленным. Его глаза полны боли. Эти двое... между ними целая вселенная невысказанных слов.       — А ты, — Намджун смотрит прямо в глаза Чонгуку, — ты будешь последним. Потому что ты — грёбанная мутация. Они будут изучать тебя. Резать. Проверять. Пока ты не перестанешь кричать. В лучшем случае — от тебя просто избавятся. В худшем — станешь для них новым, безумным оружием.       Намджун перехватывает телефон покрепче, большим пальцем нащупывает крышку. Короткое усилие — и батарея вылетает, глухо стукается о дубовую столешницу. Сим-карту он выламывает ногтем, и та падает на пол. Корпус швыряет в камин. Раздаётся тяжёлый звук удара о кирпич, потом треск. Пламя лижет пластик, и через секунду от телефона остаётся только чёрное пятно на углях.       Чонгук стоит, вцепившись в стол. Его трясёт. По его щеке скатывается быстрая злая слеза. Глаза горят ненавистью и ужасом одновременно и смотрят прямо на вампира.       — Ты не можешь...       — О, поверь, еще как могу. Я был там. И я — один из них.       Тэхён медленно поднимается. Его движение плавные, почти ленивые. Он обходит стол. Останавливается рядом с Чонгуком. Не слишком близко — но достаточно, чтобы заслонить его от Намджуна.       — Ты закончил? — спрашивает он, и голос его ровный, почти бесцветный.       Намджун переводит взгляд на него. В глазах вспыхивает вызов.       — Нет, он должен понять...       — Он понял, — перебивает Тэхён. — Посмотри на него.       Намджун смотрит. Чонгук стоит, опустив голову. Его плечи трясутся. Тэхён чувствует его страх кожей, как свой собственный. Он не плачет, и Тэхён почти удивляется этой сдержанности. Но он сломлен. Тэхён видит это по тому, как его пальцы разжались и теперь бессильно висят вдоль тела.       — Ты напугал его до полусмерти. Этого достаточно? — голос становится ниже, в нём просыпается что-то чужое, почти животное.       — Этого мало, — Намджун не отступает. — Он должен понять, что...       — Я сказал, достаточно, — проговаривает медленно, по слогам.       Голос Тэхёна не повышается, но в нём появляется что-то, что заставляет Намджуна замолчать. Что-то холодное и древнее. Старшие вампиры обладают не только навыком убеждения. Точнее, у них он работает не только на простых смертных.       Осознав, что тот только что сделал, Намджун сжимает челюсть. Его глаза сужаются и в них загорается опасный свет.       — Тэхён... — выдыхает Намджун, и в этом слове больше отчаяния, чем злости.       — Ты его пугаешь, — вдруг раздаётся тихий голос.       Все поворачиваются на его источник.       Это Сокджин. Он и Чимин — единственные, кто не встал из-за стола. Джин сидит, положив руки перед собой.       — Джин, — Намджун поворачивается. В его голосе усталость. — Я не пугаю. Я говорю правду.       — Ты кричишь на ребёнка, который и так уже ничего не понимает, — Сокджин поднимается. Он подходит к Киму и кладёт руку ему на плечо — жест, который никто другой в этом доме не посмел бы сделать. — Он не враг, Джун. Он просто напуганный мальчишка, который скучает по своему другу.       — Он подверг всех опасности.       — Он не успел ничего сделать, — Сокджин сжимает его плечо, ткань пиджака под его рукой чуть мнется. Словно просит: «посмотри на меня, успокойся» — Ничего непоправимого.       Намджун прикрывает на секунду глаза и выдыхает.              — Если это повторится...       — Не повторится, — Тэхён обрывает его.       Он поворачивается к Чонгуку. У него разбитое, покрасневшее лицо, в котором проступает и страх, и благодарность.       — Пойдём, Чонгук, — негромко. — Мне нужно тебе кое-что показать, — он зол на себя за эту мягкость. Но не может иначе, когда видит, как трясутся плечи мальчишки.       Чонгук кивает безропотно, и Тэхён чувствует себя спасателем и палачом одновременно. Мужчина делает шаг к двери. Останавливается. Не оборачиваясь, говорит:       — Чимин, прибери здесь.              Молодой вампир, который всё это время сидел как мышь, вздрагивает и кивает.       — И никому не входить в архив, — добавляет. — Это важно.       Он дёргает за ручку. Ждёт, пока Чонгук пройдёт вперёд, и только потом выходит следом, закрывая за собой дверь.

***

      Коридор тянется бесконечно.       Тэхен идёт впереди, его шаги почти бесшумны, только изредка половица тихо скрипнет под каблуком. Младший плетётся сзади, заметно отстаёт. Его дыхание — прерывистое, слишком громкое для вампира. Эмоции сбивают контроль. Чонгук ещё не научился дышать тихо.       «Он как открытая рана, кровоточит всем, что чувствует»       Они сворачивают в левое крыло: здесь темнее, стены ближе, воздух холоднее, влажнее. За стеной слышен монотонный стук воды.       Тэхён останавливается перед массивной дубовой дверью. На ней — три тяжёлых замка с узорами и руна, выжженная на древесине, Чонгук, кажется, только сейчас замечает её.       — Что это? — хрипло.       — Защита, — коротко отвечает Тэхён.       Его пальцы ловко отпирают замки, один за другим; каждый щелчок отдаётся в коридоре выстрелом. Дверь открывается с тяжёлым скрипом.       — Входи.       Чонгук переступает порог.       Архив встречает их холодом.       Помещение не похоже на подвал, скорее на бывшую оружейную, переделанную в архив: сырые каменные стены, низкий потолок, покрытый трещинами. Одна лампа даёт тусклый, жёлтый свет, едва пробиваясь в углы. Вдоль стен — стеллажи, забитые папками и пожелтевшей бумагой. Парень оглядывает комнату. Его глаза расширяются, зрачки привыкают к полумраку.       Тэхён идёт к третьему стеллажу. Тянется к верхней полке — там старые кожаные папки с резким запахом клея. Одна из них, перевязанная тёмно-красной лентой, сама падает ему в руки.       — Нам с Сокджином удалось найти кое-что. Это первая запись, — произносит, садясь на корточки и раскладывая папку на низком каменном выступе. — Тридцать лет назад. Мутация. Мальчик, семнадцать лет.       Он открывает папку.       Чонгук замирает.       Чёрно-белые фотографии с рваным краем. На них — тело. Или то, что от него осталось: обескровленная кожа, раны, следы когтей и зубов.       Чонгук смотрит на снимки, а Тэхён на него.       — Его звали Хёнджун. Обратили случайно, как и тебя. Укусили в переулке, бросили умирать. Но он не умер, мутировал. — Тэхён переворачивает страницу. На следующем фото — молодое лицо, глаза закрыты. — Клан нашёл его через три дня. Потому что он не выдержал и позвонил матери. Её они убили первой. Прямо на его глазах. — Наконец закрывает папку.       Чонгук молчит. Его лицо побледнело.       — Зачем ты… — голос срывается. — Зачем ты показываешь мне это?       — Затем, — Тэхён поднимается и ставит папку на место, — что ты почти сделал то же самое. Садись, — указывает на старый потрескавшийся стул у стола.       Чонгук колеблется, ноги подкашиваются, но он всё же подходит, садится на край. Он сник, плечи опущены, пальцы дрожат. Похож на побитого щенка, который не понимает, за что его ударили. Тэхён садится напротив, изучает его взглядом, от которого невозможно укрыться. Пальцы сцеплены, костяшки побелели — напряжение скрежещет в тишине. Несколько долгих секунд вампир просто смотрит, выжидает, будто взвешивает его душу на весах. В тусклом свете его глаза кажутся бездоннее, голос ниже, приглушённей.       — Думаешь, что Намджун просто злой. Ты веришь, что он ненавидит тебя без причины?       Младший вздрагивает, отворачивается, не осмеливаясь встретиться взглядом.       — Он хочет меня убить, — глухо, — я видел это в его глазах.       — Нет, — мужчина качает головой. — Он хочет защитить нас от тебя.       — Разница небольшая, — Чонгук скалится. Отчаянная язвительность загнанного зверя.       — Огромная.       Он тянется к полке, достаёт изношенный ноутбук, покрытый старыми наклейками. Крышка щёлкает, в комнате загорается блеклый свет. Пальцы Тэхёна бегают по клавишам. Вводит пароль —длинную цепочку символов, которую Чонгук не успевает запомнить. Папка за папкой. Фото и видеофайлы с датами.       — Что это? — интересуется младший.       — Документация, — равнодушно отвечает Тэхён, — клан ведёт учёт всего: наказаний, казней и экспериментов.       Экран вспыхивает. Чёрно-белая запись, плохое качество, но отдельные фигуры разглядеть можно. Камера стоит на чём-то, может, на столе.       Угол съёмки широкий, захватывает почти всю комнату. Комната похожа на подвал — бетонные стены, голый пол, одна лампочка под потолком.       В центре комнаты — два стула. На одном — женщина, лет пятидесяти, седая, лицо разбито усталостью. Под глазами синяки, одежда грязная, на коленях пятна, слишком похожие на кровь. Кулаки Чонгука сжимаются настолько, что костяшки белеют. Она привязана, верёвки врезаются ей в кожу, оставляя красные следы. Почти не двигается, только смотрит перед собой остановившимся взглядом. Её губы шевелятся, но что она говорит, непонятно.       На втором стуле — мальчик, совсем подросток. Короткие волосы, худое лицо. Его руки тоже связаны за спиной. Он смотрит на женщину рядом с собой.       Чонгук замирает.       — Что… — начинает он.       — Смотри, — обрывает Тэхён.       На экране в кадр входит мужчина в тёмной, неприметной одежде. Лицо спокойное, даже скучающее. В руках планшет с листом бумаги.       — Кан Хёнджун, — говорит он, не удостаивая парня даже мимолётного взгляда. Голос отстранённый, слова звучат заученными. — Семнадцать лет. Обращён неделю назад. Нарушение — раскрыл тайну вампиризма человеку.       Он медленно поворачивается к женщине.       — Кан Ёнхи, пятьдесят три года. Мать. Человек.       Женщина поднимает голову, будто с трудом преодолевая тяжесть, ломающую шею. Она сглатывает, собирает остатки сил, чтобы говорить.       — Это я виновата, — голос у неё дрожит, но звучит твёрже, чем ожидается. — Я заставила его сказать. Я… я думала, он сошёл с ума.       Она замолкает. Потом добавляет:       — Он не хотел. Это я виновата.       Мужчина долго и пристально смотрит на неё, не отводя глаз, будто изучает не человека, а предмет. На лице — ни тени сочувствия, ни капли злобы.       — Вы знаете правила, — произносит он наконец. — Ни один человек не может знать о нашем существовании.       — Я никому не скажу! — женщина вдруг срывается. — Я мать! Я не предам своего сына!       — Вы уже предали, — мужчина неторопливо переводит взгляд на парня. Его слова звучат как приговор. — Вы заставили его говорить. Из-за вас он нарушил правило.       Подросток дёргается на стуле.       — Не трогайте её, — его голос низкий, хриплый. Паника сквозит в каждом слове. — Она не виновата. Она просто хотела… она боялась за меня. Это я виноват. Я должен был лучше врать. Я должен был…       — Ты должен был уйти, — перебивает мужчина, не повышая голоса. — Ты должен был исчезнуть из её жизни, когда понял, что не можешь контролировать жажду. Но ты остался.       Мужчина кивает кому-то за кадром.       Из темноты выходят два силуэта в масках и перчатках. Один из них держит в руке острый инструмент — при слабом свете становится ясно: это нож. Чонгук замечает, как тусклый луч скользит по лезвию, и от этого зрелища по коже пробегает мороз. Парень начинает кричать, голос его вырывается наружу, срывается на визг.       — Нет! Нет, пожалуйста! Не её! Зачем Вам она?! Делайте что хотите со мной! Пытайте меня! Убейте меня! Но не…       Он судорожно дёргается, пытаясь встать, но верёвки крепко держат тело. Стул с грохотом падает назад, увлекая его за собой. Затылок ударяется о бетонный пол — Чонгук слышит глухой стук и морщится. Кажись, тому всё равно: парень словно не чувствует боли, он только смотрит на мать.       — Мама! — выкрикивает он. — Мама, прости! Прости меня! Я не хотел! Я не…       Женщина смотрит на него. В её глазах — слёзы. Но она старается улыбнуться.       — Всё хорошо, — говорит она, тихо, почти шепчет. — Всё хорошо, мой мальчик.       В этом шёпоте целый мир материнской любви и отчаяния.       Мужчина с ножом бесшумно подходит к ней сзади. Парень кричит снова — длинно, протяжно, голос его ломается, превращаясь в звериный рёв.       Младший отворачивается, силясь не смотреть.       — Ты должен это видеть, — произносит Тэхён.       Чонгук не поворачивается. Но он слышит.       Как нож входит в тело: один раз, затем второй. Слышит, как мальчишка надрывает голос, его крик превращается в хрип, в мольбу, в нечто, что уже не похоже на человеческий голос. Слышит, как труп женщины тяжело оседает на пол.       — Мама, — едва слышный шёпот, обрывающийся на каждом слове. — Мама, не уходи. Мама, пожалуйста, прости меня.              Тэхён нажимает паузу.              В комнате тишина. Слышно только загнанное дыхание Чонгука.              — Посмотри на меня, — говорит Тэхен.        Он застывает, словно его тело больше не подчиняется собственной воле.              — Посмотри на меня, — твёрже повторяет.       Чонгук поднимает голову. Глаза его красные от слёз, которые он не даёт себе пролить. Губы трясутся. Кожа на свету кажется зеленоватой, болезненно-бледной; по лицу скользят пятна — смесь отвращения, отрицания, мучительной горечи и такой откровенной, безысходной боли, что на неё невозможно смотреть.       — Они… — голос его надламывается.— Они убили её. На его глазах. А потом…       — А потом его, — безжалостно заканчивает Тэхён. — Да.       — Это бесчеловечно, — выдыхает.       — Мы не люди, Чонгук, — мужчина чуть склоняет голову набок, его голос становится сухим, почти чужим. — Ты тоже больше не человек. И правила клана не спрашивают, согласен ты с ними или нет. Они просто есть. И если ты их нарушаешь — ты умираешь. И те, кого ты любишь, умирают вместе с тобой.       — Я не хочу, я не такой как...— он запинается, проглатывает горькое «как вы», будто боится, что слово, сорвавшись с языка, что-нибудь разрушит между ними окончательно.              Тэхён смотрит на него внимательно, в его глазах — насмешка и сожаление. Он прекрасно понял, что Чонгук хотел сказать, и потому усмехается уголком рта.       — Права выбора у тебя нет.              Чонгук молчит еще минуту. Наконец, он осторожно, будто опасаясь нарушить хрупкую грань, наклоняет голову в немом вопросе:              — Но Намджун ведь... Как я понял, он состоит в Клане?              — Верно. Я и Сокджин тоже были в Совете Старейшин, — мужчина кивает.              — Кто это вообще? Почему у них столько власти? И почему вы ушли оттуда, а Намджун остался?              — Клан — это объединение всех вампиров. В теории, ты присоединяешься к нему, когда тебя обращают. Когда твое обращение санкционированно и согласовано с Советом Старейшин. Совет — кучка древних вампиров, верховная власть, они устанавливают законы внутри Клана. Все, кто находится в Клане, якобы находятся под их защитой. От тех же охотников.              — Что за охотники?              — Охотники на вампиров. Обычные смертные, люди, которые чуть больше знают о нашей природе, чем остальные. По правде говоря, Клану нет дела до незначительных смертей, — голос Тэхёна становится чуть ниже. Сквозит отвращением, — Они уже сотни лет ведут нечестную игру. Нам с Сокджином удалось сбежать, а Намджун... он спас нас. Он всё ещё является членом Совета, чем обеспечивает себе и нам алиби.              Если ещё несколько минут назад Чонгук выглядел так, будто вот-вот разрыдается — его губы дрожали, а в глазах стоял блеск невыразимого ужаса — то теперь он словно замер, весь сжавшись в комок мыслей. Старается впитать всю информацию, как губка. Внутри него, за тонкой кожей лба, шестерёнки крутятся с такой скоростью, что кажется — ещё чуть-чуть, и в комнате станет слышно их лязг. Он подпирает подбородок ладонью, вторая рука нервно наматывает тёмную прядь на палец.              Тэхён неожиданно ловит себя на том, что не может отвести глаз. Вглядывается в тёмные глаза напротив, упрямо избегающие его взгляда, смотрит на бледные пальцы и мягкие волосы. Ему вдруг становится невыносимо тесно в собственной коже, в этой комнате, где воздух кажется слишком густым. Будто на миг забывает, что собирался делать, но тут же возвращается в реальность, поднимается чуть поспешно — стул скрипит под ним, и этот звук кажется слишком громким. Берёт свой ноутбук, аккуратно ставит его на полку.              — Пойдём. Тебе нужно наверх.              Он уже идёт к выходу. Но Чонгук не двигается с места. В его глазах появляется упрямство, а в голосе — странное, почти детское любопытство.              — Тэхён.              — Мм? — он не оборачивается, только замедляет шаг.              — Тот парень, — Чонгук смотрит куда-то сквозь него. — Который сказал матери правду. Он любил её?              — Да, — коротко отвечает Тэхён. Разве не очевидно?              — И она любила его?              — Да.              — И они двое умерли, — Чонгук делает паузу, в которой звучит неуверенность, будто он боится услышать ответ. — Из-за любви.              Не торопится отвечать. В воздухе повисает тишина. Наконец повернувшись к младшему, он выдыхает:              — Из-за правил. Любовь здесь ни при чём.              — Мне кажется, она здесь всё при чём, — Чонгук поднимается, в его голосе появляется уверенность, как будто он вдруг понял что-то важное. — Если бы он не любил её, он бы просто исчез. Она бы думала, что он уехал. Она бы плакала, но осталась бы жива. А он не смог, потому что любил.              Он подходит к Тэхёну, расстояние между ними кажется вдруг слишком коротким, и оба замирают на секунду, будто не знают, что делать дальше.              — Ты поэтому не подпускаешь никого близко? Чтобы никто не умер?              Тэхён смотрит на него. Глаза Чонгука блестят в полумраке, но выражение лица мужчины остаётся непроницаемым.              — Пойдём, — повторяет Тэхён мягче.              Он выключает свет.              Комната погружается в темноту.