недорожденный.

Isati — grand blanc

      — Река течёт в направлении к дому, — Чимин слегка откидывается назад, стул под ним чуть скрипит.       — О чем ты?       Он ковыряет листву под ногами носом кроссовка, а затем поднимает глаза:       — О реке.       — Я понял, – Чонгук выдыхает, замерев с карандашом над холстом, — Зачем ты говоришь мне это? На случай, если я захочу сбежать?       — Если захочешь вернуться.       На это Чонгуку отвечать не хочется. И бежать никуда не хочется. Возвращаться – тем более.       Его впервые выпустили за пределы ворот, чтобы тот смог порисовать на природе. Раньше он видел этот лес только из окон особняка, из-за кованых ворот, которые всегда были заперты. Грифель скрипит, выводя тонкую линию горизонта, и в этом монотонном звуке, в запахе прелой листвы и влажной коры он находит что-то успокаивающее для себя. Чонгук рисует торопливо, почти жадно. То и дело поднимает голову и смотрит в лес, в самую его глубину, туда, где стволы сливались в сплошную золотистую стену. Воздух здесь совсем другой...живой.       Холодает.       Рядом поскрипывает раскладной стульчик – Чимин на какой-то чёрт увязался за ним. Притащил стул с собой, хотя на траве сидеть было бы мягче. Он всё говорит без умолку, и голос его вплетается в лесной шум. Рассказывает про море, про то, как они с друзьями убегали с уроков и шли на набережную есть дешёвое мороженное, которое таяло быстрее, чем они успевали его слизывать. Про тесную комнату в общежитии, где вечно пахло жареным луком и чьими-то духами с нижнего этажа, про велосипед, который он однажды украл, а потом вернул, потому что замучила совесть. Говорит легко, будто не о себе, а о ком-то другом, и в голосе его нет сожаления — только восторг, что всё это когда-то было на самом деле. Лист срывается с ветки прямо перед глазами, и Чонгук следит за ним до самой земли.       — Ты вообще слушаешь? – Чимин ткнул его пальцем между лопаток, — Я тут про самую позорную историю своей жизни рассказываю, а он в транс впал.       — Слушаю, – врёт. – Про море, про мороженое...       — Про мороженое я пять минут как закончил. Сейчас я про то, как в старшей школе на дискотеке штаны порвал.       Он наконец поворачивается. Чимин сидит на своём дурацком стуле, закинув ногу на ногу и смотрит выжидающе.       — Прямо на дискотеке?       — В самый ответственный момент, – кивает, – Я собирался пригласить танцевать самую красивую девчонку в школе, подхожу, делаю рукой так, ну знаешь, типа крутой, и трррр! – Чимин проводит ладошкой по бедру, изображая треск, – По шву, от колена до самого...       Чонгук не выдерживает и фыркает, прикрывая рот ладонью.       — И что ты сделал?       — А что я мог сделать? Сбежал с позором. Пришлось вызванивать друга, чтобы привёз другие джинсы. Просидел в туалете сорок минут. С тех пор заклинаю все штаны перед выходом.       Он улыбается, глядя на Чимина, и вдруг понимает, что впервые за долгое время ему хочется запоминать. Запечатлеть этот момент, чтобы потом к нему можно было возвращаться. Как Чимин размахивает руками, изображая трагедию всей своей школьной жизни. Как солнечный зайчик прыгает по его плечу, когда ветер шевелит ветки над головой. Как пахнет его кофта – почему-то ванилью и чуть-чуть дымом. Наверное, встреться они при других обстоятельствах, они могли бы быть хорошими друзьями.       — Ты из Чеджу?       — Да.       — А море, — спрашивает он робко, — Море на Чеджу, оно какое? Ну правда, не как на картинках.       Чимин задумывается, перестаёт улыбаться, смотрит куда-то вверх, сквозь листву.       — Оно огромное. И пахнет так, что когда вдыхаешь, тоже словно становишься солёным изнутри. Знаешь, когда нырнёшь и глотнёшь случайно, потом долго сидишь и чувствуешь этот вкус на губах. И вода зелёная, если близко. А если далеко, то синяя, до черноты.       — А ты нырял?       — Ты чего спрашиваешь, как будто я с луны свалился? — Чимин хмыкает без злости. — Нырял, конечно. Помню, мы с отцом с пирса прыгали, кто дальше. Один раз неудачно. Животом шлёпнулся, думал, всё, внутренности наружу. Часа два ходил красный, как рак.       — Настолько больно?       — Больно, — Чимин кивает — Но знаешь, я бы сейчас прямо всё тут отдал, чтобы ещё разок так шлёпнуться. Глупость такая, да?       В горле пересыхает. Карандаш в руке дрогнул. Чонгук возвращается к реальности. Точно, как прежде уже не будет. У него это отняли. Делает глубокий вдох, и выдыхает сквозь зубы:       — Самая настоящая глупость, Чимин, — отрезает, — Ничего глупее в жизни не слышал.       Ветка над ними качается, сбрасывает ещё пригоршню листьев. Несколько падает Чимину на голову, застревают в волосах. Он их не стряхивает, только улыбается чему-то своему.       — Слушай, — говорит он вдруг, — А нарисуй меня.       — У меня не очень люди получаются.       — А ты попробуй. Если что — скажешь, что это такой стиль.       Чонгук усмехается и тянется за чистым холстом. Чимин тут же выпрямляется на стульчике, принимает важный вид, но через секунду не выдерживает и снова разваливается, подпирает щёку кулаком.       — Только не приукрашивай, — мечтательно прикрывает глаза, — Рисуй как есть.

***

      В особняке впервые за долгое время пусто. Старшие вампиры ушли на охоту, а Чимин увязался за ними. Чонгук стоит посреди холла и слушает, как гудит где-то в глубине проводка, как поскрипывают половицы под собственной тяжестью. Ноги сами несут его на второй этаж, в крыло, где живёт Тэхён. Маршрут до неё он помнит прекрасно. Сам не знает, зачем идёт. Просто внутри что-то тянет, зудит, не даёт стоять на месте.       Дверь в спальню оказалась не заперта. Конечно не заперта, кто же запирает, когда в доме никого нет. Чонгук толкает тяжёлое дерево, и оно поддаётся почти беззвучно, только петли чуть слышно вздыхают. Шторы задёрнуты плотно, ни единого луча, только узкая полоска света из приоткрытой двери ложится на пол зыком, облизывая паркет и край тяжелой кровати. Сердце колотится где-то в горле. Чонгук сам не понимает, чего боится. Того, что Тэхён вернётся прямо сейчас? Чего ему бояться? Они сами заперли его здесь. Сами отобрали всё. Какое вообще право он имеет злиться, если Чонгук просто вошёл в комнату? В конце концов, это не тюрьма, просто дом. Дверь не заперта. Он ничего не крадёт, ничего не ломает. Просто смотрит.       Но пальцы всё равно дрожат, когда он делает шаг вперёд.       На массивной кровати небрежно брошен пиджак – мягкое твидовое пятно в этом мрачном интерьере. Чонгук проводит пальцами по покрывалу, а затем по ткани. Интересно, Тэхён вообще спит? Вампиры нуждаются во сне?       Он не знает, что ищет здесь. Просто открывает первый, самый верхний ящик прикроватной тумбочки. Тот, куда обычно складывают всякую ерунду, до которой нет дела, но выкинуть жалко. Тянет резную ручку, ящик поддаётся со скрипом.       Внутри всё аккуратно разложено. Записная книжка в кожаном переплёте, несколько перьевых ручек, какие-то бумаги, сложенные стопкой, старые часы на потёртом ремешке, телефон. Чонгук замирает.       Это его телефон. Он узнаёт потёртый чехол с отколовшимся уголком, царапину на экране, которую он заработал в первый же месяц, уронив его на асфальт. В первую ночь его отобрали, и Чонгук думал, что он валяется где-нибудь в придорожной канаве или превратился в груду переплавленного металла.       Сглотнув ком в горле, парень берёт телефон в руки и нажимает кнопку. Экран не загорается, села батарея. Конечно, села. Сколько времени прошло? Неделя, две? Он потерял счёт дням здесь. Чонгук шарит по ящику трясущимися руками, перебирает бумаги, записную книжку, старые часы, и находит. В самом углу, прикрытая обложкой, лежит маленькая коробочка с зарядным устройством. Шумно выдохнув, он вытаскивает ее, вставляет провод. Экран наконец загорается, сначала тускло, потом ярче, высвечивая знакомый логотип.       Телефон загружается. Чонгук выжидающе смотрит на экран. Смотрит, ждёт пока появится сеть. Значок сигнала пустой. Ни одной палочки. «Нет сети». Он перезагружает телефон – бесполезно. Вытаскивает лоток – пусто. Точно, вынули симку. Без неё телефон не больше, чем бесполезная игрушка.       Парень зажимает телефон в ладони и смотрит в ящик, будто надеется, что карта сама выпрыгнет наружу. Потом начинает шарить снова, теперь уже лихорадочно, вытряхивая бумаги, перебирая каждую мелочь, заглядывая в щели между стенками. Наконец, он просто вытряхивает комод. И находит её в сложенном куске пергамента.       Пальцы не слушаются, когда он открывает лоток, вставляет карту, защёлкивает обратно. Телефон перезагружается – долго, мучительно долго, чёртов экран висит чёрным, и Чонгук сжимает его до побеления костяшек, молится.       Раз,       Два,       Три,       Четыре,       Пять.       Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...       Одна палочка, две, три. Экран начинает вибрировать, мигать, сыпать уведомлениями одно за другим, без остановки, и Чонгук зажимает рот рукой, чтобы не разрыдаться. Сорок семь пропущенных вызовов, десятки сообщений. Все от одного контакта: “Юнги-хён”       Но как же... Он ведь должен был забыть его. Неужели Тэхён обманул его, когда сказал, что они воздействовали на его память?       Открывает первое сообщение, и строчки плывут перед глазами, расплываются тёмными пятнами, и Чонгук торопливо вытирает их рукавом, злой на себя. “ты где? че за херня?” “ты куда пропал? ответь хоть что-нибудь» “я щас с теми мусорами разобраться пытался, но они меня отшили. ты как? цел?” “ты жив вообще? напиши хоть что-нибудь” “в больницы звоню, говорят никого не привозили. блять, гук, не молчи” “слушай, тут пиздец. сегодня приходили какие-то люди, двое. спрашивали, помню ли я вчерашнее. говорили, что я перебрал и сам себе всё придумал. так заболела голова.” “чонгук, я серьёзно. если это шутка, то уже не смешно” “они так смотрели...гук, это не люди. я не знаю, кто это, но это не люди” “я пришёл в участок, на меня там смотрели, как на психбольного. тебя не пробить по базе” “тебя будто с земли стёрли. я всех спрашиваю, никто не помнит тебя. наверное, они приходили и к ним” “мне кажется, я начинаю сходить с ума” “я не знаю, где ты. вообще ни малейшего понятия. но я буду искать” “ты только держись там, ладно?” “можешь не отвечать, просто прочитай сообщения чтоб я знал”       Он перечитывает последние сообщения снова и снова, и каждое слово врезается в память, отпечатывается глубоко внутри, в том месте, которое уже начало покрываться коркой равнодушия и смирения. Юнги помнит. Чонгук зажмуривается, прижимая телефон ко лбу, и плечи его трясутся. Под рёбрами что-то разрывается скручивается в тугой узел и одновременно расправляется, выпуская наружу то, что прятал глубоко внутри все эти дни – надежду.       Глупую, иррациональную, невозможную надежду на то, что однажды всё это кончится. А с другой стороны, вдруг это ловушка?       Холодная, липкая мысль скользит где-то между лопаток. Чонгук вздрагивает, будто его окатили ледяной водой. Вдруг Тэхён специально оставил телефон здесь? Вдруг он знал, что Чонгук придёт? Вдруг Юнги уже давно схватили, и всё это одна сплошная злая шутка над ним? Он смотрит на экран в последний раз. Пальцы сами тянутся написать ответ. “я здесь” “я жив, не ищи меня, здесь опасно” “хён, спасибо, что не забыл”       Не отправляет ничего, нельзя. Если телефон прослушивается, если Тэхён узнает – всё пропало. И для него, и для Юнги. За себя уже не так страшно, а вот Юнги не сможет противостоять...монстрам. Если это ловушка – он убьет друга своим безрассудством.       Чонгук вытаскивает зарядку, засовывает её обратно в ящик, как было. А телефон... Телефон он зажимает в ладони, смотрит на него и думает: если он оставит его здесь, он больше никогда не узнает, что там с ним. У них не получится встретиться. Даже если Чонгук здесь навсегда, ему хотелось бы хотя бы попрощаться с другом. Заверить, что всё в порядке, и убедить, чтоб тот больше никогда не искал его. Но всё же, если он возьмёт его, Тэхён может заметить пропажу. Горло сжимается в очередном всхлипе. Устал быть послушным. Устал бояться. Устал жить по чужим правилам в доме, где его держат как скот.       Он суёт телефон в задний карман штанов. Встаёт с пола, задвигает ящик ногой. Пытается вытереть лицо, но руки продолжает трясти, а слёзы все текут, оставляя солёные дорожки на щеках.       В коридоре слышится шум. Голоса, смех, шаги. Чонгук вздрагивает и взглядом цепляется за часы на стене. Светает, охота закончена. Сердце пропускает удар, а потом и вовсе пускается вскачь, больно колотясь о рёбра. Шаги приближаются. Голос Тэхёна — он что-то говорит Чимину, а тот отвечает смешливо, беззаботно.       Парень оглядывается в панике. Выход один, через дверь, но они уже рядом. Он вскакивает, прижимается спиной к стене за дверью, вжимается в неё, пытаясь унять дыхание, которое вырывается из груди чуть ли не со свистом.       Дверь медленно открывается, сквозняк облизывает лицо. Тэхён входит: Чонгук видит только край его куртки и пряди волос на затылке, слышит, как он что-то говорит через плечо Чимину, который, кажется, остался в коридоре.       —...Завтра с утра, если хочешь. Там дальний сектор давно не патрулировали. Только давай не как в этот раз.       Голос Чимина доносится приглушённо:       — Ладно. Увидимся за ужином.       Дверь закрывается, слышен щелчок замка, и спальня ныряет в тишину.       Чонгук стоит, прижавшись к стене, затаив дыхание. Кажись, его не заметили. Теперь осталось лишь тихо улизнуть. Тэхён неспешно проходит в комнату, останавливается у кровати. Слышно, как он расстегивает куртку, как ткань скользит по плечам и приземляется на спинку стула.       — Выходи, — тянет он негромко, не оборачиваясь, — Я знаю, что ты здесь. Твои слёзы пахнут на весь этаж.       Кажется, если стать частью стены, слиться с её рисунком, то его не увидят. Пальцы уже впиваются в обои. А мужчина не оборачивается, стоит у окна. Или уже не у окна? Чонгук упустил момент, когда тот переместился, когда свет из коридора перестал падать ему на спину и теперь выхватывает только край его плеча, остроту скулы и блеск зрачка в полумраке.       — Ты думал, я не почувствую? – Тэхён говорит тихо, почти ласково, и от этой ласки холод пробирает до костей, — Твой страх... он на вкус как медная пыль. Им пропитана каждая вещь в этой комнате.       Чонгук пытается сглотнуть, но в горле пересохло. Язык вдруг кажется очень большим, он словно перекрывает ему доступ к кислороду.       Тэхён поворачивается плавно, как хищник, который уже знает, что жертве некуда бежать. В сумраке его глаза кажутся бездонными, Чонгук с ужасом понимает, что не может отвести взгляд, и тонет.       — Зачем ты пришёл?       — Я...я не знаю.       — Не знаешь, — Ким кивает и улыбается своим мыслям, будто именно этого и ожидал — Ладно, тогда другой вопрос. Что ты ищешь?       Чонгук молчит дольше. Смотрит на тёмный силуэт у окна, на то, как еле-видимый свет обводит серебром плечи старшего, на его длинные пальцы, расслабленно лежащие на подоконнике.       — Я не знаю, — наконец отвечает так же тихо. Хочется опустить в пол глаза, не смотреть на мужчину, но отчего-то не получается.       — Тоже вариант, — опирается спиной о подоконник, скрестив руки на груди, — Знаешь, что меня бесит? — отталкивается, подходя ближе к юноше, — Что ты даже объясниться не можешь. Просто стоишь, трясешься и смотришь на меня этими своими глазами, — ещё один шаг вперёд, — И я смотрю на тебя и думаю, что мне с тобой делать, а?       Чонгук даже не двинулся, а Тэхён подходит всё ближе. Теперь они друг напротив друга, разделённые метром холодного воздуха.       — Ты боишься, — тихо произносит. Чонгуку кажется, или в его голосе едва слышны нотки... сожаления? — Я чувствую, ты весь дрожишь. И при этом не бежишь. Почему?       Юноша сглатывает.       — Не знаю.       — Ты вообще что-нибудь знаешь?       — Знаю, что нельзя было сюда идти, – выдыхает Чонгук. Голос срывается на сиплый шёпот – Знаю, что ты имеешь право меня...– он запинается, – ...всё, что угодно. Знаю, что я дурак. А остальное – нет. Не знаю.       Мужчина молчит, смотрит. Даже в темноте можно различить, как дёрнулась мышца на его скуле. Он поднимает руку. Чонгук зажмуривается, ожидая удара, но вместо этого чувствует, как чужие пальцы касаются его щеки. Медленно, почти невесомо стирают дорожку слезы, которая всё-таки сорвалась вниз.       — Хорошо, — соглашается Тэхён, и его лицо вмиг становится серьёзнее, — Чонгук, скажи мне. Я могу тебе доверять?       Внутри все немеет. Он точно правильно расслышал вопрос?       — Что?       — Ответь, — терпеливо повторяет, и его лицо теперь совсем близко, младший может разглядеть каждую его ресницу. — Я могу тебе доверять? — его палец скользит по скуле, очерчивает линию челюсти и останавливается на подбородке, чуть приподнимая его. Можно ли приказывать одним лишь вопросом? Тэхён, похоже, умеет.       — Да.       Наглое враньё. Украденный телефон в заднем кармане прожигает кожу сквозь ткань. И так мерзко от самого себя становится. Пару минут назад Чонгук сам рассуждал о том, что он монстр. Тогда почему так больно сейчас врать ему в глаза?       Тэхён отстраняется и убирает руку. И почему резко стало так холодно?       — Можешь идти, – говорит он глухо.       — Тэхён... – зачем окликает? Что ещё он может ему сказать?       — Иди, пока я не передумал, – повторяет жёстче.       Чонгук не ждёт, пока ему повторят в третий раз. Ноги сами несут его к выходу, а пальцы вслепую нащупывают ручку, и через мгновение он уже оказывается в коридоре. Дверь за ним захлопывается с тяжелым хлопком.       Только, кажется, в коридоре он не один.       Тень у окна отделяется от стены, становится человеком. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое Чонгук видел всего несколько раз, но запомнил сразу — Намджун. Один из старших. Тот, кто всегда пялится на него долго, изучающе, будто пытается прочитать что-то, чего Чонгук сам о себе не знает. Сейчас он смотрит точно так же. Чонгук застывает, прижимая руку к карману. В коридоре тихо, только где-то далеко шумит ветер за стенами особняка, да гудит проводка в старых перекрытиях. Намджун молчит.       Он просто стоит у окна, заложив руки за спину, и смотрит на Чонгука. В полумраке его глаза кажутся чёрными, без зрачков, без света, без ничего. Он не двигается, не дышит... по крайней мере, Чонгук не слышит дыхания. Только этот взгляд, тяжёлый, от которого хочется провалиться сквозь землю.       — Поздно гуляешь, — говорит Намджун наконец. Голос у него низкий, спокойный. Чонгук сглатывает.       — Не спится, — выдавливает он. Намджун склоняет голову чуть набок. Жест почти человеческий, любопытный, но одна мелочь его всё же выдает. Глаза, они остаются такими же пустыми.       — В комнате Тэхёна лучше спится? – цедит. Чонгук аж холодеет. Внутри всё обрывается, падает куда-то вниз, в холодный колодец, со дна которого не доносится ни звука.       — Я… — начинает младший и замолкает. Что он может сказать? Что он просто гулял? Что случайно зашёл? Что дверь была открыта?       Вампир смотрит на него ещё несколько секунд. Потом отворачивается к окну, будто Чонгука больше не существует.       — Иди спать, — говорит он равнодушно. — Сегодня ужин. Не опаздывай.       И всё.       Он стоит, не в силах пошевелиться. Ждёт продолжения, ждёт вопроса, ждёт обвинения — но Намджун молчит, смотрит в тёмное окно, за которым ничего не видно, и больше не обращает на него внимания.

***

      Вечер наступает слишком быстро. Чонгук сидит за длинным столом, и каждая мышца в его теле напряжена до боли. Телефон лежит в кармане — он не расставался с ним ни на минуту, даже спал, прижимая руку к бедру, даже в душе не снимал, положив на край раковины и слушая сквозь шум воды, не зазвонит ли. Глупо, конечно. Связи здесь почти нет, а если и ловит — он всё равно не может ответить.       За столом пятеро.       Сокджин сидит во главе, и Чонгук впервые замечает, что тот нервничает, пусть и не явно. Внешне он спокоен, поправляет манжеты, отпивает из бокала тёмно-красную жидкость, — но пальцы чуть подрагивают, когда он ставит бокал обратно. И взгляд у него бегающий. Слишком часто смотрит на Намджуна, потом на Тэхёна, потом в сторону. Ким напротив — само спокойствие. Сидит откинувшись на спинку стула, держит бокал с ленивой грацией кота, который знает, что его место у камина самое тёплое. Он не смотрит на Чонгука. Совсем. Будто вчера он и не застал его в своей спальне, как нашкодившего щенка. Чимин рядом с Чонгуком, и это единственное, что спасает. Он болтает без умолку, как всегда, улыбается, подливает Чонгуку в бокал свежую добычу.       — Ты попробуй! Это не человеческая, я сам сегодня поймал его! Джин сказал, тебе такое можно, — пододвигает бокал ближе. — По вкусу как гранатовый сок. А я вот люблю гранатовый, но это же кровь, ну, типа, животные там, не парься.       Чонгук кивает, делает глоток. Кровь на самом деле кисловатая, но холодная, приятная, и от неё чуть легче на душе.       — Ты сегодня какой-то зажатый, — замечает Чимин, заглядывая ему в лицо. — Спал плохо?       — Ага, — выдавливает.       — О чём думаешь? — спрашивает Чимин, отпивая глоток. На губах остаётся тёмный след, он вытирает его салфеткой. — О доме?       Чонгук сжимает бокал крепче. О доме. О Юнги. О том, что он соврал сегодня.       — О разном, — отвечает он тихо.       Вампирёныш понимающе кивает и не лезет больше с вопросами.       — Кстати, — говорит он вдруг, — ты спрашивал про Чеджу. Я тебе как-нибудь ещё расскажу. Там такие места есть… Мы с пацанами в детстве лазили по скалам, однажды я чуть не убился, реально, думал всё…       Чонгук слушает вполуха, кивает, делает вид, что ему интересно. На самом деле он следит за Сокджином. Тот явно нервничает, и это нервирует Чонгука ещё больше. Почему он такой нервный? Он что-то знает? Намджун молчит весь ужин. Просто сидит, пьёт кровь мелкими глотками и смотрит. Не на Чонгука, вроде бы. Но краем глаза Чонгук ловит этот взгляд, когда поворачивает голову. И каждый раз внутри всё холодеет.       — Чонгук.       Голос Намджуна разрезает тишину, и Чонгук вздрагивает так, что чуть не проливает всё на скатерть. Поднимает глаза.       Намджун смотрит прямо на него в упор. И вот снова этот взгляд.       — Как дела у Юнги?       Внутри всё обрывается, падает, разбивается вдребезги. Сердце пропускает удар, хотя, кажется, оно и вовсе перестает биться. Накатывает тошнота.       Юнги.       Он знает.       — Что? — переспрашивает Чонгук, и голос его срывается, звучит неестественно высоко.       — Я спросил, — Намджун чуть наклоняет голову, и в глазах его загорается что-то, отчего Чонгуку хочется вжаться в стул, — как дела у твоего друга. Юнги. Вы же друзья, насколько я знаю.       За столом тишина. Такая густая, что её можно резать ножом.       Джин застыл с бокалом в руке, побелел так, что даже привычная вампирская бледность на его лице кажется румянцем по сравнению с этим. Он смотрит на Намджуна широко раскрытыми глазами, и в них плещется ужас.       Тэхён поднимает бровь. Первый раз за весь вечер он смотрит на Чонгука — и во взгляде его любопытство. Он явно не понимает, что происходит.       Чимин замер рядом, переводит взгляд с Чонгука на Намджуна и обратно. Улыбка сползла с его лица, и сейчас он выглядит растерянным, почти испуганным.       — Откуда вы… — начинает Чонгук и закашливается. Голос не слушается.       Намджун тонко, одними уголками губ улыбается.       — Я много чего знаю, Чонгук. Это моя работа.       Он поднимает бокал, делает глоток, не сводя с Чонгука глаз. Тишина.       — Не хочешь ответить? — спрашивает Намджун, в его голосе чуть ли не искрится озорство. — Невежливо игнорировать вопросы старших.       — Я… — он сглатывает, пытается собраться, — я не знаю. Мы не общались. Давно.       Намджун вдумчиво кивает.       — Не общались, значит. А он, кажется, другого мнения. Пишет тебе каждый день. Переживает.       Сокджин роняет бокал.       Красная жидкость разливается по скатерти и впитывается в белоснежную ткань, образуя огромное тёмное уродливое пятно.