Не время для смерти

Fool me once, fool me twice Are you death or paradise? Now you'll never see me cry There's just no time to die

***

На улицах чёрный дождь из уродливых туч тяжелыми каплями бьётся об стекла. Внутри совсем погано, Юра делает очередную затяжку и выдыхает дым. Широко открытое окно балкона пропускает капли, пахнет смогом и сладкой чистотой. В детстве Челябинск восторженно выбежал бы под прохладные капли. Вдыхал бы аромат новой жизни всё глубже и глубже. — Ты заболеешь, Юр. — Костя попытался закрыть окно, но Юра помешал, хватая того за руку. — Костя, а ты у меня спроси, может я заболеть хочу? Не трогай, Костя, мне надо передохнуть. Честно, жуть устал. Хочу только спать и есть, нет, даже есть не хочу. — Отбросив руку Екатеринбурга от, Юра устроился удобнее на своём покоцанном диванчике, — Я хочу быть смертным, чтобы мой день сурка прошёл. Может, мне болезнь поможет? За горизонтом многоэтажек небо всё тяжелее и темнее, без надежды на лучшее. Уже два дня Юра не реагирует ни на один раздражитель, будто завернулся в кокон. Он кашляет всё интенсивнее и глуше, будто во время НМУ, а на деле ничего нет. Только душный город в весенней хандре и с вечно торопящейся массовкой. Всем куда-то надо, и никто не посмотрит на того, чью жизнь изъела индустриализация. — Юра, ты просто слишком много думаешь, ты же знаешь, всё пройдёт… — Что пройдёт? Пройдёт моя жизнь? Я паду как Чернобыль? Как Намиэ? Хочешь скажу, что думаю? — Юра начал раскручивать бумажку новой сигареты. — Я думаю, что мне жаль мои потерянные годы, Костя. Я хочу быть смертным, без шуток, — Глядя в глаза Уралова он сказал: — хочу, чтобы мои дети были смертными, чтобы я возвращался каждый вечер в тёплый дом и меня встречала жена с детьми. Я мечтаю ночами, как бы это было, приведи Серёжа свою первую девушку, я бы хвалил его. А ещё, ругался бы на парней Кати. На балконе освежающе холодно, Юра в своём свитере сжимается и содержимое сигареты вываливает на руку, а потом кидает в рот. Замолкает и садится поудобнее, своим коленом касаясь Кости, в поисках поддержки. Машины внизу шумят сквозь вой дождя, соревнуясь, кто громче. Екатеринбург сначала смотрит на их колени, выдыхает и начинает по подлокотнику стула-качалки отбивать ногтями какую-то мелодию. — Я не хочу быть стерильным, не иметь права жениться без бумажки от столицы. Хочу семью, неразделённую столетиями недопониманий. Чтобы я мог растить своих детей своими силами, в своих руках. — Выплюнув разбухшую жилку, Юра покрутил в руках упаковку Winston, — Будь моя жизнь моим выбором, я бы хотел, чтобы мы с тобой и Аней никогда не встречались… — Юра, у тебя просто период спада, не говори глупости… Вот увидишь, всё пройдёт, мы по нескольку раз проходим это каждые двадцать-тридцать лет. Воздух влажный, вкусно пахнет, Юра глубоко вдыхает его, а потом прикрыв глаза, опустошает лёгкие. В тёмном мире, в тусклых прожилках вен Татищева, зовущихся улицами, бежит кровь. Это бесконечная и беспокойная толпа людей, которых даже ливень не в силах загнать по домам. Жизнь казалась в тягость с самого распада Империи, а ныне и вовсе душит, не продохнуть. — Ты не понял, Костя, мы города. Мы не просто сгусток каких-то стереотипов, не персонажи былин и легенд. Мы те, кому не поможет ничего, кроме времени и их жителей! Люди паразитируют на нас, мы на них, это ебучий симбиоз который ни к чему не приведёт… Ты стал мыслить как смертный… Нет, ты всегда думал как человек, может именно поэтому я так хорошо тобой пользовался? — Костя уже было потянулся к пачке в Юриных руках, но застыл, не желая верить своим ушам, — Тебя же твои градоначальники растили, дали тебе очеловеченный вариант воспитания. А за мной Уфа и Казань стояли, они научили меня размышлять как город. Ты казался мне таким примитивным, что стыдно признаться, я был поражён… Так крепко в меня влюбился, такой чистенький, ни капли интриг и чертовщины. — Хватит… — Я делал из тебя дурака веками, а ты вилял хвостиком, как… — Хватит! — Костя за плечи тряхнул Юру и сжал руки как можно сильнее, — Ты не в себе, просто говоришь бездумно, уверен всё образуется и плохие мыли уйдут. Гром загрохотал сильней и лампочка в зале в треском лопнула, разлетаясь на части. В напряженных гляделаках выиграл Юра, продолжая пялится в одну точку, задумчиво кусая губу. Его совершенно не тонкие, чуть кривые, с толстыми костяшками пальцы погладили Костин подбородок. Ласково вплетаясь в мягкие пряди они исчезли меж них и начали трепать, надеясь на лучшее. — Странные вы, как можно считать однотипным город с огромной историей? Веришь ли ты, что Ринчин праведен? Что Уфа импульсивен, а Севастополь бесстрашен? Глупость. Вот, что такое вера в одну единственную черту выдуманной личности. От этого я и устал… Мне нужно меняться, подстраивался, сводить себя с ума и вписываться в новое общество… Костя, я хочу в свой Челябинск… Костя впервые с сорок пятого увидел плачущего Юру. Всегда улыбающийся как дурачок Татищев обнажил всё то, что копилось внутри него. Костя позабыл о своём унижении, о злости и обиде. Он бессознательно приблизился к Челябинску и тот как обезьянка обвил всё тело Уралова. Тихо-тихо всхлипывая и что-то бормоча под нос.