Горшочек, присядь

С Шутом что-то неладно. Привыкший бороться с собственными слабостями один на один, Михаил замечает это не сразу. Ну пропадает где-то: первый раз что ли? Ну все больше отмалчивается, ну зыркает зенками своими из темноты, да и слава… чему бы там ни было, короче, заткнулся - и заебись. Но когда он начинает блевать, до Михаила доходит, что что-то тут явно не так. Не, он вообще-то любил изображать такое и раньше, стоило кому-то поблизости повести себя излишне “розово-сопливо”, демонстративно блевал в цветы, рыгал в лицо “прекрасным дамам”, делал вид что вешается, если кто-то умудрялся спиздануть что-то околоромантическое, но на сей раз нельзя было сказать, что он делает это специально. Когда это случилось, Шут сидел по обыкновению на подоконнике и читал книгу. Михаил подглядел разок и хмыкнул про себя: юродивого потянуло на Шекспира. “Гамлет” хуево вписывался в его картину мира и слабо с Шутом сочетался. Не то чтобы Михаил прям наизусть помнил эту историю, но как-то так чувствовал. Тем не менее, ни из песни слов не выкинешь, ни из книги строчек: пролистав несколько страниц, он убедился, что это таки именно она, да еще и с пометками. Так вот, когда это случилось, Шут сидел и читал. Поднял голову от чтива, открыл рот, чтобы что-то сказать и блеванул. Мощно, какой-то черной хуйней, пузырящейся, даром что не кислотой. И выглядел при этом настолько охуевшим, что Михаил тоже как-то сразу охуел за компанию. — Ты че, э, - он аккуратно обошел Шута сбоку, приобнял за плечи и встряхнул. - Плюшек обожрался, что ли? — Хуй, - Шут прервался, выблевав, кажется, небольшое озерцо, причем сразу с лягушками. - Хуй там, я не блюю от еды. Пиздец. Воды дай, водки, чего угодно блять! — Щас, щас… Щас-щас, щас… Михаил засуетился. При нем часто кому-то бывало плохо, но все это были люди, и он всегда знал, что делать. Если совсем хуево - вызывать скоряк. Если не совсем - в зависимости от причины, по которой человека крючило. Но сейчас-то крючило совсем не человека, и хуй знает, по какой причине. Шут приложил выданную холодную (только что из холодильника!) бутылку воды ко лбу, повздыхал, порычал, яростно отгрыз горлышко и выпил в один глоток. Покатал остатки воды во рту, сплюнул, задумчиво уставился в потолок, анализируя, надо полагать, свои ощущения. — Хуево ты выглядишь, черт, - заметил Михаил. - Ну то есть, еще хуевее, чем обычно. — М-да? - Шут прислонился к стеклу, накрыл книгу ладонью и прикрыл глаза, синеватый свет которых пробивался сквозь полумрак очередного гостиничного номера. - То есть, тебе не нравится, как я выгляжу? И снова блевать. Михаил только отскочить успел. Черная жижа растеклась по кровати уродливым пузырящимся пятном. На сей раз без лягушек и червей, да и без запаха практически, но сам объем… Выглядел довольно тревожно. Человек бы, наверное, уже кишки бы выблевывал. — Прекрасная идея, Горшочек! - воодушевился Шут. - Щас мы все исправим. Михаил почувствовал, как его самого начало мутить. Уебок запихал руку по локоть в собственный рот и принялся копаться в своем богатом внутреннем мире. О собственной анатомии он, вероятно, имел представление весьма посредственное, но кишки наружу вытащил, вместе с желудком. Размотав темный клубок нечеловеческого кишечника, Шут принялся внимательно его разглядывать. Судя по всему, причина невооруженным взглядом не обнаруживалась. — Даже блять не смотри на меня, демон! - Михаил погрозил ему пальцем и сделал несколько шагов назад. - Я не буду копаться в твоих кишках! — Буфеф, - возразил Шут. - Я фе фифу, фто фам фе фак. — А я че, знаю, е-мое?! Кишки как кишки, я бля че, врач?! — Феф, - Шут бросил на него снисходительный взгляд. - Фы мой фуг, фафай, по-бфафки, ффо там, Гоффофек? — Я тя выселю. Михаил знал, что не выселит. Давно бы выгнал уже, если бы действительно мог это сделать. С одной стороны, теперь он знал, к кому можно обратиться, и пусть колдун сказал, что не хочет в это вмешиваться, уговорить всегда можно: у всего на свете есть цена. С другой стороны, иногда Шута действительно было жалко, вот как сейчас. Ну куда он пойдет такой? К кому? Кто ему кишки перебирать будет? Да никто, так и сдохнет где-нибудь в подворотне, развоплотится окончательно, и никто даже не узнает, что он вообще где-то был. Для того, кто так много внимания уделяет достойной и громкой кончине, которая была бы у всех на слуху, такая смерть поистине ужасна. Нельзя так с ним поступать. Особенно, если то что сказал колдун правда, и между ними действительно есть какая-то особая связь. Может, еще можно развязаться по-другому? Чтоб всем было заебись? — Ну, - Михаил почесал в затылке и ткнул в кишечник карандашом. - Так больно? — Феф. — А так? — Феф! — Ну я хуй знает, заюш. Михаил сам не знал, почему так сказал. Он это где-то слышал. В ироничном ключе, конечно, чуть ли не Андрюха однажды такое выпизднул. Но почему-то именно после этой фразы становится окончательно ясно, что с Шутом не так. То, что Михаил изначально принял за лягушек и червей, было кое-чем другим. Чем-то, что сперва пощекотало желудок мягкими лапками, отчего Шута снова скрутило, но на сей раз в сухом спазме. Затем это кое-что прогрызло себе путь наружу, взмахнуло переливчатыми крыльями и пролетело прямо сквозь стекло на свободу. А за ним - целые полчища огромных, невероятно красивых разноцветных бабочек. Шут наблюдал за ними глазами мертвеца. Михаил даже пнул его разок, чтобы убедиться в том, что он не сдох от отвращения к самому себе, и успокоился только получив ответный пинок. Обратно Шут запихивал кишечник куда проворнее. Справившись, покрутился так и эдак, проверяя, насколько удобно там все улеглось, поглядел как-то странно в окно, за которым медленно садилось солнце. — И у вас, колдунов, такое часто бывает? - Михаил нарушил молчание первым, потому что оно становилось тягостным, неприятным, каким-то болезненным, как в доме покойника. — Нет, не часто, - неожиданно спокойно ответил Шут. - Да по идее вообще не должно. — И что теперь делать? Помираешь чтоль? — Не дождешься, - Шут зубасто улыбнулся, но его глаза оставались какими-то… пустыми. - Так, приболел просто. Ничего. — И че, лечится это? - Михаил начал терять терпение, хотя сам про себя помнил, что реагировал на собственные проблемы точно так же: нахуй волновать людей, если вот прямо сейчас гроб готовить не обязательно? - Че делать-то? — Пакетик под рукой держать, вот что, - Шут поморщился, явно не желая рассказывать, что именно с ним происходит. Очевидно, вылечить это было никак нельзя. - Ну и это… — Слушай, мне колдун сказал, что с тобой что-то можно сделать. Давай, а? Сядем, побазарим по-человечески. Ты мне расскажешь, где тело свое потерял, а я… — Ты чего, Горшочек, - вкрадчиво поинтересовался Шут, отсаживаясь от него подальше. - Тебя ебет? — Ну тебя ж ебет, чтоб я обессмертился, - Михаил нервно улыбнулся, надеясь, что шутка прозвучит не слишком неуместно. - Вот и меня ебет, тем более, что мы вроде как… Шут закатил глаза, глубоко вздохнул, встряхнул руками, извлек из воздуха объемный таз и ткнулся в него мордой, издавая при этом весьма характерные звуки. Его неудержимо рвало, но фак, который он показывал, оставался твердым. А значит, не все еще было потеряно. Надо было срочно с кем-то посоветоваться. Воспользовавшись тем, что Шут больше интересовался содержимым таза, чем им, Михаил выскользнул из номера и поскребся в соседнюю дверь. Андрюха открыл сразу. — Ты чего? Я думал, спишь уже. — Да не, - Михаил понятия не имел, как задать вопрос правильно, но с Андрюхой ему и не надо было искать правильных формулировок, он всегда все понимал так, как следует. - Ты мне скажи. Вот если у человека… ну вроде как бабочки в животе, эт че такое? Андрюха прыснул скорее от удивления, чем от самого вопроса. Посмотрел на него как-то то ли лукаво, то ли с интересом. — Влюбился он значит, - томить с ответом, впрочем не стал. - В самых, так сказать, попсовых выражениях и проявлениях. С чего вдруг спрашиваешь? Где вычитал-то? — Да книга одна, е-мое, кто-то оставил, я взял, ну и это, подумал… — Ну вот знай теперь. И иди давай, переночуй с этой информацией, утром поговорим, ладно? Михаил остался в коридоре гостиницы один на один с этой информацией, потому как Андрюха хоть и открыл ему сразу же по первому стуку, явно смог это сделать исключительно потому, что как раз в этот момент умывался перед сном. Отдых действительно не помешал бы. По коридору разнесся раскатистый немного пьяный смех ребят. Пойти к ним? Угореть до самого утра, чтоб потом чувствовать себя так же, как Шут, только без бабочек? И оставить это с этой хуйней одного? Тема заебись, потому как Михаил понятия не имел, что ему делать. А так - схема привычная, еболдыш перебесится, может сам че придумает, и все будет как раньше. Интуиция, впрочем, подсказывала, что как раньше уже не будет. Надо было и дальше его игнорировать. Нельзя было с ним разговаривать больше необходимого. Нельзя было покупать ему сладости и водить на прогулки. Нельзя было трахаться с ним, в конце-то концов. Потому что в одном Михаил был уверен на все сто процентов: вся эта история закончится очень плохо. Он знал, что тело Шута они не найдут. Если бы это имело смысл, тот уже тысячу раз сказал бы, где оно и потребовал бы вернуть все на свои места. Значит, это невозможно. А раз так, итог предсказуем. Михаил остановился у собственной двери и прислушался. Судя по звукам, Шут ругался на чем свет стоит, периодически изобретая новые ругательства, что с ним случалось довольно часто. Ругался, блевал, стонал, ругался снова. Надо оставить его в покое. Оставить его здесь. Отменить концерт, съебаться нахуй, завязать вообще со всем, с чем только можно завязать, начать новую жизнь вообще без всего этого. Михаил улыбнулся. Вообще без всего этого и жизни-то как таковой не будет, ясен хуй. А значит, и выбора у него нет. Никакого. — Ну че ты, как, е-мое? Мож пойдем подышим? Там дождь прошел, заебись дышится. Шут поднял морду от переполненного таза, уставился на него своими удивительными сияющими глазами, пожевал губу, раздумывая над ответом. — Пойдем, Горшочек, - проскрежетал он, наконец, взмахивая руками и стирая таз с блевотиной из этой реальности. - Но только если это свидание. — Щас опять сблюешь, - пригрозил Михаил, протягивая ему руку и удивляясь тому, насколько легким и почти слабым Шут внезапно стал. — А ты мне волосы подержишь? Оклемался. Снова ужимки, снова хлопает ресничками как девица, снова губки делает, вот же сволота: никакая хуйня его не берет. Михаил пихнул его плечом так, что Шут знатно приложился бедром о дверной косяк, выходя из номера. Тот в долгу не остался: извернулся каким-то немыслимым образом и зарядил ему поджнопник. Охуенная парочка, что ни говори. Интересно, как это со стороны выглядит. Да не похуй ли?..