Горшочек, присядь

Найти колдуна не так сложно. Для этого даже не нужно взаимодействовать с физическими объектами. Посмотрел там, подслушал сям - и вот ты уже знаешь, где он будет этим вечером. Сложно пробиться сквозь ебучий барьер, который этот пидрила возвел вокруг себя не иначе как лично для его особы. Сам он никогда такими глупостями не занимался. Хочется кому-то с ним повидаться - да за ради всего хорошего, все риски и без того известны, выйдешь или выползешь живым - считай, что повезло. Но то было в родном мире, где люди жили не по идиотским законам государства, а по нормальным, жизненным законам. Там все знали, что с колдуном можно договориться, это лишь вопрос цены. Но, знамо дело, и жгли колдунов частенько, когда договориться не удавалось. Жаль здесь так нельзя. Ясен хуй конкуренция бешеная, но чем он всегда гордился - так это своей смекалкой. До него никто не додумывался открыть портал и отправиться на покорение других миров, ограничиваясь вечной грызней за главенство в своем родном болоте. Но разве же это жизнь? Ну допустим, допустим, ему удалось бы прикончить вообще всех колдунов в своем мире и стать единственным и неповторимым, а дальше-то что? Ну ссались бы и срались ничтожные черви от одного его имени (которое, кстати, он уже успел позабыть за ненадобностью), но смысл-то какой? Во всем должен быть смысл. Глобальный, великий, чтобы он мог самому себе сказать, что явился в этот мир не зря. А по всему выходило, что лучше бы не являлся. Папаша его был таким вот колдуном. Его имя, кстати, Шут находил и в книгах этого мира. Даже не в сказочных причем: когда-то давно люди считали его кем-то вроде бога. Точнее - его отражение. Он давно заметил, что отражения здесь были у всех. Обрыган, душу которого он вытряс первой, здесь оказался улыбчивым продавцом СD-дисков. Причем утрата души на нем вообще никак не отразилась. Вероятно, где-то здесь бродило и его собственное отражение. Интересно, его вывернуло бы при взгляде на самого себя? Или он мог бы собой гордиться? Хуй знает, будет еще время подумать об этом, сейчас надо бы заняться другим. Сосредоточиться знатно мешала злость на отца, который с малолетства заложил в нем слишком высокие требования к миру и самому себе. Отписал бы ему все захваченные земли в наследство - и все, катался бы как сыр в масле, так нет же, блять, сперва добейся, уебок старый, чтоб тебе икалось на том свете, если, конечно, он вообще есть. В процессе достигаторства Шут выяснил, что высшая ступень развития его ни хуя не устраивает, и сидеть на черном троне как его отец он вообще не желает. Это скучно что пиздец. А вот закошмарить мир, в котором таких как он нет вообще, подчинить его целиком своей воле, подняться над миром и стать… богом? Пусть так, кем-то бессмертным, бесконечным, кем-то значимым, в конце концов. Это было бы неплохо. И где он теперь? В дерьме по самые уши. Шут почесал в затылке. Сквозь него, вызвав краткое головокружение и тошноту вперемешку со щекоткой, прошла какая-то мадам. Весьма ебабельного вида, стоит отметить. И что она нашла в этом колдунишке? Стоит, занудствует, на гитарке своей треньк-бреньк пук-среньк, тьфу блять, помыться хочется. Никакой пищи для души, хоть обдолбыши и умудряются пританцовывать под его заунывные стенания. Такого говнаря даже в обрыгальню гномью не взяли бы, прирезали бы где-нибудь под кустом. И были бы правы. Вслед за ебабельной мадам сквозь него прошел какой-то парнишка. Да раздери вас всех Карачун! Пройти вперед сам Шут уже не мог: он прекрасно видел перламутровый блеск барьера, об который до того знатно приложился ебалом, так что до сих пор с кончиков пальцев то и дело сбегали на пол золотистые искры. Колдунишка знал, что он здесь: он его видел. Даже кивнул ему, мразь, и продолжил свои заунывные песнопения. Никак надеялся, что Шут себе вены вскроет, не выдержав такой красоты. Не дождется. А вот сам Шут - дождется, еще как. Вся эта пиздохуерия продолжалась уже битый час, должна была скоро закончиться. А дальше не составит труда выяснить, где располагается колдунье логово, и подождать, пока сам пидарас из него свалит. Останется только окопаться там и дождаться, а дальше разговор пойдет так, как ему нужно. Это вне всяческих сомнений. Колдун будто почуял ход его мыслей, взметнул вверх руки в каком-то молитвенном жесте, осветил зал смущенной улыбкой, поблагодарил скованно всех присутствующих и под оглушительные овации удалился со сцены. Барьер засиял и лопнул как мыльный пузырь. Шут выругался, взлетел и устремился за колдунишкой. — Поблизости держитесь, - посоветовал он то ли ему, то ли какой-то телке, которая поджидала его с расписной тарелкой и кисточкой в руках: нихуясе новый уровень автографов. - Тихо. — Себе ебало бы заткнул, слушать тошно, - огрызнулся Шут, но от дальнейших комментариев воздержался. Полчаса ему пришлось прокувыркаться под потолком, ожидая, пока колдунишка разберется с поклонниками, которых по всем законам жизни у него вообще не должно было быть. Повинуясь едва заметному жесту руки, с удовольствием выругался и медленно поплыл следом. На удивление к выходу они не пошли, а остановились в каком-то подобии гримерки, в которой на удивление никого не было. И правильно: кому этот хуй уперся. — Я слушаю, - колдун уселся в кресло, положил гитару на пол, закинул ногу на ногу и закурил. - Вас ведь привело ко мне какое-то дело? Не теряйте времени даром. — А ты разрешаешь, да? - с придыханием восхитился Шут. - Весьма польщен, весьма! Спасибо, о великий, я буду вечность целовать следы твоих ног на песке! — Можно обойтись и без этого, - колдун улыбнулся, демонстрируя редкую выдержку. - Так что у вас? У меня мало времени. — Короче… - Шут поскреб в затылке, сообразив, что понятия не имеет, с какого боку к этой хуйне вообще подойти. - У меня… Это… Профессиональный вопрос. — М-м-м, и что же за вопрос, о великий? Не могу даже представить, чтобы у вас - и вдруг возникли какие-то трудности. Стало быть, хотите поделиться секретами могущества? Весьма польщен, весьма… — Слышь, щегол, - Шут склонился над ним так, что кончики их носов соприкоснулись. - Я тебе ебло сгрызу, если будешь выебываться. Просто скажи мне, что делать, и я уйду, ясно? Мне удовольствия нет с тобой тусоваться. Колдун вздохнул и аккуратно отодвинул его в сторону. Шут даже охуеть не успел: осознание, что к нему прикоснулся кто-то, кроме Горшка, пришло несколько позже, когда уебок уже отвалил к окну и уставился в осеннюю темень. Одно дело видеть потому что тоже колдун и что-то там могешь, а другое - трогать. Это вообще блять за гранью добра и зла. Неужто… Шут почувствовал, что его вот-вот снова стошнит, но на сей раз вовсе не бабочками. — Судьба ваша, милсдарь, незавидна, - глубокий низкий голос колдуна прокатился по каморке горным эхом. - По дурости своей вы потеряли тело. Здесь его нет, иначе вы не маячили бы бельмом у меня на глазу, а давно бы в него вернулись. В своем мире, предположим, проблем бы у вас не возникло, но здесь у вас, к сожалению, нет никакой власти. Свой шанс вы проебали, не так ли? — Ничего я не проебал, - Шут огрызнулся, понимая, впрочем, что пидарас прав. - Я просто пока отложил эту возможность. — Вы проебали, - колдун открыл форточку и швырнул в нее окурок. - У вас был шанс тогда, на крыше. Вы знали, что у вас есть несколько вариантов. Первый: убить пацана и использовать его душу, чтобы поджечь портал как поджигают едва затухшую свечу. Поднесешь огонь к дыму - и она снова загорится. Действовать надо было быстро, и вы действительно старались, но вас бортанули. Второй вариант: занять его место. Здесь вы тоже старались, но я что-то не заметил в вас особой прыти. В какой-то момент вы ведь действительно были одним целым, не так ли? В наркотическом ли угаре, в алкогольном ли опьянении, вы были едины, и до сих пор пользуетесь остатками этой связи. Но вы не завершили начатое. Фактически это и было вашим единственным реальным шансом. И теперь вы хотите чтобы я… что? Что вам от меня нужно? — Очевидно, что легендарная смерть отложилась, - буркнул Шут. - Хочу узнать, что там у нас дальше по расписанию. — У всех нас по расписанию дальше смерть, - философски заметил колдун, безразлично пожав плечами. - Вопрос только в том, какая. Как вы правильно заметили, легендарной уже не будет ни у него, ни у вас, но я не вижу… — Я вижу, - Шут уселся в пустое кресло, но курить ему почему-то не хотелось, как не хотелось ни пить, ни есть. - Я хочу только узнать, можно ли еще… подкурить свечу. В отличие от свечи, портал горит очень долго, - колдун обошел его и встал сзади. - Это разрыв в пространстве и времени, который просто не может быстро потухнуть. На полное закрытие уйдут годы, возможно - десятки лет. Но с каждым годом “подкурить” его будет все тяжелее. В конце концов вернуться сможет только кто-то один. — Я и собираюсь один! — Да? Тогда мне интересно, почему вы не торопитесь, дело очень простое: убейте мальчишку - и валите к себе домой. Другого рецепта у меня для вас нет. Мы закончили? У меня от вас голова болит. — У меня от тебя тоже, знаешь ли, не оргазмы наступают! Шут вскочил с кресла и хотел сказать что-то еще, такое хлесткое и желательно обидное, но встретился вдруг с темными глазами колдуна, которые смотрели на него с тем же выражением, что и глаза его отца. Смесь снисхождения и превосходства. Но было в них и что-то еще. Что-то такое, что сворачивало внутренности в узел и щекотало горло. Что-то очень знакомое. Такую усталость он видел в своих собственных глазах каждый день. Там, дома. Что тогда давало ему силы продолжать? Он уже не помнил. — Один человек сказал мне, что любовь может спасти колдуна или угробить его, - Шут слышал себя будто бы со стороны, как будто кто-то другой чревовещал с его помощью как уродливой куклой. - Меня от любви выворачивает, колдун. Я буквально блюю ею. И своим нутром. От меня куски отваливаются. — Я тоже пытался уйти от любви, - колдун грустно улыбнулся и повернулся к окну, демонстрируя интересный профиль. - Тоже отрезал от себя части и пытался слепить кого-то другого, но это не работает, коллега. Единственное, что я мог сделать - принять ее и будь что будет. В какой-то момент мне показалось, что я умираю. Возможно, так оно и было. Но в результате любовь стала тем, что меня спасло. К сожалению, это означает, что вас она угробит. — И нахуя ты тогда мне все это сказал? — Просто хочу, чтобы вы знали, что я понимаю вас. Но, увы, ничем не могу вам помочь. — Не можешь или не хочешь? — Разве это не одно и то же, для нас, колдунов? Резкий удар в солнышко выкинул его к хуям прямо в приоткрытую форточку: как протиснулся только, вопрос на миллион. Шут летел, кувыркаясь, несколько кварталов кряду, но на сей раз даже не злился. Почти. Это было как сходить к врачу, который подтвердит, что у тебя в башке опухоль размером с жопу мамки твоего одногруппника, и что вылечить это нельзя. Ты и так это знал, но теперь у тебя есть заключение. И примерное количество времени, которое у тебя осталось. А коли один хуй помирать, Шут собирался максимально оттянуться перед этим. Устроить такой угар, чтобы все охуели. Чтобы и о нем тоже кто-нибудь да вспомнил после всей хуйни. И чтобы в конце не было никаких сожалений. А это означало, что ему тоже надо пойти по пути колдуна. И принять то, что его прикончит. Шут въебался в дерево, зацепился за ветку и устроился на ней поудобнее, сцапав ближайшую ворону: сойдет за легкий перекус. В его голову только что пришла охутельная идея. Да, Горшочек свою легендарную смерть бездарно просрал, как и он сам просрал возможность воспользоваться его телом, чтобы установить свою безраздельную власть над этим миром. Но портал все еще можно подкурить. Не хочешь ярко умирать, дорогой? Ладно. Мы сделаем так, что ты вообще не умрешь. Оставишь свое больное тело, которое больше не хочет для тебя работать и отправишься туда, где тебе самое место. В лес, который тебе часто снится, потому что Шут вспоминает его и тоскует по собственному дому. К озеру, вода в котором холодна даже в самый жаркий день. К хижине, в которой еще хранятся вещи сестрицы. К своему другу-долбоебу, который там, кажется, отличается большей верностью, чем тут. Залечишь свои раны за нас двоих. А Шут… Шут свою легендарную кончину не проебет. Он сдохнет, вспыхнув так ярко, что эта гребаная портальная свеча отнесет тебя ласково как мамкины ладошки. И ты всегда, ты всегда будешь помнить об этом. Шея вороны хрустнула как тонкая ветка под каблуком припозднившейся дамы.