Горшочек, присядь

Вся история человечества учит, что во тьме всегда что-то есть. С тех времен, когда огонь защищал человека от диких животных и смерти от холода. Вместо огня теперь во всех квартирах сияет множество ламп, а от холода надежно защищают батареи. Но твари из тьмы никуда не делись. Место диких животных заняло что-то другое. Андрей никогда не сталкивался с этим чем-то лично, но всегда чувствовал его присутствие. Всю жизнь. Он умел отличать обыкновенную темноту от той, какую надо обходить десятой дорогой. Живой. Плотной. Ненасытной. Иногда такая тьма клубилась за спиной Миши, но тот всякий раз на попытку начать соответствующий разговор отмахивался с открытой и доброй улыбкой. А Андрей подмечал и складывал на чердак памяти моменты, которые лишь доказывали его правоту. Подплывет такой клубок тьмы к бару, окутает ровный ряд бутылок - пиши пропало, пить это невозможно, либо траванешься, либо не почувствуешь вкуса. Опустится облако на стул - прощайся с ним, не сегодня-завтра подломится ножка или треснет несчастный предмет мебели ровно посередине. Некоторые из автобусов, в которых тьма появлялась, потом попали в аварии, Андрей узнавал. Но никому об этом не рассказывал: толку-то. Хуже всего было то, что в какой-то момент, он упустил в какой именно, тьма перестала быть лишь спутником Миши, а стала будто бы его частью. От него к облаку тянулись черные нити. Тонкие, но очень прочные. И никакое воздержание от возлияний и дурмана уже не могли этого исправить. Миша не был тьмой, но сама тьма, безусловно, нет-нет да и бывала им. Иногда Миша говорил ее словами. Слова у тьмы были злыми и хлесткими. Обиженными словами существа, которое знает, что у него нет сил на то, чтобы установить здесь полную власть. С того самого случая на крыше Андрей знал, когда говорит Миша, а когда - этот черт, а Миша лишь за ним повторяет. Форточка жалобно задребезжала, заскрипела, хлопнула остервенело. Послышался звон разбитого стекла. Ну вот еще теперь морока, не он же ее разбил, в конце-то концов, а платить придется. Голос Миши из телека, к которому Андрей уже не прислушивался, так как наперед знал все, что тот скажет, на мгновение зазвучал как-то слишком уж низко, басовито, будто зажевало пленку. По изображению прошли горизонтальные помехи. В номере повис тяжелый, сладкий запах гнили. Удивительно, но никакого страха Андрей не почувствовал. Наверное потому, что ждал этого момента уже много лет и только удивлялся теперь, почему черт так долго тянул. — Вылезай, хуила, - с добродушной улыбкой предложил Андрей. — Ой вылезу, Князечек, - проскрежетала темнота в углу смешливым, несколько высоковатым голосом. - Вылезу, да как ебло тебе пообтешу. — Пообтеши, - великодушно разрешил Андрей, устраиваясь в кресле поудобнее. Клубок темноты обрел ощутимую плотность, сгруппировался, и из него как из антрацитового космического чрева выползло нечто. Звенели колокольчики на шутовском колпаке, царапали стены монструозные когти, белело в полумраке пятно жуткого лица, губы которого растянулись в плотоядной усмешке, обнажив ровные ряды желтых звериных зубов. Шут на некоторое время завис в воздухе, выбирая, очевидно, куда бы ему приземлиться поизящнее, и у Андрея появилась прекрасная возможность разглядеть его получше. Первое, что бросилось в глаза - прекрасно выполненный кожаный костюм, аж зависть взяла, такой бы да на сцену, вот это было бы мощно! И только вслед за костюмом удалось сконцентрироваться на морде твари. — Ну чистый Мефистофель, - заметил Андрей, беспечно откупоривая бутылку пива и делая внушительный глоток. - Пришел предлагать мне сделку или требовать остановить мгновение? — Единственное, что я могу тебе предложить, Князечек, так это своим засранным очком присесть на вот эту вот прекрасную бутылочку, - промурлыкало существо, скалясь, медленно сползая по стене вниз. - Но ты ж не уважишь меня, не сядешь. Почтения к старшим в тебе нет. — Какова проницательность, - Андрей сделал еще глоток, намереваясь успеть насладиться напитком в достаточной степени, прежде чем из бутылки придется изготовить никогда не подводившую его розочку. - А что до почтения к старшим, так уступаю это удовольствие тебе, раз речь зашла. Чем обязан? — Печально это признавать, - Шут, наконец, дополз до пола, продемонстрировав чудеса растяжки и устойчивости, развел руки в стороны и склонил голову набок, продолжая лыбить мерзкое жало, - но мне ты действительно не обязан ничем. Однако же, позволь тебе напомнить, что ты в долгу перед кое-кем другим. — Все свои долги я давно раздал, - жестко заметил Андрей. - Если Миха считает, что я поступил не по совести, вот пусть сам мне это и скажет. Не через журналюг, не через, прости Господи, тебя, а сам, придет и скажет. — Он не придет, - улыбка превратилась в оскал, но не угрожающий, а скорее огорченный. - Ты сам это знаешь. За все эти годы мне так и не удалось вытравить из него бесполезную гордость. — Стесняюсь спросить, а что вообще тебе за все эти годы удалось? - Андрей хохотнул, допил пиво и перехватил бутылку поудобнее, но будто бы расслабленно, играя. Да много чего, чего тебе б хотелось, да не моглось, - Шут снова осклабился, и вот эта игла впилась прямехонько куда нацеливалась. — И вот ты здесь, - глухо ответил Андрей, стараясь не демонстрировать уязвимости перед тварью. - Очевидно, и в этой части не преуспел. — Противно это признавать, - Шут уселся на корточки и уставился на него немигающим взглядом разноцветных глаз, - но мне не нравится то, что он сейчас делает. — Ба, - Андрей подался вперед. - Вот это новость. А не ты ли его к этому толкал? — Я толкал его к музыке, под которую сдохнуть приятно и жить заебись, - фыркнул Шут - а не к этой… стремной сказочке. — Я-то тут при чем? - искренне удивился Князь. - Иди ему на мозги капай как ты это умеешь или жопой поверти, уж не знаю, как вы там договариваетесь, я-то тебе на кой ляд сдался? — Мне всегда было интересно, - Шут по-птичьи склонил голову и прищурился, - что ты такое, Князек. Я смотрел на тебя и не понимал, что он мог в тебе найти. У тебя не истории - побасенки, именно что побасенки, детские прибаутки, но в них есть что-то такое… Нездешнее, если ты понимаешь, о чем я. Я знал тебя… пусть шапочно, но знал, как самое жалкое существо какое мне только доводилось сажать в свою клетку… Я слышал твои мысли, пустые как мой кошелек… Но каким-то хуем он звучит только с тобой. Сияет только с тобой. Горит только с тобой. Как и ты, Князечек, вся твоя жизнь - ода ему, я сейчас это вижу. Все свои сказки ты рассказываешь ребенку, который сидит внутри него и просит, чтобы папочка его обнял. — Ты какие-то свои личные проблемы сюда приплетаешь, - Андрей стойко проигнорировал рассказ Шута о шапочном знакомстве, понимая, что только спугнет его и ни черта больше не узнает, если отреагирует. - И давишь на мое чувство… Плеча. — Так вот как теперь это называется. — Да как ни назови, ты понимаешь, что я хочу сказать. Нет, чертила. Миха взрослый мужик. Не ребенок, о котором ты говоришь. И чем скорее он сам это поймет и примет, тем быстрее всем нам станет легче. Я не мамка его и не папка, я не могу и не обязан… — Ты припомнишь себе эти слова, - осклабился Шут, - скорее, чем думаешь. Захочешь вырвать себе язык и не сможешь, ты до конца своих жалких долгих дней будешь жалеть о том, что сейчас спизданул это, не подумав как следует, что и кому ты говоришь. — А ты себе ничего припомнить не хочешь? - Андрей ласково огладил горлышко бутылки, раздумывая, а сработает ли это вообще в случае чего. - Хочешь я скажу, на кой ляд ты сюда приперся? Ты жалеешь. Ты уже жалеешь. О том, что сделал и о том, чего не сделал, но тебе настолько противно это осознавать, что ты ищешь, на кого бы скинуть свою вину. Нет, чертила. Вина за что бы то ни было лежит только на тебе. Шут молча сверлил его взглядом. Сложно было предположить, о чем он мог думать. Андрей не чувствовал от него угрозы. Теперь, когда его можно было видеть, его, вероятно, можно было и отпиздить, и Шут сам наверняка прекрасно это понимал, потому и не ерничал особо. Люди боятся в основном не темноты, а потери контроля. Беспомощности. Слепоты. Сейчас бояться было абсолютно нечего. Не пугали даже звериные острые зубы, которые то и дело обнажались в задумчивой ухмылке. Их можно выбить прежде, чем они доберутся до горла. — Я такой хуйни никогда прежде не видел, - проскрежетал Шут. - А я давно живу на свете. И на этом, и на том. Вы как два сообщающихся сосуда. Вопрос в том, кто из вас останется пустым, если вас разъединить окончательно. Я думал, что ты, делал на это ставку. И мечтал об этом по личным причинам. Но сейчас смотрю на тебя и вижу, что сама память о нем станет для тебя тем топливом, на котором ты доковыляешь до, увы, не слишком скорой смерти. — Забавно, - Андрей откинулся на спинку кресла, решив, что драки на сей раз не будет. - Я был того же мнения о вас. В том смысле, что вашу связь, если можно так выразиться, видно. Кто в кого пророс сказать затрудняюсь, но… — О, ты думаешь, это связь? Шут медленно выпрямился и улыбнулся как-то особенно мерзко. Андрей хотел пошевелиться, хотел разбить бутылку, но взгляд разноцветных глаз приковал его к креслу невидимым прессом. Страха все не было. Мефистофель в шутовском костюме плавными кошачьими движениями приближался к нему, похихикивая настолько мерзотно, что его затошнило. — Раз ты такой наблюдательный, то должен был заметить, что бывает с пивом, которое я выпью в вашей развеселой компании, - Шут склонился над ним так, что кончики их носов соприкоснулись, дыхание твари пахло какими-то странными травами и совсем немного ромом. - То же самое, дружочек-Князечек, я, позволь назвать вещи своими именами, питаюсь им. Весьма аккуратно, можно сказать сижу на диете, но все же… — Я тебе позвоночник выдерну, - спокойно пообещал Андрей. — Буду очень рад принять участие в твоей бесплодной попытке, - Шут царапнул его щеку когтем. - Я пришел сюда, чтобы посмотреть тебе в глаза и убедиться в том, что ты ничего из себя не представляешь. Я ошибался, признать это не стыдно. Мое время здесь заканчивается, несмотря на все мои попытки его продлить. Часики больше не заводятся. Поэтому… Хочу закончить все свои дела. — Ну так заканчивай. Страха не было. Атрофировался он что ли? Андрей не мог понять, почему ему не страшно. Должно было быть. Шут отстранился, запрокинул голову, забулькал как-то странно, захрипел и вдруг смачно харкнул ему в лицо, залепив точнехонько в левый глаз. Князь почувствовал, что его вот-вот вырвет. — Это чтоб ты прозрел, Князечек. Не благодари. Пресс растворился. Андрей вскочил с кресла и ринулся в ванную умываться. Ясное дело тварь не собиралась его дожидаться, решив завершить встречу довольно ярким аккордом. Надо было взять телефон, набрать нужный номер и все рассказать. Надо было встретиться с Михой, заломать его если нужно, вдолбить ему в голову наконец, что вся эта хуйня добром не кончится, что надо с этим что-то делать. Но вместо этого вспомнилось вдруг, что к нему никто не рвался. Никто не держал его за руку, когда это было нужно. Никто не успокаивал его, когда у него случался срыв (а такое тоже бывало). Бежал и спасал всегда только он один. Даже не надеясь ни на что особо, просто потому что считал, что так правильно. И вместо благодарности всегда получал если не такой же харчок в лицо, то как минимум безразличие, будто все это в порядке вещей, будто так и надо. Андрею было теперь, о ком позаботиться, только в отличие от Михи этот маленький человечек действительно не мог защитить себя сам. Теперь надо было думать о своей семье. Настоящей семье, в которой его ждали, в которой к нему не относились как к должному. В каком-то смысле Шут оказался прав, и Андрей действительно прозрел. Поэтому вместо звонка он собрал с пола осколки стекла, заклеил разбитое окно скотчем и какими-то пакетами до утра, вернулся в комнату и сделал звук погромче.