Пересчитай свои зубы

      Из ночного клуба Петербурга Горшенев вылетает один: Андрей, в силу своей любви к разгоряченным женщинам и громкой музыке, решил остаться. Подводя друга к выходу, неоднозначно пожал плечами, мол, Мишенька, дальше ты сам как-нибудь; попросил охрану проследить, чтобы молодой мужчина ненароком не свернул в ближайший круб за поворотом. Вдвоем они пели не впервые: включенный на всю громкость хит этого столетия «Короля и Шута» — «Дурак и Молния», который, кстати, теперь играл почти из каждого утюга, слишком много алкоголя, чтобы выпить его вдвоем, и разгоряченная толпа — сделали свое дело. Черная футболка, что уже давно прилипла к подтянутому молодому телу, теперь уже не скрывала достоинств исполнителя, так что каждая вторая любопытная дамочка уже тянулась потной от жара клуба рукой к Горшеневу. Затем, когда новая толпа сменила прежнюю, заботливый диджей все-таки поддался на просьбы молоденьких девушек, включив ненавистную Андрею и Мише попсу. Полная безвкусица.       Перед глазами все черное, и лишь разноцветные круги перед глазами хоть как-то разряжали обстановку. Выпитый алкоголь жаром разливался по телу, заставляя мышцы неметь и расслабляться. «Тряпичная кукла. Жалкая и поношенная,» — пронеслось в голове, когда мужчина, цепляясь за стены домов, смог преодолеть половину пути до снятого заботливым Андреем отеля.

Идиот. Какой же ты, Андрей, все-таки идиот.

      Миша улыбается, потому что по его мнению, Андрей — действительно последний идиот. Кто ещё мог додуматься отправить пьяного Михаила Юрьевича одного невесть куда? Ещё и без охраны. Додуматься же! Смеяться в лицо воображаемого Князева, ведшего исполнителя в нужную сторону, Горшенев все-таки не стал. Ведь богатое воображение и приличное количество алкоголя, давшего по башне, сейчас спасали его от нахлынувшего одиночества.       Потом стало совсем скучно: за очередным поворотом Горшенев во все горло орал «Дурака и Молнию» под окнами домов, пинал камни под ногами, наблюдал, как постепенно зажигаются в деревянных стареньких домах и как недовольные бабки выглядывают из окон, крича в след «Полицию вызову!». У этих людей был только один аргумент — полиция и ненавистный обезьянник, в котором Миша знал уже каждый голок. Нелегко быть панком.       В темноте, на самом деле, все кажется совсем не таким, как при лунном или солнечном свете — об этом Миша знал не понаслышке. Сочиняя песни в основном ночью, он каждый раз смотрел в приоткрытое деревянное окно, которое просто-напросто уже не закрывалось из-за вздутой деревянной рамы. Стекла в стареньком родном домишке уже были давно лопнувшие, обгаженные птицами, котами и прочей животиной, побитые камнями недовольными ночными слушателями его «репетиций» и пением в ванной. Тихо хмыкнув себе под нос, Горшенев проходит ещё дальше, в аккурат к детской площадке, где ветер качался на скрипящих качелях с облупившейся краской. Родной Петербург не всегда удивлял своими красотами, были и такие «мертвые районы», как этот — одинокий, будто заброшенный, но нашедший своих постоянных жильцов в лице пожилых супругов, торчков и алкашей.       Деревья здесь кажутся особенно опасными существами, тянущими свои когтистые лапы ко всему живому, желая украсть, унести, просто убить. Мише никогда не нравились толпы непонятных людей, темные осенние ночи, холодные ветры и похмелье. Пожалуй, из всего перечисленного на первом место стоит все-таки похмелье. Снова заворачивает за угол, где слышно, как по дороге ездят и пыхтят выхлопными трубами машины, если пройти дальше, можно увидеть пустой парк, где из постоянных посетителей только алкаши да торчки. Значит, если пройти ещё дальше, то можно увидеть начищенную вывеску отеля, можно срезать через пустынный парк, который отлично бы подошел для съемки в фильмах ужасов. Сглотнув и взвесив все «за» и «против», Горшенев все-таки решает: была-небыла, а через ночной кошмар любого порядочного гражданина Союза пройти все-таки быстрее.       Уже к этому времени алкоголь почти выветрился, и Мише так нравилось гораздо больше: проще контролировать тело, перед глазами уже не так интенсивно бегали круги и разноцветные бесформенные пятна, а самое главное — мысли; их можно было контролировать, перестав отвлекаться на бесконечные бредовые развлечения, не давать им двигаться в неправильном направлении, например, в сторону Андрея, который сидит там, в злосчастном клубе, выпивает, и может быть веселиться. «Может он уже забыл про меня» — думается мужчине, когда воображаемый Андрей вальяжно улыбается.       — Иди к черту.       И он ушел, просто растворился в невидимой дымке воображения и нахлынувшей злости. Теперь мужчина идет совершенно один. Если, конечно, горящие веселые глазки и милая улыбка не подловят его где-нибудь в парадной их снятой на двоих комнате. От этой мысли Миша становится ещё пьянее, чем от алкоголя. Он никогда прежде не испытывал подобных чувств: это не такой раж, какой наступает на сцене, когда разгоряченная толпа фанатов пихается и толкается, выкрикивает слова песни, их песни; это липкое ощущение, будто все мысли сконцентрированы теперь на одном определенном человеке.       — Предатель. — кричит Миша в пустоту, отчаянно борясь с всплывающей в памяти улыбкой Андрея, которого он так ласково называет «Андро». Тепло разгоняется по телу, словно в этой жизни ему ничего больше не надо: их музыка, их группа, его Андрей и больше ничего. Пробегающий по затылку и вискам ветерок казался дыханием парня. Хотелось хоть раз не думать о дурманящих карих глазах и мягком ежике волосах.       — Ты просил, и я исчез. — отвечает наваждение.       — Андро… Почему же ты такой…       — …Идиот? — продолжает воображаемый Князев, прежде чем раствориться в темноте улицы.       Горшенев поднимает голову вверх, к самому темному-темному небу, где не видно звезд из-за черных туч. У него проблемы с доверием. У него действительно отвратительные друзья. Он сам не лучше. Просто есть, просто существует. Из-за смеющихся карих глазок и ямочек на щеках.       — Это я полный идиот, Андро.       Мимо проехал автомобиль, который вытянул Мишу из раздумий. Оказывается, останавливаться посреди дороги было не лучшей идеей. Весь он без остатка был втянут в легкую и одновременно глупую игру слов. Слава богу, настоящего Андрея здесь не было, он все ещё жив, и парк совсем-совсем близко. Где-то совсем рядом завыла собака. Это ввело мужчину в новые тяжелые раздумья. Становится не по себе. В детстве мама говорила, что животные чувствуют опасность, так неужели, совсем скоро случится что-то плохое? Или, может, что-то плохое сделает он сам? Провинится, что троих суток окажется недостаточно, чтобы искупить вину. А что будет с отцом, матерью? Как им потом Миша посмотрел бы в глаза? А что самое страшное, что стало бы с Андреем?       Он медленно открывал и закрывал глаза, тяжело дыша. Чувствуя, как грудь медленно вздымается и опускается в так дыханию, становится легче. Гораздо легче, потому что он ещё ничего не совершил, на небе все также тучи, фонари не горят. Он решил обернуться, чтобы развеять сомнения: его тут нет. Развернулся, и что-то в груди оборвалось. Что-то порванной гитарной струной, противным звуком обогнуло сердце. Миша замер, не в силах пошевелиться. В десяти метрах от него остановилась машина, из которой плавно, словно огромное хищное существо, неспешно вылезает компания. Среди них он никого не мог узнать или может виной всему были злосчастные красные, желтые и зеленые фигурки перед глазами. «Беги» — командует внутренний голос. И Горшенев побежал. Тронувшись с места, он галопом, на сколько только мог, ринулся в темноту парка. Пытался найти, за каким кустом, за каким деревом или каруселью можно остаться незамеченным. Тщетно. Миша твердо уверен: эти люди пришли по его душу. У одного из громил была алюминиевая бита. У другого — веревка и что-то ещё, что говорило: лучше тебе держаться от них на стороне.       Они не торопились, потому что прекрасно знали, куда побежит Горшенев. Становится страшно. Вообще, Миша сам по себе человек гордый, но когда дело касается целостности собственных костей — вся гордость мгновенно испаряется. «Только не оборачивайся. Ни за что. Не оборачивайся!» Ноги постепенно становятся ватными и начинают болеть. «Наверное, это и называется стекловатой — когда все ватное и жутко болит.» Выжимая из ног максимум, мужчина понимал, что даже если ему удаться скрыться от непонятной толпы, даже если установит новый рекорд по максимальной скорости бега, то против машины с восьмьюдесятью лошадьми шансов у него нет. Это был тот самый автомобиль. Стоя у выхода из парка, он отливал вишневым оттенком, который теперь долго будет напоминать об ужасе, пережитом сейчас. Миша ненавидит вишню. Ненавидит красное, кроме красных футболок их мерча. Хотя, может быть, он ненавидит даже их.       «Черт. Черт. Черт!» — крутится одна-единственная мысль в голове. Его поймали в ловушку, слишком предсказуемую и от этого становится ещё обиднее. Те пятеро амбалов, что шли за ним, теперь уже в буквальном смысле дышат ему в шею, спиной Горшенев почувствовал холод металла. Из машины вываливаются ещё трое человек. «Может всю поездку они сидели друг на друге?» — подумал внутренний голос.       — Да кто вы такие, е-мае? — шипит сквозь зубы мужчина, когда один из самых накаченных мужчин хватает его за ворот коженки. Слышится треск и звук падающих заклепок. Странно, потому что сейчас его волновало совсем другое.       — Ты не узнаешь старого друга, Горшок? — смеется Шут.       — Да че тебе, е-мае, надо?       Шут промолчал, лишь загадочно зыркнув глазами. Миша никогда не любил его, называя чертом на плече, пытался заставить его уйти, испариться, как это сделал воображаемый Андрей.       — Да ты не об Андрее своем думай, Горшок. Знаешь, сколько у человека костей? — облизнувшись, Шут подмигнул одному из амбалов, — Сейчас узнаешь.       Смех. Достаточно отвратительный, чтобы вызвать рвотный позыв. Но Миша смеется, потому что все это — глупая шутка жизни. «Хорошо, что Андрей не видит. Хорошо, что его тут нет.» Сильные руки его отпустили, и он рухнул на влажный газон, пытаясь прийти в себя. Смех Шута все ещё звучал в ушах, холодом и мурашками отзываясь на руках и спине.       — Помнишь, Горшок, когда-то давно, кажись, на прошлой неделе, — на губах Шута появляется нарочитая улыбка. Он показал свои острые кривые зубы, больше похожие на акульи, плюнув мужине в лицо, — Я обещал тебе, что скоро ты останешься совсем-совсем один. Тогда ты сам на коленях приползешь ко мне. Я унижу тебя. Хотя, ты уже достаточно унижен, мой ангел.       — Не называй меня так.       — У тебя все ещё есть силы говоришь. — жестом, существо показало в сторону троих ребят с битой, веревкой и ещё чем-то, сверкающим в темноте ночи.       Шут смеется истерически, словно сбылась его самая главная мечта: он наконец избавится от своего ангела, от Горшка, от него. От куда-то прилетает удар, отбрасывая ослабшее тело куда-то в строну. Только сейчас Горшенев заметил: то, что все время находилось в руке третьего человека — нож. Металл холодом пробежался по затылку и шее, стало трудно дышать. Казалось, что боль отзывалась во всем теле, начиная от воображаемо сломанных костей ног, заканчивая двумя или тремя сломанными ребрами. Вот-вот и из его рта пойдет кровь, хотя, возможно, сломанная кость так и не задела легкое. Хоть в чем-то плюс этой жалкой униженной жизни. Миша валится на бок, прикрывая голову руками, судорожно считает, сколько ударов приходится на живот, спину, ноги и руки.       «Раз, два, три… десять…» и счет вновь начинается заново. От прикушенного языка и пары-тройки выбитых зубов рот заполнил металлический вкус крови. Вот и кровь из носа заставляет окраситься влажную зеленую траву в красный, даже в черный, потому что в темноте ночи вообще ничего не видно. Люди почему-то смеются, кажется, что кто-то из нападающих заметно халтурит, поддавая слабыми пинками по спине. Все тело заполнила боль, почти такая же, как будто ты упал с крыши многоэтажки, и пока что жив. Хотя, Миша не мог знать наверняка. Удары прекратились, одежда вся промокла от влаги, но самое противное — смех Шута все ещё разрывал звенящую тишину. Кажется, ему плюнули пару-тройку раз в лицо, но это совсем не важно, потому что следующие слова, наскоро брошенные разочарованным Шутом, заставили мужчину вдохнуть полной грудью:       — Как жать, Горшок, что наше время вышло.       — Вот и катись к чертовой бабушке, — огрызнулся он, прежде чем в глазах его помутнело.       — Иди ты нахуй, Горшок.       — И тебе того же…       А потом они исчезли. Все они: люди, бита (до которой, кстати, дело не дошло), злобный смех и лицо Андрея, который все это время улыбался Горшеневу своей лучезарной любимой улыбкой. Как жаль, как жаль, что Андрей так и не вернется за ним. Может быть, Миша сейчас умрет, а Князев об этом узнает только утром. Ну и ладно, ну и хорошо.

***

      — Твою мать, Миха… Какого хуя? — озабоченный состоянием друга, Князев вертел побитую голову из стороны в сторону. Оценив положение вещей, сделал вывод: синяков завтра будет не счесть. На ночь глядя в больницу двух пьяных панков никто не примет, поэтому сломанные ребра должны будут подождать до утра. Скулу и губы придется обработать мазью, рот несколько раз нужно будет промыть от скопившейся крови, на отеки и синяки был приложен лед, но со всем телом ничего не сделаешь: льда не хватит, и от крови почти ничего не видно.       — Ты переживаешь? — невнятно спрашивает Горшенев, процеживая черными цыганскими глазами силуэт Андрея.       — Нет блять, я просто так нес тебя несколько кварталов до отеля, потом ещё вверх по лестнице, просто так выпросил обезболивающее. Нет блять, Мих, я делаю это просто так, потому что хочется.       Мужчина любил это — злобное выражение лица, когда он скажет что-то не то, любил эту очевидность, которая заставляла их вдвоем улыбаться. Тут Миша подумал, что на самом деле, его дорогой Андро винит себя в произошедшем, так сильно он сжимает мишину руку:       — Я сам виноват, — коротко говорит он, сжимая ладонь в ответ, — Не вини себя. Я нажил приключений на задницу, меня и отделали. Признай, побили меня, как бездомного щенка. Ничего, до свадьбы заживет, е-мае.       Андрей непонятливо покосился на Горшенева, мол причем тут щенки. А тот в ответ лишь неоднозначно пожал плечами, мол не знаю, беззащитных не трогаю. Пропитанные в крови волосы уже намертво прилипли к коже. Одежда — тоже мокрая, стала тяжелее в несколько раз, и, сказать честно, мужчина начал замерзать. Тело его била мелкая дрожь, хотя он сам не мог точно сказать — это все от не успевшего отпустить страха, боли или все-таки правда от холода. Миша любил это липкое ощущение привязанности и тепла, исходившее от Князева. От его Андро.       — Я принесу теплую воду и полотенца, все остальное отмоем в душе.       — Князь, — позвал Горшенев, мягко (насколько позволяла ему ноющая скула) улыбаясь.       — Блять, что?       — Спасибо.       Кивнув, Андрей скрылся в соседней комнате. Из крана зажурчала вода, глухим звуком ударяясь о поверхность жестяного таза. Горшенева колотила мысль, назойливой мошкой кусающая мозг «Я обещал тебе, что скоро ты останешься совсем-совсем один», отзываясь гулким эхом «один, один…»       — Вот, давай я сейчас немного размочу твои волосы и протру лицо. Если будет больно, то кричи или просто назови мое имя. В общем, разберемся.       С этими словами мужчина обмакнул полотенце в теплую воду, приложил мягкую ткань ко лбу, не сильно надавливая, чтобы Горшеневу не было больно. Затем аккуратно провел по носу, глазам, щекам, губам, внимательно наблюдая, как друг хмурит брови и шипит. «Какой же ты, Миха, все-таки молодец» — думает Князев, загадочно улыбаясь. Они ведь вместе и в огонь и в воду: волосы друг другу держали, пока по очереди сидели в обнимку с унитазом, вдвоем в снятой на вю группу комнате тараканов травили и вместе голодали, когда наступали тяжелые времена. Промочив тряпку от засохшей на лице крови, Андрей аккуратно поднес ее к засохшему ежику волос, что были гораздо жестче его собственных. Сначала он попытался кончиком короткого ногтя отодрать его от кожи, но когда Миша зло зашипел понял, что дело так не пойдем. Попытался накинуть полотенце на колову, слегка сжал, а потом ещё раз промочил. На этот раз волосы от головы отшли на «ура». Без особого дискомфорта, Горшенев наблюдал, как корачится над ним друг, слегка улыбался, но почти зацвевший синяк на скуле давал о себе знать.       — Так, теперь снимаем одежду. — озвучивает свои действия Князь, попутно снимая с Миши коженку и футболку. — Сейчас ляг на спину и расслабься, я аккуратно сниму с тебя штаны.       Заметно напрягшись и под долгими уговорами Андрея, Горшенев все-таки лег на спину, прижавшись к холодному матрасу так сильно, что заскрипела пирина. Снять штаны с избитого человека оказалось непростой задачей: ноги Миши болели так сильно, будто действительно были сломаны, он скулил и извивался, как змей на сковородке, пока Князь искусно справлялся с пуговицей, ремнем и ширинкой. Затем, слегка приподняв бедра, на которых уже красовались два здоровенный синяка, аккуратно начал снимать грубую мокрую ткань.       — Отлично, ты молодец, — шепчет Андрей ухо. Мочку сразу обдает приятным теплом и это, кажется, единственная вещь из-за которой Миша все ещё не отбросил коньки. — Встать сможешь?       Неоднозначно пожав плечами, сжимая челюсти до скрипа зубов, Миша поднимается с постели. Опираясь на матрас, сбрасывает ноги на пол, пытаясь удостовериться, что вовремя найдет точку опоры. Затем аккуратно сползает на край кровати, пока все то время его под локоть держит обеспокоенный Андрей. Первая попытка встать не увенчалась успехом, так же как вторая и третья — Горшенев все время норовил завалиться носом в соседнюю кровать или тумбу.       — Соберись, Горшок! — командует Князь, и его просто невозможно не послушаться. После очередной череды неудач было принято решение, что Андрей взвалит на свои плечи ослабшее тело, — Блять, Мих, какого хуя ты такой тяжелый?       — Соберись, Андрюх! — парирует Миша, цепляясь руками за шею друга, — Были бы здесь люди помимо нас, могли бы не так понять.       — Заткнись! Или сейчас я отпущу тебя и буду ждать уже в ванной, пока ты доползешь.       Им нравилось браниться друг с другом, в шутку посылать друг друга к чертям, на самом деле они нравились друг другу. Просто это было очень страшно сказать. Заботясь друг о друге, они показывали свою любовь и привязанность. «Да иди все пропадом,» — думает Андрей, когда усаживает побитого Мишу в ванну, заботливо настраивая для него подходящую температуру. Удивительно, что в снятом им отеле была нормальная ванная и уже не приходилось нагревать по три ведра холодной воды на газу, как это делалось раньше. Горшенев недовольно фырчал, когда достаточно горячая для него вода намочила трусы, потому что Андро, видите ли, постеснялся.       — Иногда мне кажется, что ты меня стесняешься, — воркует Горшенев, смывая руками собственную кровь с живота и ног.       — С чего ты взял?       — Ну, как тебе сказать… — неоднозначно начал он, но так и не озвучил.       «Может потому, что трусы ты все-таки так по-хозяйски попросил оставить?»       Андрей не стеснялся. Не хотел стеснять его. Вместо того, чтобы попасться на удочку, мужчина набрал в сложенные в лодочку ладони воды, и аккуратно полил теплой водой волосы, чтобы размягчить волосы. По шее, капая с кадыка, попадая в ложбинку ключиц, стекая на живот, пробежали струйки окровавленной воды. Набрав в руку душистого шампуня, который больше пах хозяйственным мылом, Андрей распределил его по ладоням, запустив руки в волосы. Сначала было неудобно: Миша извивался, визжал, как резанный, но потом, успокоившись, стал податливым. Массируя кожу головы, они оба наблюдали, как образовавшаяся красная от крови пеня таяла в не менее красной воде.       Становилось приятно, аж мурашки пробежали по спине, а волосы на руках и затылке встали дыбом. Блаженно прикрыв глаза, Горшенев улыбался, тая под взглядом карих глаз. Сейчас ему было достаточно хорошо, чтобы забыть о боли, что заставил его испытать Шут. Он почти забыл его злорадный смех и острозубый оскал, в памяти остались лишь глаза, улыбка и голос Андрея, который что-то недовольно бубнел себе под нос. Шум воды прекратился. Миша открыл глаза.       — Не вылезай из ванной, — просит Андрей, — Я поменяю воду.

***

      — Не дергайся ты так! — ругается мужчина, когда Миша сопротивляется натертой мылом мочалке, — Мих, твою налево, какого хера?       — Ты слишком сильно жмешь! Нельзя ли как-то понежнее?       Тяжело выдохнув, Князь опускает мочалку на ключицы друга, медленно проводит вверх к шее, намыливая туловище. Приходит время рук, и Андрей, как настоящий джентельмен, сначала в шутку целует ладонь Горшенева, затем проводит мочалкой. Внутри образовался ком приятного тепла, скатившийся к животу, там он начинал разгораться с новой силой, пока Андрей воодушевленно целовал мужчину в висок.       — Вот так, молодец. теперь я помою твой живот, а затем спину.       Натирая Мишу мочалкой, Князев невольно отметил, что тело его друга действительно подтянуто, и зря те дамочки из клуба все-таки не прикоснулись к нему. Сейчас его тела мог касаться только он. От этой мысли стало хорошо, будто два любовника наконец встретились после долгой разлуки. Прочистив горло, мужчина попросил, чтобы тот развернулся и неспешно начал мылить спину.       — Не дыши так тяжело над моим ухом, Андро, ты меня смущаешь…       — А сам говорил, что это я стесняюсь. Вишь как покраснел, Горшок.       Они смеялись, пока Князь продолжал заботливо намыливать слабое тело, потом аккуратно смывал теплой водой пену со спины, пока дело не дошло до живота.       — Дальше я сам! — вдруг встрепенулся Миша, прикрывая намокшие трусы руками, — Т-ты и так достаточно сделал!       — В чем проблема?       — Все хорошо! Просто супер!       — Да что там у тебя?       — Да не смотри ты!       Брыкаясь, Горшенев как только мог прикрывал ладонями приставший член. Как стыдно-то будет, если Андрей увидит! Смогут ли они дальше спокойно общаться, забыть как страшный сон сегодняшний день? Миша всегда знал, что Андрей Сергеевич — сильный человек. Ему не составило труда отодвинуть руки друга, оценить положение вещей и тихо охнуть.       — Я пойму, если ты…       — Ха-ха, по правде сказать, у меня сейчас примерно такая же проблема, — убедившись, что после сказанного Горшок не посчитает его чокнутым, мягко подцепил его ладонь пальцами, кончиками чужих пальцев прикоснулся к своему вставшему члену, который еле еде удерживали два слоя ткани. В глаза блеснула идея, настолько глупая и рискованная, что после содеянного они не смогу смотреть друг другу в глаза ещё очень-очень долго. А может всегда? Рушить их дружбу Андрей не хотел, но поддавшись неизведанному порыву, подался вперед, — Михаил Юрьевич, могу ли я вас поцеловать?       «Это слишком все неправильно! Слишком оно все рискованно! Разве готовы мы сейчас все поставить на кон?» — кипишует в голове внутренний голос, но почему-то язык его изгибается во рту между зубами, чтобы ответить:       — Тебе — все можно, Андрюх…       Повторять два раза не нужно: Андрей тянет Мишу на себя, прежде чем неловко столкнуться губами. Сначала они совершенно ничего не понимают: новое странное чувство, будто все так и должно быть, будто все это правильно, заполняет их с головой, словно долгожданная морская волна. Их первый поцелуй получается неловким, хотя недостатка опыта в этом деле ни у кого из них нет. Князев чувствует, что Миша поддается, готов уступить ему первое место, лишь бы начавшееся не кончалось никогда — так одно и будет. Их языки — скользкие и гибкие, сплетаются в едином танце, шуточно борясь за первенство. Их поцелуй соленый и металлический из-за крови, потому что Горшенев так и не удосужился прополоскать рот. Он долго не закрывает глаза, наблюдая, как мускулистые руки Князева огибают его талию, проходятся кончиками горячих пальцев по всему телу. Сверху-вниз. От каждого движения волоски встают дыбом, становится волнительно и хорошо, а ещё непонятный жар по телу, сгущающийся в аккурат возле вставшего колом члена. Они не хотят торопиться, но ночь коротка, а от алкоголя уже тянет в сон.       — Ты точно этого хочешь?       А Миша всегда хотел. Даже не переставал. На сцене, он всегда смотрит вправо, где сначала стоит Андрей, потом уже взглядом скользит по зрителям. Это всегда была их игра — скользкие взгляды, почти такие же соленые, как их языки, они всегда знают, кто выиграл раунд. Андрей всегда первый. Миша безусловно рад этому. Когда они отстраняются, чтобы набрать в грудь больше воздуха, Горшенев неосознанно шепчет «Андрюш…» — первое, что пришло ему в голову. Самое родное и странное, что только есть во всем мире. А во всем мире знают только «Короля и Шута» — Горшка и Князя. Кто они такие и чем живут, на самом деле всем все равно. Они не понимают, они слепые котята, такие же, как мужчины сейчас. Им интересно, насколько далеко им позволит зайти юношеская вседозволенность и личные границы, но когда Андрей слышит «Андрюш…» — крышу сшибает сразу.       Ладонь мягко проводит по животу, опускаясь чуть ниже. Совсем-совсем медленно, чтобы Миша решил. Он решил, давно. Времени на стеснение катастрофически мало, потому что темная Петербуржская ночь уже давно все решила. Словно сто тысяч звезд смотрят на них с неба, ожидая исхода событий, но звезды не видят. Их закрыли тучи, а значит Горшок и Князь в полной безопасности.       — Хочу. Еще как хочу, е-мае!       Жадно облизнув губы, Миша волчонком смотрит на Андрея, мол Андрюх, тебе виднее, прежде чем прихватить его руками за грудки, натянув на себя. Вид у них немного диковатый, жадный, словно у голодных зверей. Они таковыми и были. Желая друг друга без остатка, они действительно набрасывались, жадно целовались и обнимались. Им это нравится.       — Миша. Миша… Мой милый Миша… — шепчет Князь в самое ухо, пока Горшенев сквозь слои ткани сжимает стоячий член. Боясь сделать что-то лишнее, он лишь меняет силу обхвата и сжатия. Андрею не нравится, когда его друг нерешителен, — Не бойся ты так, я не кусаюсь.       — Я и не боюсь.       Спуская одним рывком домашние трико (что Андрей, видимо, надел сразу после того, как ввалил избитого друга в комнату), с удивлением заметил, что трусов чертенок не надевал. «Неужели планировал? Хотя, какая сейчас, е-мае, разница?» Приоткрыв рот, он неуверенно касается губами розовой головки головки, чего-то выжидает, прежде чем лизнуть скопившуюся смазку кончиком языка. Краем уха слышит, как тяжело выдыхает Князев, слегка сжимая его влажные волосы одной рукой. Но где вторая?       Дернувшись от неожиданности, Миша рефлекторно сжимает ноги. Теплая рука скользит по всей длине, сжимая ладонью головку. Андрей движется по заданной им же траектории: головка члена — ствол — яйца. Слишком отточенные движения, чтобы подумать «А это ведь у него впервые!» Да черта с два! Горшенев открывает рот, сдавленно шипит, прижимаясь лбом к горячему животу друга. Берет в рот аккуратно, пряча зубы, чтобы ненароком не навредить Князеву. Чувствует слегка терпковатый вкус вновь образовавшейся смазки, губами плотно обхватывает головку, слегка сжимая. Насаживается чуть глубже — и так по кругу.       — Блять! Блять! Блять! — скулит про себя Андрей, — Да где ты этому набрался?       А Миша не слышит: ему в виски бьет кровь, перед глазами расплываются разноцветные круги и ему действительно хорошо. Волна экстаза поглотила их с головой, в голове только проносится сдавленное «Блять» и этого достаточно, чтобы описать, как им хорошо.       Боль в костях почти не чувствуется, хотя, возможно, ребра действительно сломаны, но это ничего — заживет. Как все заживает: порванная кожа, ссадины и порезы, сломанные кости, потянутые мышцы и синяки. Оно все уйдет, словно страшный сон, приснившийся ребенку на ночь, оно все уйдет, а вот Андрей, такой горячо любимый и до боли в груди хороший — нет. Он останется, и только холодная Петербуржская ночь, снятый номер в отеле и эта ванна будут помнить все без остатка.

***

      — Слишком уж это неправильно, — шепчет Горшенев, прижимаясь плотнее ко лбу Андрея, когда они уже лежат в кровати.       — Слишком — неподходящее слово.       — Давай мы просто забудем это как страшный сон? Просто никогда не будем смотреть друг другу в глаза… Оно пройдет, как и все другое проходит, е-мае.       — Я не хочу… — шепчет Андрей, совсем-совсем тихо, — …Не хочу забывать, Мих.