Прошлое таится вечно, или движение сердца беспечно

Тогда вся его жизнь рухнула, оставив за собой лишь образ этого парня: уложенные каштановые волосы, выбритые виски ему очень шли, кстати. Глаза его светились от счастья, и были голубыми, к слову. Они были похожи на глубоководье, в котором хотелось утонуть, даже задохнуться было не страшно. Такая светлая и лучезарная улыбка. Казалось, что Захаров вот-вот ослепнет. Его пульс определённо подскочил, а сам он будто онимел. Сердце уже, скорее всего, выпрыгнуло из его груди. – Этого мальца зовут Сергей Нечаев. Позывной «Плутоний». Теперь он в нашем отряде. Солдат по особым поручениям. Сергей? – Да, товарищ командир? – В союзниках у тебя будет Екатерина Муравьева. Позывной «Блесна». Она у нас всего год, но одна из самых лучших бойцов. Сильная, умная и грациозная. Она введёт тебя в курс дела и расскажет о планах на будущее. Товарищ Захаров сейчас несколько занят, поэтому не сможет сопроводить «Плутония». Захаров увидел вышедшую к ним Катю. Эту девчонку он знал довольно хорошо. Даже несколько раз общался с ней. Звучит странно, но только так Харитон и социализировался. Сергей благородно кивнул и послышались аплодисменты других солдатов. – Вольно, товарищи. Можете возвращаться по домам, кто выполнил все поручения от Дмитрия Сергеевича. Екатерина, ты помоги Сергею со снаряжением. – Так точно, товарищ командир! – отдала честь Катя, и вместе с Сергеем удалилась. На удивление, собрание прошло слишком уж быстро. А Захаров всё стоял в дверях, не в силах успокоить бушующее сердце. Он просто стоял и глядел уже на пустое помещение. Только увидев на себе взгляд Сеченова, он испуганно захлопнул дверь, прижавшись спиной к стене.

***

Проснулся Харитон Радеонович уже вечером, под восемь часов. Тревога всё не уходила, а давление, кажется, снизилось. Хоть что-то радует. – Что же за... чертовщина? – задал себе риторический вопрос человек науки и поднялся с дивана, хватаясь за голову. В мыслях всплывал один и тот же образ. Один и тот же человек. Мысли о агенте «Плутоний» медленно заполоняли его и без того загруженный разум. В дверь кабинета постучали. – Харитон? Можно? – Сеченов. – Что? – Поговорить надо, – как-то слишком серьёзно сказал Дима. Захаров выдохнул и, пораскинув мозгами, поднялся и отворил дверь цвета слоновой кости. – Я утром звонил, если ты помнишь, – озвучил свои мысли Захаров, всё так же в привычной манере, корчя из себя равнодушного. – Не в этом дело, Харитон. Я видел, как ты выглядывал из-за двери. Зачем? – Сеченов явно нагло врывался в личное пространство Захарова. Он подошёл на неприлично близкое расстояние, нахмурив брови. Может, это неприличное близкое расстояние было непозволительным только для Харитона? Ведь между ним и академиком было расстояние в метр. Учёный чуть ли не задохнулся от возмущения. – Отойди! – пострался оттолкнуть от себя своего сотоварища Радеонович. Получалось с трудом. В итоге Сеченов сам отошёл подальше. – Захаров, – стиснул зубы Сеченов, – что с тобой происходит? – Что со мной?! Ты спрашиваешь что со мной?! Да какое тебе дело до меня, до моего мнения, до моей жизни? Ты никогда не интересовался тем, почему я так себя веду, а тут вдруг как свезло? – сорвался Захаров. – Харитон. – резко отрицательно прыснул академик. – Не забывай, с кем ты говоришь. Я много тебе позволяю, но сейчас ты ведёшь себя не подобающе. – Да почему ты всё время решаешь за меня? Как я должен жить, какой позиции придерживаться? Дима, твоё желание очеловечить меня... меня это пугает! Перестань навязывать мне своё мнение. – Харитон! Теперь послушай сюда! – всё таки нарушил личное пространство Захарова Сеченов, подходя ближе. – Я делаю это не только потому, что ты мне лучший друг и я забочусь о тебе. Я делаю это во благо человечества! Ты прекрасный учёный и учитель, но не зазнавайся. Ты позволяешь себе слишком много! Если я отдал приказ – ты подчиняешься. Всё ясно? «Прыгаешь выше головы – получаешь пиздюлей.» Дурацкие воспоминания. – Вот и делай всё это во благо своего обожаемого человечества, которое я терпеть не могу. Меня не используй в своих целях. У меня есть права и я полностью дееспособен. Я являюсь полномочным сотрудником на уровне с тобой. Я тебе ни начинающий сопляк, который подчиняется каждому твоему слову! – от последней фразы его почему-то неприятно передёрнуло. – В чём твоя проблема? – резко сменил тон на спокойный Дмитрий. Харитон промолчал. Лишь старался восстановить сбившееся дыхание. Сеченов вздохнул. – Поступай так, как считаешь нужным, Харитон. Но если ты ослушаешься моих приказов, то поблажек больше не будет. Доброй ночи, – в его словах не было угрозы. Только... сочувствие? Дверь захлопнулась, а Харитон так и остался стоять, думая над одним единственным вопросом: «В чём твоя проблема?»

***

Прошла неделя с того странного разговора. Харитон всё больше уходил в себя, всё больше ссорился с Сеченовым. Казалось, что он вот-вот утонет в этом болоте под названием безысходность. Но был ещё шанс сделать глоток воздуха, каждый раз, когда он видел Сергея Нечаева. Захаров старался отбросить все предрассудки, все чувства и эмоции, накатывающие с головой, но не получалось. Это безумно мешало, безумно раздражало. Нечаев каждый день, каждую секунду, заполнял его мысли. Эти смеющиеся глаза, мягкая улыбка, звонкий и притягательный смех. От всех этих мыслей он резко становился бледнее смерти. Захарову часто казалось, что он придался бреду. От чего бы это? Обычно, смотря на людей, у него они вызывали лишь отвращение или неприязнь. Но... с «Плутонием» было иначе. Это новые ощущения, вроде как, приятное тепло в груди, сердце трепещет, а улыбка сама появляется на вечно хмуром лице. Захаров не понимал, эти ощущения, и целиком и полностью отказывался их принимать. Люди слишком сильно его раздражали, а он их. И есть ли смысл менять что-то в жизни? Ведь уже поздно, наверное... Почему с Сергеем было по-другому? Почему он не раздражал, не заставлял чувствовать жалость и не вызывал отвращения как многие другие? Захаров не знал и не хотел знать ответ на этот вопрос. Он просто старался жить дальше, но уже без должного спокойствия внутри. Если раньше подавление эмоций делало его безразличным ко всему живому, то на сей раз все было иначе.... Харитон даже пару раз слышал его диалог с «Блесной».

***

– Слушай, Кать, а кто этот Захаров? По нему тут везде слушки ходят. – Харитон Радеонович Захаров – один из самых умных советских учёных на КГБ и вообще во всём советском союзе. – Ого, я с ним единственным ещё не познакомился, – почему-то от этих слов Сергея Харитон улыбнулся. Единственный минус в его лаборатории – стены как из картона – стали лучшим плюсом. – Не стоит. Он довольно... своеобразный человек. Вообще ни с кем не контактирует. Мизантроп и циник, одним словом, – пояснила майору Муравьёва. Улыбка на лице Захарова быстро спала, а сам он, как ни в чём не бывало, вернулся к работе. Хотя внтури бушевал ураган.

***

Шли дни, недели, месяца. Харитон совсем отрёкся от людей. Ни с кем не общался, из лаборатории выходил крайне редко. Он уже был даже готов к тому, что его скоро уволят. Может быть, он был даже рад этому? Может быть, это быстрее бы закончилось...? Даже с Сеченовым, с которым приходилось общаться, пересилив себя, он прекратил практически все связи. Никто не мог достучаться до него не по телефону, не через дверь напрямую. Даже работа не доставляла удовольствия. Все его исследования прекратились, а работа над модулем «Восход» застопорилась. Практически каждый день он шкерился по углам, как малолетняя школьница, находясь в тени. Захарову было так позорно и мерзко от себя. Но что он мог поделать? Застав его кто-нибудь в таком положении, он бы точно провалился сквозь землю от стыда. Он делал это только для того, чтобы увидеть Сергея. Увидеть его улыбку, его расцветающий на глазах потенциал, услышать его голос, посмотреть в его глаза, которые никогда не посмотрят в ответ. Хотел увидеть его, чтобы помнить, что ещё есть смысл жить. Даже не смотря на это, быть человеком – отвратительно. Люди, даже если вызывают у тебя положительные ощущения, медленно и так тягостно – погубят, в конечном итоге. Это больно. Ужасно больно. Каждый раз в груди острая и пронзающая боль, когда Харитон видит Сергея с Катей; как он смеётся с ней, как он смотрит ей прямиком в глаза, как они держатся за руки и как она робко целует его в щёку. Это больно. Осознавать, что Нечаев никогда не узнает его. Никогда не станет ощущать того, что ощущает Захаров. Никогда не посмотрит в его сторону. Никогда не познакомится с ним. Никогда. Как же у этой Муравьёвой легко это получалось: заполучать чужое внимание. Он были хорошей парой – это постфактум. Но как же больно это видеть. Харитон понимал, что не хочет портить жизнь Сергея. О себе он никогда не беспокоился, поэтому плевать, что он там чувствовал, каждый раз глядя на парня. Он смирился и жил дальше, потеряв весь смысл в своем жалком существовании...

***

Прошёл год. Сергей женился на Екатерине. Новые товарищи Сергея были очень рады за эту пару. Они давно ждали, когда это произойдёт. Даже сам академик Сеченов побывал на их свадьбе и лично пожелал им счастья. И Харитон желал, пусть и наедине с собой. Профессор за это время совсем увял. Чувства внутри него мешкотно убивали. Все голоса проходили мимо него, а на все поручения он отвечал лишь: – Да, конечно. – Нет, извините. Эти два выражения занимали его речь все последнее время. Большего от него вряд ли можно было услышать. В один из таких серых дней ему постучали в дверь. Давно такого не было. Он даже не успел и слова вставить, как лаборант нагло ворвался в лабораторию. – Х-харитон Радеонович, извините за беспокойство... – Выйди, – тихо процедил Захаров. – Но, профессор, там привезли раненых агентов из Болгарии... – Выйди вон, я сказал, – чуть громче шикнул Радеонович. – Харитон Радеонович! Там «Плутоний» и его жена агент «Блесна» доставлены в состоянии комы и на данный момент находятся в вегетативном состоянии, а... – Что? – внутри что-то треснуло. – Кто? Ты не ошибся? – без стеснения взволновался Харитон, смело развернувшись. – Никак нет, товарищ Захаров. Агент «Блесна» в предсмертном состоянии, а «Плутоний», кажется, получил очень серьёзные травмы. Харитон, как ошпаренный сорвался с места, помчавшись со всех ног в медотделение. Ноги сами несли его, а глазах темнело от страха, прямо как когда-то в детстве. Он ведь и так не знал спокойствия, а теперь его не будет уж никогда и подавно. И почему эту новость сообщили именно ему? Он ведь живёт в этой лаборатории. Какой шанс, что он вспомнит о том, что в первую очередь является и врачом? Оставалось только гадать...

***

– Дима! Дмитрий Сергеевич! Где Сергей? Что с ним? Что с Катей? – схватил Захаров Сеченова за воротник, полностью позабыв о своей и чужой неприкосновенности. Дыхание после бега никак не восстанавливалось. – Харитон?! Ты что тут? Я тебя так давно не видел, дружище, – подавленно прозвучал Дмитрий. – Сейчас не об этом! Что с нашими коллегами? Да уж... Захарова не узнать. Слишком уж он эмоциональный был на данный момент. Будто другой человек. – Харитон, успокойся, пожалуйста. Катя она...её не смогли спасти, она умерла. Агент «Плутоний» находится в коме, – Сеченов не смел взглянуть ему в глаза. – Как это умерла? Как это в коме? Дима? – голубые глаза забегали по лицу академика. Руки ослабели. – Харитон, это заключение наших медиков. Это... это я во всём виноват. Я отправил «Блесну» и «Плутония», хотя знал, как опасна эта миссия. Знал, к чему это может привести. Врачи говорят, что Серёжа... вряд ли выживет. Он умрёт, Харитон, умрёт, – почти слёзно трактовал академик. – Чего? Так это... это ты их туда отправил? Ты... Зачем? Дима? – голос предательски дал петуха. – Харитон, прости. Мне надо идти. Уходи, пожалуйста. Я тебе обо всём расскажу после. Сейчас всем тяжело, – осторожно хлопнул по плечу Сеченов Харитона и оставил его одного, зайдя в палату. Захаров даже забыл, что запрещал всем к себе прикасаться. Он забыл всё на свете. Жизнь снова рухнула, а в голове всплывал один образ: лежащий на койке искровавленный Нечаев. Кажется, он вновь вернулся в детство. Окутывающий тебя с ног до головы страх, когда ты слышишь только стук собственного сердца. Солёные и горькие слёзы, содрогающееся тело и окончательно раскованная душа. Захаров не мог в это поверить. Последний прожитый год держался на Сергее, что давал ему веру в жизнь, надежду. Как известно, надежда умирает последней. Только не всегда это работает. Захаров вновь почувствовал себя тем самым беззащитным и маленьким мальчиком, который просто боялся быть самим собой. Боялся себя и людей. Боялся. Люди – опасность. И он тоже. Будь у него возможность возвращаться в прошлое, он бы поступил по другому. Жаль, что они так и не познакомились. Так и не побыли вместе. Из-за своей социофобии Захаров потерял последнюю крупицу здравого смысла и сам смысл жизни. Захаров лишь забегает во второй отсек лаборатории, видя белую ванну, и без раздумий опускается в красную жидкость, перед этим бросая горящую спичку на пол. Вот и всё. Эта смерть не была для него трудным решением. Жить больше незачем. Осталось много незаконченных дел, много недосказанностей, но хранить свои достижения тоже незачем. Пусть от него ничего не останется. Будто его не существовало. А смерть – лишь временное облегчение для его истерзанной в клочья души. Он не чувствует боли, не чувствует абсолютно ничего. Лишь упругую субстанцию, которая разъедает каждую клеточку его тела.

***

На следующее утро была найдена электронная записка от лаборанта, что в лаборатории произошёл пожар, в результате чего и погиб профессор Захаров. Это зачли как несчастный случай. Но кто же знал, что для него это было счастьем? Он был рад покинуть этот мир, перестать быть частью человеческого рода. Сеченов, после смерти Захарова и Нечаевой часто приходил в кабинет Харитона. Сидел там по несколько часов молча, слыша только тиканье старых часов. Всё его рабочее убранство покрылось толстыми слоями пыли. Но там никто не убирал, никто туда не входил и не смел входить. Кроме академика Сеченова. Он винил себя в их смерти. Всё время винил. Прошлого не вернёшь. А Захаров умер, так и не узнав, что Сергей чудом выжил, благодаря его наработкам модуля «Восход». Знал бы он, что буквально отдал жизнь не ради науки, а взамен на чужую жизнь. Жизнь нынешнего «П-3». «Покойный Харитон был бы рад, что его наработки не пропали зря».

***

Сколько прошло времени? Месяц, год, много-много лет? Харитон и не знал, не помнил. Он очутился в просторной комнате. Всё было таким большим, огромным. Захаров думал, что это рай, думал, что это и есть жизнь после смерти. Мельком он слышал тихий и знакомый голос, который с каждым разом всё больше и больше набирал силу. – Харитон? Господи, неужели получилось? – голос Сеченова. Что он тут делает? Неужели тоже умер? – Дима... Я...жив? Или ты тоже умер? – Я не умер, друг мой. Господи боже, – нервно усмехнулся Дмитрий, – как же долго я старался спасти твой разум. Он нигде не приживался. И вот. Моя новая инновационная разработка – нейрополимерная перчатка! Ты прижился здесь. Как же я рад, мой друг! – Хах, Дима, ты уверен, что рад я? Ты даже после смерти мне спокойно жить не даёшь, – возмутился Захаров. – Харитон... Когда ты умер я постоянно винил себя в твоей смерти. Прости, что не сберёг ни тебя, ни «Блесну», – виновато пояснил Дима. Захаров понимал, что Сеченов не виноват в его смерти. Он сам принял такое решение, но и желание академика оживлять всё, что движется, его невыносимо злило. Было гораздо проще верить в то, что именно Дмитрий Сергеевич спровоцировал его на такой поступок. Ведь это именно он всегда управлял им так, как хотел. Разрабатывал систему управления мыслями. Харитон просто делал, как ему велят. Точно так же, как и солдаты, которых он называл безвольными псами... Захаров был свободной личностью, со своим мнением и со своей правдой. Он никогда не мог никому позволить собой помыкать. Даже такому человеку, как Сеченов. – Зачем ты со мной это сделал? – О чём ты? – Я о том, что ты внедрил мой разум в какую-то нейрополимерную дьявольщину, извини за выражение! – возмутился Радеонович. – Харитон, я спас тебя лишь чудом! Ты ведь... мой лучший друг. Я так горевал, когда тебя и Блесны не стало... – Ну-ну, я вижу, как ты горевал. Не стоял на месте, новых жестянок пади насобирал, – съехидничал Захаров. – Перестань, пожалуйста. Единственное, что я мог для тебя сделать, я уже сделал. Так будь благодарен, пожалуйста. Прошу, не сопротивляйся, – взмолился академик. Харитон лишь пошевелил своими нейросенсорными контактами и удивился. – Что это за странные... эм? – Харитон даже не нашел название такому странному объекту. – Это твои нейросенсорные контакты. С помощью них ты можешь ощущать что-либо в пространстве, выражать чувства и эмоции. – Ты уверен, что последнее про меня? – Ох, – Сеченов устало вздохнул, – так же твои контакты могут посылать импульсы в головной мозг носителя, а ещё эта перчатка обладает различными функциями, подразумевающие под собой, например: заморозку, ШОК, полимерную струю и так далее. – То есть я способен к корпускулярно-волновому дуализму? – Эм, ну, можно и так сказать, – закончил Дмитрий, хотя не очень понял, о чём сказал Захаров.

***

– Нет, нет! И еще раз нет! Я всё сказал, – возмущался недавно очнувшийся Захаров, после перезагрузки системы. – Харитон, прошу тебя! Не ёрничай... Он только что пришёл в норму, его сознание постепенно приходит в умеренное состояние. Этому солдату без тебя никак! – в очередной раз Дмитрий Сергеевич настаивал на своём, пытаясь сагитировать своего бывшего товарища. – Дима, и ты послушай. Я уже давно не человек, а ты давно не мой друг и начальник. Наши пути с тобой ра-зо-шлись! Я лучше буду на свалке валяться, чем стать прислугой твоего очередного солдатика, – ядовито вещал Захаров. – Вместо того чтобы думать, как меня поселить в голову какому-нибудь накаченному комсомольцу, подумай лучше, не хотел бы ты сам избавиться от бремени стареющей плоти?! – Харитон, ты переходишь все границы. Мало того, что я тебе жизнь спас, так ты до сих пор пререкаешься! Я думал, что ты изменил своё мировоззрение, пока я читал твою записку в архиве. Захарова словно током прошибло. Что? Как? Откуда он её... – Какую ещё записку? – Ну... ту, в который ты пишешь о том, что ты, эм, чувствуешь... – Сеченов говорил скомканно, с большими паузами, но бывший нейробиолог не дал ему договорить. – Нет. Не смей говорить это, Дима. Это...– учёный притих, не в силах придумать гениальный ответ. Харитон вздохнул своим роботизированным голосом. Проявлять эмоции пока что было довольно проблематично. Хотя бывший профессор и при жизни не был столь эмоциональным, чтобы сейчас рассуждать об этом. – Ладно, я постараюсь помочь, чем смогу. Но ничего не обещаю твоим людишкам, – всё-таки согласился Харитон, но с большим трудом. – Вот и отлично! Сейчас я позову его, познакомитесь. Сеченов покинул свой кабинет, оставляя одиноко лежать нейрополимерную перчатку на рабочем столе. Захаров бы никогда в этом не признался, но ему было интересно, на что он способен в таком виде. С первых минут своей «новой жизни», когда он только стал перчаткой, Харитон почувствовал невероятную лёгкость, облегчение. Он не чувствовал ни голода, ни нуждаемость во сне, никаких эмоций. Эх, можно было бы так при жизни... Харитон вдруг осознал, как ему этого не хватало. Лишиться всех аспектов по Пирамиде Маслоу. Так ведь жить намного проще и лучше, для такого социофоба и циника, как Радеонович. Или же...он ошибался? Всё-таки единственное, что удерживало его в человеческом мире – это Сергей. Но Сергей давно умер, поэтому его ничего и не держит. Значит, нужно просто радоваться тому, кем он сейчас является, ведь так? Сеченов вернулся, а позади него шагал какой-то молодой, если судить по фигуре, мужчина. Харитон не видел его лица, что ещё больше подогревало интерес бывшего учёного. – Итак, «П-3», познакомься. Твой новый помощник и сотоварищ по заданию – ХРАЗ, – воскликнул Сеченов, указывая на перчатку. «ХРАЗ? Это он мне?» – диву дался Захаров. – Ты только береги его! Я лично разрабатывал это изобретение. – Так точно, Дмитрий Сергеевич. Сберегу. Этот голос. Нет. Харитону не могло послышать. Кажется, у Захарова наступила вторая смерть, как только он увидел солдата, стоящего за академиком Сеченовым. Его Серёжа... «Плутоний». Живой и невредимый. Его взгляд стал другим, безжизненным и слишком чужим. Лицо не светилось, как раньше, улыбки не было на его лице. Захарову даже показалось, что это не Нечаев, а какой-нибудь хорошо скопированный клон... Он лишь замер своими щупальцами, думая, что ему привидилась очень интересная галлюцинация. Сейчас он проснётся в своей лаборатории, как ни в чём не бывало, и продолжит заниматься своими делами. Но ничего не произошло.