Коробка конфет

Лакричные конфеты — это кондитерский продукт,

который изготавливается из корня солодки.

С отвратительным солоноватым вкусом.

       Кажется, 2 октября, 1989 г.        После того, как контора Оуэнса, название которой либо вообще не существует, либо Макс просто лень его запоминать, стала финансировать семьи пострадавших во время… Как они назвали это по новостям? Череды Аномальных Природных Катастроф, мама Макс, Сьюзен Мэйфилд, некогда Харгроув, зажила. Помимо того, что теперь у них есть классный дом в одном из благополучных районов Хоукинса, мама успела пополнить свой гардероб десятью новыми парами туфель, ставшими её неожиданной страстью. Она не могла открыть в себе эту черту раньше, ведь жизнь сложилась так, что из одних абьюзивных отношений она перепрыгивала в другие. А теперь у неё есть туфли. Лодочки, широкие каблуки, босоножки, балетки… Дизайнерские сумочки, шарфики, темные очки и походы в салон красоты каждые выходные. Она прошла мотивационные курсы, познакомившись там с новомодными тренерами по саморазвитию, и теперь катается в Индианаполис каждую неделю, задерживаясь там по несколько дней с оплачиваемым проживанием в отеле. Чем именно она занимается? Макс до сих пор не поняла. То ли помогает организовывать конференции, то ли занимается рекламой, встречаясь с потенциальными спонсорами, расписывая им во всех красках, как изменилась её собственная жизнь за последние годы. Макс думает, что это очень удобно. Мама рано родила её и так и не успела пожить для себя, насладиться всем этим шумом большого города, развлечениями и дорогой выпивкой в звенящих бокалах. Мама уезжает в Индианаполис. Макс остается в Хоукинсе, даже когда её приглашают поехать вместе — она никогда не воспринимает слова мамы всерьёз, знает, что будет только мешаться, отсвечивая на фоне громовой тучкой. Она скорее запрется в гостиничном номере в компании цветных бутылочек с ликером из мини-бара, чем будет порхать тут и там, заводя знакомства. Ей не нужен гостиничный номер, она запирается дома. В пятницу Макс предупреждает всех и каждого, чтобы её не тревожили звонками и внезапными визитами, потому что в её планы входит только двенадцатичасовой сон и лежания на диване перед теликом с ведёрком мороженого из Баскин Роббинс с любимым вкусом — арахисовое масло и шоколад, напоминающим ей о тех днях, когда они жили в подвале во время Апокалипсиса Векны и ели арахисовую пасту руками прямо из банки. Она просыпается только к обеду, в субботу, и сначала, следуя ритуалу, обходит весь дом покругу, проверяя выключенные свет и воду — ей всё ещё тяжело привыкнуть к большой жилплощади. А тут целых два этажа. Макс не утруждает себя тем, чтобы переодеться из пижамы в нормальную одежду, волосы кое-как держат резинку, она касается каждой чёртовой стены, проверяя её на устойчивость. Дом — её замок. Ей нравится представлять, что теперь она, словно принцесса, запертая в круглой башне. Надежной, далекой, где-то очень и очень высоко. На кухне Макс хлопает шкафчиками, доставая свои таблетки. Розовые кругляшки нейролептиков, белые кнопки-антидепрессанты и обезболивающие-капсулы в почти убойной дозе, благодаря которой порой она совсем не чувствует приступов фантомной боли в бедре. Из-за таблеток она не только спит больше обычного, отлеживаясь по выходным за все будние, когда не смыкает глаз вовсе, но ещё и ест в несколько раз больше. Она легко набирает вес, но фигура — последнее, что её волнует. Мороженое, сухой завтрак из мюслей и целый литр шоколадного молока: всё это она относит в гостиную, устраиваясь поудобнее. И, казалось бы, идеально. Мягкий диван, теплый плед на плечах, пульт в руке и большой телик с кучей каналов. Какая-то тварь долбит в её входную дверь… Макс ненавидит дверные звонки, как и любые резкие звуки, они напоминают ей шум сигнализации, которую ребята устанавливали на временных укрытиях, чтобы всегда быть готовыми к атаке монстров. Напоминает о тех временах, когда перед глазами была полная темнота, и она была вынуждена таскаться за остальными нелепым балластом. Она открывает дверь, раздраженно дергая на себя ручку. И, наверное, она не позволила бы никому другому увидеть себя в таком состоянии — слишком мягком, слишком слабом. Но там всего лишь Майк. — Ты чё, спишь ещё? — Майк шмыгает носом, а за его спиной, на улице, стеной льёт дождь, о котором Макс даже не подозревала, прячась в тишине дома. — Можно войти? Она впускает его из жалости. У Майка слишком потрепанный видок, хотя, она уже и забыла, когда в последний раз видела его в другом состоянии. Майк входит в коридор, скидывая мокрую обувь, с его длинных волос по самые плечи капают крупные дождевые капли. Макс косится на предмет, который он держит в руках. — Ножницы? — недоуменно спрашивает она. Майк вяло кивает, очень долго собираясь со словам и, очевидно, отвлекаясь на её внешний вид. Он пялится, облизывает губы. А ей вдруг становится прохладно в пижаме, но это всё потому, что он принес с собой уличный холод. — Можешь меня подстричь? — Ты серьёзно? — Макс удивляется, потому что Майк не решался трогать свои волосы все эти годы: они с мальчишками выдумали какую-то глупую легенду, согласно которой, чем больше монстров ты убиваешь, тем длиннее отращиваешь хвост. — Уверен? Майк заторможенно оглядывается по сторонам, вручая ножницы Макс, и вытирает руки о мокрую кофту. Его зубы стучат, а плечи трясутся. Она закатывает глаза, понимая, что он безнадежен. Она провожает его в ванную на втором этаже дома, свою собственную, где чёртов мягкий розовый коврик и шторка с цветочками, которую выбрала мама. Майк, ничего не стесняясь, снимает с себя серую старую толстовку, как будто у него реально нет других вещей в шкафу… Макс слегка ужасается, увидев его полуголым. Майк трясет волосами над полом, брызгая водой по сторонам, по его худым покатым плечам стекают дорожками капли, влага собирается даже в ямках ключиц. Ладно, может быть, она преувеличивает. Он уже не такой худой, каким был раньше, но тут всё равно без слёз не взглянешь. Майк замирает истуканом, хмуро переглядываясь с Макс. — Что? — выпаливает он, повернувшись к зеркалу, но, столкнувшись с собственным отражением, стеснительно обнимает себя руками. — Не пялься. — Голову вымой пока, — кидает Макс, забирая его кофту, чтобы выжать её над раковиной. Вода начинает шуметь, и Майк наклоняется над ванной, держа в руках лейку душа, его торчащий позвоночник изгибается, прямо как у динозавра. Макс разбирается с кофтой, закатав рукава собственной пижамы. Наблюдает за Майком со стороны, ждёт, но быстро понимает, что что-то не так, когда зеркало слишком быстро запотевает, а маленькая комнатка наполняется паром. — Уилер! — испуганно кричит Макс. — Ты что, моешь голову кипятком?! Майк растерянно смотрит на неё, а Макс одним рывком закрывает кран, решая, что с него хватит. — Она была горячей? — спрашивает Майк. — Я даже не почувствовал… Тело прошибает теплой лавиной, внутри своей головы она все ещё стоит там, где земля трясется под ногами, и асфальт накаляется до предела. Её все ещё вслепую ведут в обход между кипящими ямами и расщелинами на дороге, держа за руку надежной хваткой уверенных ладоней. Она делает глубокий вдох и заталкивает воспоминания поглубже. Майк её до чертиков беспокоит. Это его странное желание состричь волосы и вечно рассеянный взгляд, как будто он не понимает, где вообще находится. Порой она замечает, как в школьных коридорах он ходит кругами, забывая куда вообще направлялся, видит, как он обедает на заднем дворе школы и стучит пластиковой вилкой по пустой тарелке, даже не замечая этого, слышит, как иногда он разговаривает сам с собой, будто ведя диалоги вне времени… И, блять, ей хватает собственных проблем. Ей хватает ровно настолько, что остальные не трогают её, не упоминают в её присутствии Векну или Изнанку, стараются быть удобными, услужливыми, что порой бесит. Но другие ценят её личное пространство. А Майк — противоположная крайность. Майк, который, кажется, подсознательно тянется к ней, представляя собой одно большое неудобство. И, странным образом, Макс открывает в себе новую сторону, так же, как мама открывает в себе любовь к новым туфлям. Макс вдруг понимает, что ей нравится возиться с Майком: она восполняет свою эгоистичную потребность быть полезной. Нужной. Майк сидит на бортике ванной, едва ли не виляя воображаемым хвостом, беспокойно елозит носками по розовому коврику. Макс хватает с полки расческу и безжалостно начинает вычесывать все его колтуны, игнорируя дикие вопли боли. — Да, блядь! — кричит Майк, когда Макс оттягивает очередную прядь вместе с кожей головы. — Просто состриги их! Иногда Макс ловит себя на мысли, что совсем не умеет быть нежной. Она никогда не была нежной с Лукасом, хоть и старалась, пыталась проявлять к Джейн максимум такта, заботится о ней, но всё всегда выворачивалось наизнанку. Ха. К ней относились нежнее, будто ставя перед фактом — ты так не умеешь. — Она хочет нежности, — звучит в голове прямо за щелчком металлической гравированной зажигалки, с едкой насмешкой и выдохом горького табака. — Что с тобой стало, засранка? Совсем расклеилась. Если уж голос брата в голове начинает её жалеть, то точно что-то не так. В ванной пахнет женским шампунем и кондиционером для волос, сладкий и слегка травянистый аромат, который совсем не подходит Майку. Но Макс, кутаясь в облако пара от горячей воды, невольно сравнивает волосы Уилера с лакрицей. Такая же темная-темная и жесткая тянучка, которую закручивают в конфетные спирали и продают по упаковкам в кинотеатре. Она оттягивает тонкие пряди, состригая их так коротко, как ей кажется нужным. Черные волосы покрывают теперь дно ванной густым ковром. Макс удивляется тому, какие же сухие у Майка кончики, буквально безжизненные, словно металлическая кухонная щетка для посуды. Щелчок ножниц, тяжелый вздох Майка, касающегося своих голых плеч, куда больше не достают волосы, пыхтения Макс, кусающей губы, чтобы сосредоточиться. — Почему ты не попросил Джейн? — интересуется она. У Джейн всегда была эта тяга к красоте, она хорошо разбирается в одежде и прическах. Майк окидывает её усталым взглядом, рассказывая причину одними только глазами. Она находит это довольно забавным, но в то же время жутко несправедливым: Уилл почти что разорвал все связи с Майком, а Джейн быстро встала на сторону брата, хотя поначалу и делала вид, что это не так. Нет. Они все ещё любят друг друга, вся партия целиком. Вот только то, что ты кого-то любишь, не означает, что он должен тебе нравится… — Так, — Макс кладет ножницы в раковину, стряхивая с плеч Майка оставшиеся подсохшие волоски. Его кожа тонкая, но уже не такая болезненно бледная: на ней розовые пятна после горячей воды. Макс немного впадает в транс, когда проводит по ней пальцами, то ли задумавшись, то ли просто изучая для себя нечто новое. Да ладно. Всего лишь Майк Уилер. Всего лишь его плечи. Но она не то, чтобы трогала в своей жизни много голых мужских тел. Совсем нет. А тут такой простор для действий. Майк никак не реагирует, просто наблюдая за ней. Макс скользит пальцем по его плечу, касается ключицы, впадинки между костями, а затем плавно переходит на шею… Майк неожиданно громко вздыхает. Макс останавливается, отвернувшись за феном. Взгляд мечется по собственному отражению — розовые щеки, широко раскрытые глаза и весёлая улыбка. И что ей там так сильно понравилось? Она не дает Уилеру встать с бортика, иначе не дотянется до его головы. Включает фен и начинает просушивать волосы, отделяя пряди расческой, и они, наконец избавившись от лишнего груза, прямо как комнатные растения, когда с них срезают засохшие листья, оживают. Под шум фена она сталкивается с таким же изучающим взглядом Майка и, постепенно, всё вокруг становится лишь страннее. И с ними обоими что-то происходит. Возможно, с того самого дня, как она попыталась обнять его в коридоре, чтобы доказать что-то себе и, немного, Лукасу. Возможно, чуть раньше. Но одно за другим их столкновения разрезают привычную серую картину будней, одинаковых, наполненных только апатией с дёгтевыми каплями тревоги, страха и попытки держаться за рушащиеся стены. Фен на подставку, в руку гребень, и Макс прочесывает его волосы теперь со специальным маслом. Масло так же ярко пахнет чем-то травянистым, как и сам Майк. И Макс не понимает, почему раньше он не имел для неё никакого запаха, а теперь, так сразу, даёт по мозгам осознанием. Чёртова лакрица. Майк — и есть лакрица. Самая ебнутая конфета среди прочих, на любителя. Как повезло, что у неё низкий гемоглобин и извращение вкусовых рецепторов. Майк разводит ноги шире, Макс встает между ними, продолжая перебирать прядь за прядью, пока они не ложатся более ли менее ровно, и ей даже нравится результат. Волосы теперь заканчиваются на уровне мочек ушей, кончики все равно чуть вьются, но Майк больше не выглядит таким лохматым. — Ты знаешь, что сегодня вечеринка? — негромко спрашивает Майк, смотря на неё снизу-вверх. — Слышала, — она расчесывает волосы и дальше, хотя смысла в этом больше нет, но её вдруг успокаивает такая форма прикосновений к другому человеку. Майк отстраненно кивает. — Я… Я хотел пойти, — говорит он, дергая плечами, и на каждый такой нервный жест Макс хочется надавить на них, приказать ему успокоиться. — Серьёзно, — усмехается, — я даже поговорил с Дастином по рации, сказал, что не против попробовать, вышел, пошёл вниз по улице к дому Бэтти, а потом начался дождь. И я… Я просто, типа, ходил кругами через дорогу, встал за деревом на чужом газоне и высматривал, кто вообще придет на вечеринку. Как придурок… Он, наверное, хочет сказать — высматривал, придет ли туда Уилл со своими друзьями. Макс убирает расческу, но не отходит от Майка, вместо этого она зарывается в его волосы пальцами, оттягивая у корней, чтобы как-то ещё, кроме пренебрежительного взгляда, сообщить ему, что он идиот. А Майк улыбается. Как побитая собака. Он и сам знает, он уже и сам понял… И как на него такого злиться? — Смотри, такой же жалкий, как ты, — говорит Билли, наклоняясь призраком к её уху. — Хочешь пожалеть малыша? Но её здравая часть рассудка вспоминает слова психотерапевта — нет ничего плохого в том, чтобы проявлять слабость. И слабость Майка бесит её в конкретную минуту лишь потому, что она видит в нём себя. Макс пожимает плечами, касается пальцами его лба, осторожно убирая волосы. Когда ты к человеку ничего не чувствуешь, трогать его оказывается удивительно легко. Она может сделать всё, что угодно, не испытывая стеснения. Только ощущение новизны и легкого волнения. — Я бы тоже не решилась, — фыркает Макс, ловя удивленный взгляд Майка. — Типа… Нет, я бы не стояла, как дура, под дождём. Но я бы сидела в машине Дастина до победного, чтобы посмотреть, кто ещё придёт. Ещё бы раз сто передумала, хочу ли я вообще туда идти. Она бы посмотрела — кто придёт с Лукасом, будет ли там та самая Лив, кто придёт с Джейн, ведь девушка может притащить с собой кучу друзей, и на вечеринке до Макс ей не будет дела, она банально не сможет разорваться на всех и вся. Конечно, будет Уилл, который только рад поболтать с Макс, всегда, он в принципе стал легко переключаться между людьми. Ещё будет Дастин, не отходящий от неё ни на шаг, не только чтобы проконтролировать количество выпитого алкоголя, но ещё и чтобы на дать раскиснуть — он может и к своим задротам её потащить. — Но, блин, Уилер, — Макс скользит пальцами по его лицу, задирая чужую голову вверх. Раньше у Майка был такой щенячий взгляд, когда он смотрел на Уилла, очень милый, хоть и до тошноты откровенный. А сейчас только серость. Серость, усталость и легкие проблески жизни. Макс боится, что выглядит так же. — Вечеринка, серьёзно? Громкая музыка, грохот бьющихся стеклянных бутылок, взрывы смеха и пол, пульсирующий под ногами от мощности колонок. Майк моргает, неуверенно поднимая руки, и касается её пояса, ощупывая мягкую пижамную кофту. Макс не возражает только потому, что сама его лапает. А так бы он пошёл нахрен. — Это выпускной год, — говорит Майк. — Я просто хотел попробовать быть таким же, как все. Все — это те, кому легко дается жить дальше, оставить случившееся позади. Все — те, кто идёт в ногу со временем. Майк и Макс — не все: они застревают в своей глубокой грязевой яме, изредка шевелятся, пытаясь выбраться наружу, но на самом деле оказывается, что лежать на дне довольно приятно, только сыро и одиноко. Они — всего лишь два бесполезных поломанных тела, сваленных друг на друга. И все проходят мимо, до сих пор не понимая, что же мешает им хотя бы схватиться за протянутую руку помощи. А они не хотят. Банально и просто. Выпускной год не означает ничего хорошего, не рождает внутри никакого чувства предвкушения, это просто ещё один набор дней, одинаковых, пресных, как сырое тесто, и каждое новое утро — попытка выжить, открыть глаза и идти дальше, стиснув зубы. После выпускного тоже ничего не случится. Макс до сих пор понятия не имеет, куда ей поступать, что делать по жизни дальше. Майк такой же: она не побоится сказать, что уверенна в этом. Макс гладит его жесткую линию челюсти, костлявые многоугольные скулы, на которых когда-то давно были веснушки, а родинки не смотрелись, как грязевые пятна. Она давит подушечками на синяки под его глазами, мягко, как только может, касается век, заставляя Майка прикрыть глаза. Он сглатывает, отчего шевелится кадык, выдыхает медленно и настороженно, сам ничего не делает, просто держит Макс за пояс и ждёт. И она может понять, почему он так боится. Она может залезть к нему в голову и прочитать его мысли. Может увидеть обиду Майка на самого себя, ненависть, злость из-за огромного количества совершенных ошибок, неправильных прикосновений, ненужных никому, кроме него. Может, она жалеет его совсем немного, когда наклоняется, чтобы коснуться губами лба. Это даже поцелуем не назовешь, так мама в детстве проверяет температуру. Лоб Майка холодный, как и руки, его кожа удивительно быстро остывает, и это бесит. Майк открывает глаза в растерянности, по его плечам бегут мурашки, и Макс маниакально улыбается, замечая, что он дико чувствителен даже к таким маленьким касаниям. — Уилер, — улыбается Макс. — Ты поплыл что ли? Майк хмурится, сжимая пальцы на её пижаме, проводит руками по мягкой талии, не решаясь задрать края рубашки. Макс не знает. Хочет или не хочет? Если сейчас она даст ему себя коснуться, то это будет считаться чем-то неправильным? Это станет какой-то поворотной точкой? Она не хочет обременять себя мыслью, что каждый раз, стоит им столкнуться в будущем, ей обязательно нужно будет быть готовой к новой порции прикосновений. Она ненавидит, когда её трогают без разрешения. Она ненавидит, когда в её сторону даже дышат лишний раз. И если Майк вдруг решит, что ему теперь всё можно, то она не побоится выбить из него всё дерьмо, да даже врежет коленом — а там, вообще-то, протез металл-плюс-пластик. Её прошибает головной болью, стоит задуматься снова о своих протезах. Макс хватается за плечи Майка, чуть ли не падая на месте, но он крепко держит её, обеспокоенно бегая взглядом по лицу. — Ты чего? — пугается Майк. — Эй? Хочешь пойти присесть? Прилечь? Она ничего не понимает, затылок сдавливает обручем, а виски пульсируют, хотя, она же выпила свои обезболивающие с утра. Тошнота бьёт по животу изнутри, она начинает мерзко потеть, задыхаться и ловить воздух короткими глотками. Только на середине весёлой карусели Макс осознает, что она уже в своей комнате, и Майк укладывает её на большую двухспальную кровать, новенькую и мягкую, а сам садится с краю. — Воды? — продолжает спрашивать он, сдергивая резинку с её волос, чтобы пригладить мешающиеся пряди. — Виски с колой? Макс фыркает, ерзая щекой по подушке. — Да, Уилер, — она закатывает глаза, перехватывая его руку за запястье, тянет на себя, хотя не думает, что это хорошая идея. — Ты можешь… Ты можешь просто полежать рядом? Без всякого. Майк долго смотрит на неё, не понимая, чего от него хотят. Так же медлительно забирается на кровать, переставляя свои конечности с кряхтением. Он ложится напротив Макс, лицом к лицу, его плечи все ещё голые, мокрые и покрыты холодными мурашками. — Какого всякого? — дразнится Майк. — Я похож на человека, который в состоянии делать всякое? Макс взрывается теплым смехом от этого неожиданного признания. Ей сразу становится легко, немного даже комфортно, хотя на её постели — самом личном и безопасном месте — лежит другой человек. Майк все ещё пахнет горькой травой, его волосы черные, его брови черные, его ресницы такие же, как и волосы на руках, и, наверное, где-то на ногах тоже. Макс касается его щеки, сухой шелушащейся кожи, но даже она напоминает ей о лакрице. Голова кружится, и улыбка Майка тоже закручивается на уголках, как конфета. Это все ещё странно. Ей все ещё интересно. И хорошо. — Знаешь, — неуверенно говорит Макс, не зная, как начинают такие личные разговоры. — Тебе не стоит гулять под дождем и… Блядь, стоять за деревом, как какой-то чудик-сталкер. Это ненормально. Найди себе другое занятие. Майк дует щеки, когда Макс стискивает их пальцами, как это делают бабушки со своими внучками. — Ты можешь… — она дергает бровями, как бы просто предлагая, не настаивает. — Можешь приходить сюда и тусоваться со мной. Я, правда, вообще ничего не делаю. — К тебе? — удивляется Майк. — Ага, — Макс тут же начинает хмуриться. — Но не чаще, чем два раза в неделю. А лучше вообще раз. И даже не каждую неделю, только тогда, когда у меня есть настроение. Он не задает лишних вопросов, а Макс гадает, знает ли Майк, что её мамы никогда нет дома. Знает ли он, что она всегда одна здесь, в этой башне, что ей банально… Что ей, возможно, одиноко. Если знает, то жалеет ли он её? — Ты просто нашла себе игрушку, — говорит Билли, выглядывая из её шкафа, держась рукой в кожаной перчатке без пальцев за дверцу. Ухмыляется, как дикий койот. — Бедняжка Макс, ей надоело страдать в одиночестве. Призрак Билли дует губы и проводит пальцем по своей щеке от самого глаза, стирая воображаемую слезу. Макс стискивает зубы, делая глубокий вдох. — Только, если ты сам хочешь, — говорит она и даже не успевает разойтись тирадой. — Ага, — Майк спокойно кивает. — Ты и ко мне можешь приходить, если хочешь. Только придётся прибрать в комнате… Мама будет в восторге. Макс фыркает. Она притягивает его ближе, за щеки, давит на них пальцами: пытается понять, что всё это значит. Что она чувствует по этому поводу, но пока хочется только болтать о всякой ерунде и трогать другого человека, чтобы избавиться от тошноты и головной боли. Майк — он как игрушка антистресс. Только совсем не мягкая. — Тебе снятся странные сны? — спрашивает Макс, кончиками пальцев оглаживая его шею, отслеживая, как розовеет кожа, как напрягаются чужие мышцы. Майк стискивает её пижаму на талии, ткань расходится пробелами между пуговиц, и он любопытно рассматривает её живот. — Всегда, — говорит Майк. — Чаще всего, как я убегаю. Или прячусь. Макс давит ногтями на его ключицы, оставляя тонкие полоски царапин. Майк дергается от легкой боли, но с каждым таким уколом он становится всё более расслабленным. — Я чаще убегаю, — говорит Макс. — Расскажи какой-нибудь сон. Ливень продолжает идти за окном, барабаня по стеклу, шум дождя, словно помехи по телевизору. Из-за таблеток Макс начинает клонить в сон, пока Майк, наконец, несмело сдвигает края её рубашки наверх, пересекаясь с Макс взглядами, спрашивая — это нормально? Она ему никак не отвечает, но и не препятствует. — Ну, один раз был идиотский сон, — Майк отвечает как бы между делом. Его пальцы одергивают резинку её штанов, играясь шлепками с поясом. — Помнишь тот день, когда Дастин вывихнул руку? Макс тихонько гладит его грудь, касается всех острых выступов, замирает на ребрах, пересчитывая их пальцами. Кости больше не выглядят такими ужасающими, будто надкалывают тонкую кожу. Нет. Обычные ребра, но у неё возникает странное желание, просунуть под них пальцы. По телу Майка можно изучать анатомическое строение скелета. — Это, когда вы бегали в госпиталь за лекарствами? — Макс хмурится, вспоминая лишь по разговорам вечерами на кухне. — Вылазка с динамитом? — Не-а, — Майк с улыбкой отодвигает её рубашку выше, мыслями находясь где-то далеко, а Макс слегка паникует, вспоминая, что на ней нет лифчика. — С динамитом мы бегали на озеро. А в госпитале был трактор. Помнишь? Нам не дали машину, и пришлось угнать трактор. Где они вообще умудрились достать трактор? Она так много всего пропустила… Макс пододвигается ближе на подушке, и в один момент их с Майком дыхания смешиваются, превращаясь в один теплый поток. Она смотрит, как дергаются его ресницы, как закрученной лакрицей изгибается рот, и всё ждет, когда он сморщит нос от улыбки. Но Майк делает так всё реже. — И вот, короче, — продолжает он, облизнув губы. Худая рука холодными пальцами скользит ей под рубашку, сминая мягкую кожу и жирок на талии. Макс бы хотела столкнуть его с кровати, но ей даже немного нравится. Позорно. Просто ужасно стыдно. — Мне приснилось, что я еду на этом тракторе по стадиону за средней школой, а за мной бежит огромный такой демопёс. Он рассказывает это так беззаботно, насмешливо фыркая, и его плечи беззвучно трясутся. Макс кладёт ладонь поверх его руки, ощущая дрожь в пальцах Майка. — И я пытаюсь ехать быстрее, но трактор глохнет на полпути, — говорит Майк, начиная запинаться. — И я… Да, это было… Нет, подожди, — он забывает, о чём говорил. — А, точно! Я выскакиваю из трактора, там, на стадионе, мокрая трава. И вдруг я понимаю, что ростом чуть выше травинки. А демопёс такой, блять, громадный. Он дышит, и меня сносит назад, а потом он раскрывает свою пасть, слюни текут, такие мерзкие, противные… Майк брезгливо кривится. Макс кивает, отчетливо визуализируя картинку в своей голове. — И я… Я пытаюсь убежать, но мне в ботинки попадают маленькие камни, и это так больно, — Майк бесперебойно шлепает губами, его пальцы под ладонью Макс сжимаются ещё сильнее, впиваясь в кожу так, что она выпирает складками между пальцев. — И… Я пытаюсь терпеть, но колени подкашиваются, и я, блин, потею, и эта хрень капает слюнями, и я всё бегу и бегу, а потом просто сваливаюсь в траву. Макс ведёт его ладонь выше, и их руки замирают под её грудью, прямо там, где колотится сердце, потому что она прекрасно помнит, каково было сидеть в сарае Байерсов, прижимаясь спиной к стене, с дикой отдышкой ждать, пока демопес рыщет совсем рядом. Она помнит звуки, которые он издавал, помнит рокот и скрежет когтей, сдирающих с досок тонкие деревянные лоскуты. Помнит, как беспомощно ждала, когда хоть кто-нибудь появится, хоть кто-нибудь придёт и вытащит её оттуда. Но никто не пришёл. А тварь просто убежала дальше. Макс смотрит ему в глаза, кусая губы от обиды. Она так ненавидит всё это. Ненавидит то, что это произошло именно с ними, одна беда за другой. Майк грустно улыбается, гладит пальцами её голый живот и нежную кожу под грудью, совсем невинно, успокаивающе. — А потом я оборачиваюсь, — затаив дыхание, произносит Майк. — А у собаки лицо моего отца. Макс молча пялится на него. — Что? Майк легонько её щипает. — Серьёзно. Лицо моего отца, но как бы тело собаки… Макс утыкается в подушку, пытаясь подавить смех, но это просто невозможно. Глупое лицо Тэдда Уилера в очках, его вечно поджатые губы и обвисшие морщинистые щеки, она буквально слышит его голос в своей голове: «Макс? Это женское имя?». И так каждый раз. — Нет, — задушенно выдыхает Макс. — Ты серьёзно… Она поднимает взгляд и сталкивается с Майком вплотную, нос к носу. Майк так широко улыбается, что она сначала даже пугается… Может, он ударился? — Ты чего? — спрашивает Макс. Майк притягивает её ближе, ткнув пальцем между нахмуренных бровей. — Когда ты так делаешь, — говорит он, — становишься ещё больше похожа на злобного гнома. — Уилер… И она бы возмутилась, если бы он не врезался своими губами в её. Макс давит в себе писк удивления, когда Майк отрывается на мгновенье, чтобы сделать глубокий вдох, а затем, словно нырнув под воду, снова целует её, уткнувшись кончиком носа в мягкую девичью щеку. Макс упирается руками ему в грудь, надеясь сохранить хоть немного расстояния, но Майк так крепко её держит, что не шевельнуться. Этот поцелуй будто ударяет её по голове, и, как только бедро начинает ныть, она уже хочет остановить Майка, но он, будто прочитав её эмоции, хватает Макс за больное место, растирая именно так, как она всегда делает сама. Надёжный. Новый эпитет, который она раньше никогда не применяла к Майку. Она может на него положиться. И поэтому без страха отвечает на поцелуй, позволяя себе не думать ни о чем лишнем. Не думать о демопсах, о шраме чуть выше того места, где он её касается, у тазобедренной косточки… Не слышать голос Билли в своей голове. — Прости, — Майк отрывается от её губ с громким чмоком, держа лицо Макс в своих руках. — Всё нормально? — Да, — выдыхает Макс, — да, просто… Просто неожиданно. Предупреждай сначала, У-Уилер. Майк улыбается, уткнувшись носом ей в макушку. Макс недовольно пыхтит ему в шею, потому что только вошла во вкус. — Ты… — Я устал, — неловко признается Майк. — Я так и поняла, — ухмыляется Макс. И думает. Будь они сейчас на той самой вечеринке дома у Бэтти, в компании своих друзей, Макс бы захватила новенький полароид — один из маминых недавних подарков. Вышли бы классные фотки. Вышли бы новые воспоминания. На смену старым. Но она пока не готова в это поверить.