Коробка конфет

Суфле — воздушная взбитая масса из яиц и сливок,

глазированная шоколадом.

       Январь, 1986 г. Макс не переживёт эту зиму. Снежный слой хрустит под ногами, облепляя ботинки белой меренгой, ещё вчерашние лужи, покрытые коркой льда, расходятся под подошвой мелкими трещинками, а под ними целое ничего. Мутное зеркало. И она видит в нём своё отражение очень четко. Не спасает теплый пуховик с подкладкой, как и шарф, намотанный в три оборота. Звонки Джейн дважды в неделю, чтобы обсудить ерунду, посмеяться через силу, притворяясь другим человеком, рыжей тенью из прошлого, а потом повесить трубку и долго пялиться в стену, спрашивая себя — кто из них настоящий? Макс или голос в телефоне? Мама оставляет на столе овощную запеканку, и нет смысла её разогревать — какая разница, чем давиться, баклажаны и помидоры всё равно смешиваются во рту холодной массой, одинаково пресной на вкус. Руки вечно холодные, пальцы вечно колет мороз, а облако пара быстро растворяется, оседая каплями конденсата, и воздух кажется намного теплее, чем собственное дыхание. Куртка Билли уже не пылится в коробке, но пока что висит на стуле в комнате, и Макс не решается её надеть. — Кого ты из себя строишь? — тёплое, солёное, как вода в океане, сухое, как налипший на щеки пляжный песок, звук с эхом в виде криков чаек. — Не драматизируй, малявка. Щелчок зажигалкой, сидя ночью на кровати, с ногами, укутанными тонким махровым одеялом, из которого торчат нитки. Кончики можно подпалить, можно просто выдернуть. Всё кажется интересным, когда сна ни в одном глазу. Школьный коридор, лужи грязной воды, хлюпающие у входных дверей. Шкафчики с ледяными замками и заученными наизусть кодами. Щелчок поворота, щелчок автоматической ручки. Наклон головы над листком с тестом по стереометрии, а потом вдруг ярко-алая капля, разбавляющая белую обыденность. — Макс, — шепот со стороны. — Что в восьмом? И Уилер не отстает до тех пор, пока не получит ответ. Макс отвечает, Майк видит, как она утирает нос рукой, но на это лишь хмурит брови и шлепает губами, не находя нужных слов. Ей и не надо. В восьмом — C. Флаер, нагло всученный в руки девочкой из общего класса по биологии. У девочки волосы такого же цвета, как у Джейн, духи такие же сладкие, как скользко-липкий мармелад. Это мог бы быть маленький лучик солнца, если бы она не наткнулась на взгляд чужих глаз, незнакомых — не карамельно-карие, а зелёные, как трава перед домом. До травы ещё целых три месяца, если повезёт. Приглашение на Зимний бал старшеклассников, новый топ-один в списке вещей, которые она ненавидит в этом новом году, сразу за ним снег и мамина запеканка. Дастин закидывает руку ей на плечо, провожая до класса истории. Дастин лезет с аккуратными вопросами: что-то про сон, что-то про маму, сразу за тем — бал. Она быстро оказывается у кабинета, а его, как след простыл, ведь там, дальше, идёт Эдди Мансон, новый любимчик её задротов. У Эдди нет скейта, он никогда не пытался зарядить старшему брату по яйцам битой с гвоздями, но зато есть фальшивый трон, фигурки на полях и умение красиво говорить. Говорить не хочется совсем. Возможно, именно этой зимой она начинает страстно обожать игру в молчанку. Парни вытягивают во двор вместо обеда, потому что она всё равно не собирается давиться холодной картошкой фри и морозить пальцы о металлический поднос. Когда с Билли снимали кулон в морге, он был таким же холодным, упав в раскрытую маленькую ладонь. Макс выбросила его по дороге из окна машины. Жалеть ещё не начала, но всё впереди. Во дворе нет сугробов, но снега достаточно, чтобы кидаться рыхлыми снежками, распадающимися белой пудрой в полете. Один летит Лукасу за шиворот, а тот в ответ валит Дастина на землю, заставляя елозить головой, руками, ногами — и получается снежный ангел. Дастин смеется так ярко, что ненадолго даже кажется: сейчас из-за облаков выглянет солнце. Солнце не выглядывает. Майк пинает снежную горку кому-то в лицо, а потом отходит в сторону и мнется, не зная как начать разговор. Макс смотрит на него безразлично, почти что зло, но на это не хватает сил. Все силы отнимает безликая и бесконечная зима, белый водоворот из одинаковых дней, словно петля — она ложится спать, а за окном всё пустое, как лист бумаги, просыпается — всё такое же блеклое, разжижающее мозги, и снова по кругу, начиная с запеканки и заканчивая запеканкой. В перерывах греет только огонёк зажигалки. Щелчок. Щелчок затвора фотоаппарата. Джонатан не снимает их в этому году, потому что он далеко, там где зимой даже нет снега. Макс понятия не имеет, зачем пришла на бал, её силой вытащили мальчишки, а мама настойчиво выталкивала из трейлера, заставив надеть платье. Платье ей немного не по размеру: в каких-то местах теперь жмет, а в других наоборот — провисает. Изумрудно-зеленое, подходит к рубашке Дастина, к воздушным шарам, разбросанным по полу спортзала, к тоске на лице Уилера. Они встречаются возле миски с пуншем, и Майк проливает себе на рубашку половину стакана, громко выругавшись, но быстро сдувается, встретившись взглядом с химичкой. — Что такое, Уилер? — Макс выдавливает из себя последние капли яда, едкого, такого же горького, как водка, которую старшеклассники разливают за сценой. Ей пока что не нравится. — Замечтался о своей девчонке? Майк закатывает глаза, трёт костяшками розовое пятно, мотает лохматой головой и весь выглядит, как игрушка без скелета, костей или суставов. Пластилиновый мальчик, слишком активный, слишком яркий для чувствительных глаз. — Она звонит тебе чаще, чем мне, — звучит почти обиженно, но больше похоже на предъяву, будто кто-то посягает на его территорию. — Иди потанцуй. Бесишь. Не будь на голых плечах этой морозной дрожи, а на кончиках пальцев застывшего ощущения проколов сотней иголок-снежинок, может, Макс бы и ответила. Сказала бы — ты бесишь меня сильнее. Но теплый пунш быстро ударяет в голову, а Лукас тянет потанцевать, и плевать, что они не так давно расстались. Снова. Танцы — шаги по паркету, стук каблуков и шарканье кроссовок, музыка только для антуража. Она закидывает руки Лукасу на плечи, касаясь теплого затылка. Тянуться приходится ещё сильнее: он растет быстрее, чем она. И нагревается тоже быстрее. Они целуются за школой, но это быстро заканчивается, как только капля крови падает ему на губы. — Макс, — ещё один хмурый обеспокоенный взгляд. Лучше бы молчал, как Уилер. — Тебе надо сходить к врачу. Это ненормально. Макс отмахивается. — Это просто давление. — Скажи ему прямо, — с запахом геля для волос, горького одеколона и магнезии для его тупых штанг. — Скажи, что он тебе не нужен, не морочь пацану голову. Макс жмурится, пытаясь отогнать наваждение. — Скажи ему первая, иначе ты будешь той, кого в очередной раз бросили. И поддается голосу в голове, обещая себе, что это в последний раз. Просто послушаться намного легче, чем опровергнуть мнимый авторитет, закрепленный на подкорке ещё детского сознания. Сколько бы она не боролась — эта битва проиграна заранее. Она ненавидит зиму. Ненавидит дурацкие яркие свитера с оленями и эльфами, ненавидит гирлянды, которые никто не торопится снимать с самого Рождества, её тошнит от имбирных пряников и горячего шоколада, от того, что мама подсовывает ей открытки, присланные неизвестными дальними родственниками. Все картонки на вид одинаковые, все, как одна: «С любовью». Джейн бы посмеялась. Сахар заканчивается, и она давится остывшим пресным чаем по утрам. В школу теперь идёт, шмыгая по дороге носом, не переставая утирать сопли, а иногда снова капли крови — в плохие дни, когда мучается от слишком реалистичных кошмаров. Дни становятся короче, как и телефонные звонки, в один момент, лёжа в кровати, накрывшись тонким махровым одеялом, Макс понимает, что у неё температура. Теперь она ненавидит одиночество так же сильно, как ненавидит компанию. Её приходят навестить все по очереди: приносят лекарства, леденцы от кашля, таблетки и сиропы, но ничего не помогает справиться с кашлем и больным горлом. По ночам её колотит больше обычного, и согреться никак не получается. Голос пропадает, но да ладно — она всё равно не хочет разговаривать. В один из таких белых дней, срисованных через кальку предыдущих, в дверь трейлера снова стучат. Макс нехотя поднимается с кровати, прогуливая уже целую неделю. Её волосы грязные, изо рта пахнет травяным смягчающим сбором, на ней только длинный свитер, если не считать высокие шерстяные носки, которые кто-то оставил у неё на пороге в пакете. Макс делает ставку на своего именитого соседа, не представляя, с чего вдруг такая щедрость. Она идёт по короткому пути, хватаясь за стены, потому что голова кружится от слабости. Открывает дверь, и все голые участки кожи тут же обдает морозным ветром. Майк врывается, нет, вкатывается огромным снежным шаром. Она не знает, чем таким кормят мальчишек в четырнадцать лет, но они растут не по дням, а по часам, пока она сама застревает на отметке в пять и два фута. Майк стряхивает с волос целый снегопад, вешает зимнюю куртку на крючок, поспешно скидывает ботинки, предусмотрительно убирая их на коврик, чтобы не накапало. И просто стоит напротив, держа в руках какой-то цветастый пакет. — Я не ждала гостей, — Макс скрещивает руки на груди, ничуть не стесняясь того, что на ней нет штанов, потому что свитер всё равно достает до середины бедра, да и кто такой этот Майк, чтобы она при нем смущалась? — Ну, — Майк фыркает. — Тогда я без приглашения. Извиняй. И протягивает ей пакет. Макс читает название, трясет шуршащей пачкой и окончательно убеждается, что это конфеты. — Я их не покупал, — предупреждает Майк. — Это мамины. Не спрашивай. Он не проводит ей санинспекцию, никак не реагирует на пустую бутылку вина, стоящую у телевизора с прошлой ночи, хлопает дверцей холодильника на кухне так, будто пришёл к себе домой, а затем бежит в её спальню быстрее, чем Макс успевает его остановить. Вот тут становится совсем чуть-чуть стыдно. Она же девочка — девочкам положено иметь красивые цветочные комнаты, горку из мягких игрушек и плюшевых подушек, занавески с бабочками и прочую ерунду. У Макс тут окно нараспашку, потому что дышать полной грудью невозможно, она все ещё мучается от приступов сухого и противного остаточного кашля. Махровое одеяло скручено в рулет, который она обнимает по ночам, а по полу разбросаны все потные футболки после пережитой борьбы с высокой температурой. Майк и тут никак не реагирует. Проходит мимо стула, на котором висит кожаная куртка Билли, стуча пальцем по одной из заклепок, шерудит на её письменном столе, с искренним интересом рассматривая просроченные конспекты, а ещё находит зажигалку и щелкает. Макс с треском разрывает пачку конфет, выкидывает обертку в заполненную мятыми бумажками мусорку у двери, и съедает суфле, тающее на языке, словно кусочек теплого мороженного. Макс не фанатка суфле, но, кажется, она соскучилась по сахару. Не обращая на Уилера никакого внимания, она возвращается к себе на кровать, ноги задирает, прижимая их к стене трейлера, потому что суставы немного ломит от той же проклятой болезни. Может, именно из-за такой позы у неё и течет кровь из носа — неправильный приток крови? Майк отыскивает кассетный проигрыватель и включает, не имея понятия, что за сборник или альбом стоит внутри. Это The Who, и сейчас Макс слушает их уже пятый раз выходные. No one knows what it's like To be the bad man To be the sad man Behind blue eyes… Майк падает на кровать рядом, копируя её позу, но его ноги длиннее и тянутся к низкому потолку намного легче, чем её. У него старые полосатые носки с дыркой на пальце, а по краям джинсов какая-то грязь, и Макс очень сильно хочет на него за это наорать, но она и сама не стирала постельное белье уже столько, сколько болеет. — Не знал, что твой брат слушал такое, — без доли вины или тактичности, не мягко, а как обычно, произносит Уилер. Макс шлепает пачкой конфет между ними, и Майк берёт одну, засовывая пустую обертку себе в карман. — А чего ты ожидал? — Макс пялится в потолок, самый обыкновенный, не разукрашенный, скучный. — Тяжелый рок? Он слушал разное. Майк молча кивает, стукаясь своей пяткой о её носок, забавы ради. Они валяются так до самого вечера, прослушав весь сборник, и когда мама возвращается с работы, то сразу предлагает Майку остаться на ночь, потому что на улице начинается метель. Либо второй вариант — позвонить родителям. Майк звонит уже своей маме с их домашнего только за тем, чтобы поставить её перед фактом, что домой он сегодня ночью не вернется, и вообще, он уже взрослый, и хватит на него орать. Ругаются они очень живо, Макс никогда не разговаривала так с мамой. Майк давится вместе с ней овощной запеканкой, а потом жалуется, что они съели все конфеты. Мама заставляет её сменить постельное белье и надеть штаны, стелет Майку матрас на полу, но, как только наступает ночь, и они остаются единственными не спящими в трейлере, Макс хлопает по кровати рядом с собой. Майк запрыгивает рядом, как верный пёс, отвоевывает у неё ту подушку, что мягче, на правах гостя, а затем они снова лежат бок о бок и пялятся в потолок. — Видишь эти хреновины? — тихо спрашивает Макс, потому что по ночам негласно принято разговаривать шепотом. — Где? — Майк щурится в темноте, действительно пытаясь разглядеть там что-то необычное. — Блин, не напрягай глаза, — она шлепает его по руке, получая в отместку фырканье прямо на ухо. — Просто это надо увидеть. Когда прям очень-очень темно, то кажется, что в воздухе летают такие огоньки. Как… Как цветные помехи по телику. Типа, знаешь, красные, зеленые, наверное, есть ещё синие, но я их не вижу. — Слушай, — заговорчески шепчет Майк. — Может, реально пора к врачу? Она пихает его в плечо кулаком, а Майк громко ржёт, уткнувшись ртом в ладонь. Он ерзает головой по её раскинутым вокруг подушки волосам, и это даже немного больно, но Макс слишком лень их убирать. — Это не огоньки, — вдруг говорит Майк, обрывая тишину. — Это же, как шум. — Так ты видишь? — Макс довольно улыбается. — Да, — Майк кивает. — Красные и зеленые. И ты сказала синие, это как эти колбочки и палочки, ну, которые в глазах. Макс задумчиво мычит. — Давно ты такой умный? — Пошла ты. Невольно она вспоминает последний раз, когда с кем-то ночевала. Конечно, это была Джейн. Вот только ощущалось всё совсем иначе. Рядом с ней Макс хотелось быть мягче, хотелось быть осторожнее, тогда она была глубоко убеждена, что такие девчонки, как Джейн, действительно сделаны из конфет, зефирок и блёсток. У таких девчонок кожа, как тонкие цветочные лепестки, волосы, как шелк. А ещё губы такие же сладкие, как мармелад. Такие девчонки, как Джейн, отвечают на поцелуи, неловко краснея, а затем отшучиваясь, что это всё, конечно, очень мило, но не понятно зачем. Хотя прикольно, можно делать это в шутку, пока никто другой не видит. Но это где-то в прошлом, выжжено на белоснежной памяти ярким радужным пятном, и его не разглядишь через розовые очки. Макс бы хотела, чтобы Джейн однажды увидела это. Хотела бы, чтобы они не стояли в коридоре дома Байерсов, несколькими месяцами ранее, неловко целуясь на прощание, опять же, потому что это прикольно и мило, и плевать, что только что она целовала своего парня, а это значит, что косвенно Макс поцеловала Майка Уилера, что вообще-то бе. Интересно, если она сейчас расскажет Майку об этом поцелуе, то как он отреагирует? Имеет ли он вообще право злиться на неё, когда сам влюблен одновременно в свою девушку и своего лучшего друга-парня? — У этого должно быть какое-то название, — Майк зевает, широко раскрыв рот, и валится головой около её плеча, начиная мягко сопеть в шею. Макс тяжело кашляет в кулак, но с удивлением замечает, что это первый раз за вечер. И Майк не пугается, только чуть-чуть хмурит брови, встречаясь с ней взглядом. Интересно, Майк тоже до сих пор носит розовые очки? И они с Джейн живут в отдельном мире с цветочными полянами и блестящими единорогами… — Если не знаешь, — говорит Макс. — Придумай. Майк касается ладонью её лба, собирая холодный пот, и его плечи расслабленно опускаются. Макс закрывает глаза, но все ещё видит под веками мельтешащие цветные пятна. — Пусть будет калейдоскоп, — говорит он. — Прикольная игрушка. Прикольная. Точно. Она засыпают, и впервые за долгое время ей становится по-настоящему тепло под тонким махровым одеялом.