Разбитое зеркало

Не в звёздах, нет, а в нас самих ищи.

      Думали ли вы когда-нибудь, что среди всех звёзд есть человек, душа, предназначенная только лишь для Вас? Могли ли предположить, что существует что-то, что похоже на Вас, словно зеркало, дублируя мысли и желания? В этом ли сокрыто родство душ? Многие предполагают, что именно в подобных качествах, повторяющих нас самих. И правда, этим человеком оказывается зеркальное отражение собственной личности, идеальное дополнение всех наших достоинств и недостатков. Если существует на свете душа, близкая к Вам настолько, что никогда не возникнет желание расстаться, выбрали бы Вы встретить её или предпочли положиться на собственные решения? А если судьба сама преподнесёт Вам выбор: встретить родную половину, отблеск собственного внутреннего озера. Какое решение стоит принять?        Сокджин увидел координаты в день своего двадцатого дня рождения, они просто появились. Не так как это описывали в романах, которые любит читать его мама, не было громового раската и жгучей боли. Просто цифры начали чернильными кляксами украшать кожу. Но что было действительно странным, это их постоянная колкая рябь, не позволяющая разглядеть координаты, показывающие местоположение сокджиновой родственной души.       — Как думаешь, что это означает? — любопытствовал младший Джина, разглядывая тёмные капли неведомых чернил, испещривших предплечье.       — Да мне всё равно, если честно, — смешливо отфыркивается Сокджин, но рукав натягивает сильнее, страшась, что кто-то в университете может заметить аномальную метку на его теле.        Не то чтобы Джин когда-то думал о том, хочет ли увидеть человека, что выбрала для него Вселенная. Сокджину он без надобности, даже если тот — идеальная для него версия спутника по жизни. Решив идти собственным путём, он не собирался разбираться с проблемой на коже, что рябила каждый раз, как он метку замечал.        На следующий год метка проявилась у Юнги, скромно и кротко грезящем о родственной душе. Сокджин искренне порадовался за него, поздравил и пожелал удачи в поиске того, о ком младший давно просил. О себе как-то не думал, наслаждаясь нынешними отношениями, в которых состоял уже почти два года. Тэхён меткой не интересовался, свою не имел, оказавшись в числе счастливчиков, по мнению Сокджина, избежавших участи иметь соулмейта. Ему от чего-то казалось, что, имея на коже клеймо, ты всё равно поддашься соблазну найти эту персону, которую кто-то счёл для тебя идеальной. А Сокджин в идеальность не верит, хоть убейте. Он считает, что спутника жизни каждый должен выбрать сам, ориентируясь на чувства, на поступки и взаимную близость, приходящую только с опытом отношений.        В двадцать два кожа на предплечье продолжала искажать цифры, не позволяла разглядеть начертанное, а сам Джин так и игнорировал присутствие чего-то такого в своей жизни.       — Тебе никогда не хотелось узнать, кто это? — совал свой любопытный нос Чимин, разглядывая узоры расплывчатых цифр, что от его касаний снова начинали осточертевший круг, переливались тёмным синим и зелёным, расплываясь и становясь похожими на чудной неземной язык. — Любопытство мне бы не позволило усидеть на месте.       — Наверное, — отвечал ему в тот вечер Сокджин, покачивая бокал с шампанским, удерживаемый между пальцами, — если бы они остались нормальными, как у большинства людей на этой планете, я бы поддался искушению и отправился на поиски. Любопытство — это черта человеческая, которую не искоренить. Желание узнать то, что неизвестно, открыть закрытое и влезть в нору к дикому зверю — вещи, что заставляют нас следовать дальше, позволяют находить иные пути. Но мне, я считаю, повезло. Я не могу отправиться на поиски и способен чувствовать себя свободным. Я не пленён обязательством перед тем, кто может ждать меня в этой точке, мне нет необходимости чувствовать, что я кому-то должен стать идеальной парой, потому что так решили божество, вселенная или судьба.       Пьяные размышления перешли на более лёгкие темы под заразительный смех Джина, но эта мысль надолго засела у него в голове, всходили семена, небрежно брошенные Чимином в почву разума Джина: а, стал бы он искать, если бы координаты остановили свой бешеный бег изменений? Тогда, в двадцать два года, Сокджин точного ответа дать бы не сумел.        Через полтора года на руке Тэхёна проявились первые цифры. У него это проходило болезненно, как в слащавых книжках, с выступающими капельками крови. Джин немного скептично смотрел на всё это, таскал Тэхёна по врачам, пытаясь выяснить причину, почему так поздно, почему так больно? Доктора разводили руками, каждый повторяя слова предыдущего: метка, мол, вещь неопределённая, научному объяснению не подвергшаяся, как бы над этим явлением не бились светлые умы человечества. Годы появления координат не установлены точно, лишь высчитаны приблизительно с помощь среднего арифметического, и неудивительно, что у Тэхёна вдруг цифры «прорезались» позже, чем у остальных.        Каждый вечер в квартире, что они снимали уже несколько месяцев, Сокджин менял повязки на кровоточащих шрамах, всё больше напоминающих ему цифры, слушал мольбы Тэхёна поверить ему: он не бросит, не нужна ему никакая родственная душа! Тэхён выбрал Сокджина, сам, по собственной воле, и никакие подарки судьбы решения этого не отменят. Сокджин молчал, либо отшучивался на умоляющие взгляды, а в груди росло предчувствие. Оно ни на шаг не отходило от Сокджина, предвещая скорую разлуку с человеком, с которым их связывали годы вместе.        Через восемь месяцев, в годовщину их с Тэхёном отношений, дверной звонок разразился трелью, заставил Джина почувствовать прохладное дуновение на задней стороне шеи, что призрачно побеспокоило кудряшки, давно нуждающиеся в стрижке. Тэхён на глазах терял с лица все краски, когда Джин отпирал дверь, оставив бокал с любимым красным вином, а на пороге стоял бледный, промокший от тёплого летнего дождя, совсем ещё мальчишка. Угрюмый взгляд исподлобья Сокджина только рассмешил, заставил умилиться, запуская нахохлившегося птенца в квартиру. Первым делом он представился:       — Меня зовут Чонгук, мне шестнадцать, — и протянул им костлявую руку. К коже прилипла ткань светло-голубой футболки, вымокшей из-за непогоды, а на смуглом предплечье, у самого сгиба локтя, красовались цифры, больше похожие на царапины или шрамы.        Сокджин мог лишь с уставшей улыбкой наблюдать, как губы Тэхёна бледнеют, как тот их едва ли не прокусывает, смотря на своего парня.       — Джинни, это ничего не... — начал мямлить Тэхён.       — Чонгук, давай я налью тебе чаю и дам чистую футболку? — Сокджин мог лишь смотреть на угрюмое, но явно задетое словами Тэ юношеское лицо, кротко мнущегося подростка в прихожей. — Ты, наверное, продрог, даже если на улице душно.        Джин видел, с какими звёздами в зрачках смотрит на судорожно прятавшего руку Тэхёна юный Чонгук, с какой надеждой. Он хотел бы верить ему, давшему обещание остаться с Джином, да и верил, скорее всего, но что-то внутри ворочалось и тихо скулило. Даже самому было неясно, что вдруг вызвало в нём такую адскую тоску. Тэхён со своей родственной душой даже взглядом не пересекался, всё жёг обиженными радужками фигуру Сокджина, пока тот ухаживал за незваным гостем. А что ещё оставалось ему, Джину, делать? Выставить Чонгука за дверь? Устроить сцену ревности, обвиняя весь мир в том, что у мужчины, которого он любит, есть соулмейт и он нашел того, кто ему обещан? Сокджину уже не шестнадцать, даже не двадцать. Он все ещё молод, однако совсем не глуп. Да и тревога внутри, интуитивно подсказывающая ему, что случится дальше, неустанно твердила: встреча с предречённым незамеченной не останется.        На утро, кинув взгляд на по-детски круглое лицо задремавшего у них Чонгука, который сбежал из родительского дома, чтобы преодолеть несколько сотен километров ради Тэхёна, Сокджин сжал ручку чемодана крепче. Свои ключи он любовно оставил на комоде прихожей, с грустной улыбкой покидая место, не успевшее стать ему домом.       — Ты идиот, — ткнул в лоб пальцем Чимин, жуя мармелад, оставшийся единственным адекватным вариантом скорой закуски в доме последнего.       — Быть может, так и есть, — пожимает плечами Джин, смиренно опрокидывая в себя неизвестно какой по счёту стакан, — или был бы большим болваном, останься там и питая надежды на то, что выберут меня.       — Не знаю, что бы там выбрал Тэхён, но я уж точно предпочёл бы четырёхлетние отношения маленькому мальчику, — фыркает Чимин. — Появился, видишь ли, на пороге. Нежданно, негадано, свалился, что называется, на голову!       Друг возмущается, размахивая желейными червячками почти на всю крошечную кухню съемной квартиры. Сокджин смеётся, а внутри ощущает болезненный укол. Нет, это не только связано с расставанием, не с тем, что ему тяжело переживать данную ситуацию. Хотя, несомненно, ему больно и горько, как ни скрывай за улыбкой, а Тэхёна Сокджин любит до сих пор. И это решение принял из эгоистичного желания избежать ещё большей боли, если вдруг любимый предпочтёт ему другого. Кольнуло Джина совсем не из-за этого. Иголкой между рёбер оказалась прозаичная, предсказуемая… зависть. Сокджин на мгновение позавидовал тому, что, даже уже не надеясь, Тэхёну всё-таки достался кусочек неудачливости, он не стремился повстречать человека, да только тот к нему явился сам, взмокшей и угрюмой птичкой осел на диване, глядя с наивной детской надеждой в чужое испуганное лицо. Сокджин на секунду позавидовал, почесал рябой узор на собственной руке и задавил эту эмоцию, надеясь больше с ней не встретиться.

Мы не выбираем времена. Мы можем только решать, как жить в те времена, которые выбрали нас.

      Сокджину неделю назад стукнуло двадцать пять. Никто бы не позволил ему соврать, что расставание с Тэхёном, забравшим у него четыре года жизни, если не учитывать пятый, что он потратил на бессмысленные скитания по закоулкам собственного разума в поисках успокоения разбитого сердца, прошло легко. Расхождение дорожек стало клином для Джина, моментом принятия множества решений, начиная от поиска нового жилья, так как вернуться в свою прежнюю квартиру он не смог, и заканчивая решением оставаться какое-то время одному. Каждое из принятых оставило след внутри Сокджина, будь то менее искренняя улыбка, застывающая маской на красивом лице, или же новыми морщинками между бровей и у уголков глаз.        Тэхён просил его вернуться неоднократно, стоял под квартирой Чимина в любое время суток, ожидая, когда Джин спустится к нему, но тот так и не шагнул на встречу. Потому что не видел в этом шаге смысла для себя. Да, Сокджин оказался эгоистом, но достаточно прагматичным, чтобы рассчитать все пути отхода, где его ожидает поменьше шипов, как и того же Тэхёна. Через пять месяцев бывший возлюбленный сдался, перестав терроризировать Джина звонками и сообщениями с просьбами встретиться. И встреча сама к ним пришла, неуверенной походкой приковыляла на общем сборище компании старых друзей. Чимин, конечно, Джина отговаривал от похода в этот бар, но тот его успокаивал фразами типа: "Мы уже взрослые люди».        Болезненный взгляд Тэ Джин стоически терпел, не подавая виду, что ему и самому охота глядеть в ответ побитой собакой. Но он взрослый, рассудительный парень, которому не пристало сопли в бокал с пивом пускать при виде бывшего.        Тэхён подошёл сам, и Джин не стал его прогонять. Присел рядом, нервно сжимая свой полупустой стакан, и мялся, не зная, о чем начать говорить.       — Как дела у Чонгука? — Сокджин ни капли яда не вкладывал в свои слова, но, скорее всего, Тэхёна умудрился задеть.       — Не оставляет попыток сбежать от родителей ко мне, — горько усмехается Тэхён, как бы намекает, что у них ничего и нет с неугомонным подростком, но его глаза смягчаются после фразы, — несносный ребёнок.        Сокджин улыбается ему и делает это совершенно искренне. Он рад. Рад тому, что у этих двоих что-то может получиться, рад, что предчувствие его в который раз не обмануло. Сокджин принял правильное решение, уходя, оставил Тэхёна, позволяя менее болезненно и трагично пережить ситуацию им обоим, а за это время сам Чонгук подрастёт, не травмированный разборками в отношениях двух здоровых лбов.       — Прости меня, Тэтэ, — ласково сжимает чужую ладонь Джин, доверчиво глядя в глаза, — прости, что ушёл. Так было необходимо.       — Я знаю, — кивает тот, ободрительно сжимая в ответ джиновы пальцы, — теперь я всё понимаю.        И эта история завершилась, оказалась закрыта баночка с чернилами, цветом которых писались эти страницы жизненной книги обоих. Не понадобилось, к счастью, промокашек, чтобы убрать некрасивые кляксы, какими представлялись Джину ссоры, а это радует. Безумно. Сокджин до ужаса горд собой, что смог поступить в тот момент так мудро и спокойно.        И какое-то время после разрешения ситуации Джину действительно удавалось чувствовать себя хорошо: он, наконец, обустроил свою квартирку, что успел урвать по маленькой стоимости и теперь может похвастаться собственным жильем, работа шла в гору, предсказывая скорое повышение до отдела продвижения, даже пару раз его приглашали на свидания, пусть он и терпеливо отказывал каждому, кто пытался подойти. В любом человеке, что старался понравиться Сокджину, тот в первую очередь искал метку, притаившуюся за рукавом одежды, во взгляде, обещающую Джину повторение предыдущего опыта с Тэхёном.        Близился его двадцать шестой день рождения, Сокджин был окрылён количеством планов на этот день, в которые входила бронь в отличном баре, где могли бы собраться друзья, с которыми он так давно не виделся. Как раз занимаясь названиванием в бар с красивым названием «Золотые яблоки солнца», являющимся одним из самых желанных мест в городе для проведения досуга, Джин заметил участившийся зуд под белым рукавом рубашки с плотными манжетами. Это напрягло его достаточно сильно, чтобы улететь в ту же минуту в туалет для сотрудников и запереться в одной из кабинок, всё ещё прижимая сотовый телефон к уху плечом, где играла ненавязчивая мелодия ожидания ответа оператора.       Джин, опустив крышку унитаза, уселся сверху. Мелодия в ухе начинала нехило так раздражать, пока он старался расстегнуть манжету рубашки, чтобы посмотреть, от чего так сильно зудит кожа в месте, о котором он не хотел бы вспоминать никогда. Пуговица, наконец, поддалась дёрганным движениям Сокджина, тот резко рванул рукав вверх, оголяя предплечье и глядя неверяще на собственную кожу.       — Бля, — выдохнул он как раз в тот момент, когда оператор, записывающий людей на бронь в бар, соизволил ответить.       — Что, простите? — переспросила девушка на том конце линии, пока Сокджин старался вернуть себе хоть каплю мозга после того, что увидел.       — Здравствуйте! — выдыхает в трубку он, зажимая рисунок другой рукой так сильно, словно это может исправить положение. — Я по поводу брони на четвертое декабря, сказали обратиться по этому номеру, — Джин стискивает конечность с такой силой, что она начинает болеть, старается сосредоточиться на том, что говорит ему оператор, но в голове навязчивая картинка: видоизменённый рисунок старой-доброй кляксы, что была с ним шесть лет, теперь она имеет в своем начале несколько размытых цифр, повергая Сокджина в натуральный ужас.       — Да, нас будет пятеро, — кивает он на вопросы девушки, а сам панически старается скрыть руку, натянуть рукав обратно, глядя стеклянными глазами в серую дверцу кабинки.        И после этого день начинает катиться прямиком в адские пучины: у Сокджина всё валится из рук, начальство оказывается после обеденного перерыва совершенно в дурном расположении духа, а бронь едва не срывается из-за того, что Джин забывает за рабочей кутерьмой отправить фото своих документов оператору, чтобы заполнить бланки и внести предоплату.       Домой он возвращается без капельки сил в теле, единственное, что хочет — завернуться в одеяло и желательно стереть дрянные чернила с руки, чтобы больше не причиняла неудобств, чтобы не рушили только начавшую приходить в относительный порядок жизнь. До дня рождения всего три дня, Сокджин молится всем ему известным высшим силам, чтобы этот день прошёл хорошо, хотя бы он, потому что день рождения в прошлом году, первый без присутствия Тэ в его жизни, был настолько ужасным, что ему до сих пор хочется пускать сопли в подушку от одних только воспоминаний.        Три дня пролетают незаметно в процессе подготовки ко дню рождения, Сокджин только и успевает созваниваться с ребятами, с организатором бронирования, удерживая телефон плечом у уха, пока что-то печатает в компьютере, доделывая работу, что не успел закончить в офисе. Телефон мигает второй линией, на что у Джина дёргается глаз, он уже так сильно хочет швырнуть аппарат в стену, лишь бы замолчал наконец. Через три с половиной часа он, наряжённый и с хорошим настроением, должен быть на пороге заведения, куда так давно мечтал попасть, а вместо сборов и поднятия настроения себе любимому, разрывается между сотней дел сразу.        Сокджин в состоянии выдохнуть только более чем через тридцать минут. Смартфон, дразнясь тёмным экраном, лежит на рабочем столе, монитор компьютера показывает значок загрузки, оповещающий о том, что уже выключается, а Джин, обессилев, смотрит перед собой. Именно в эту секунду предплечье снова начинает печь, кожу одолевает неясный зуд, заставляя вздрогнуть, хватаясь за руку. Задирает рукав, разглядывая искажённые чернила метки, кривит губы, потому что его напрягают такие странные изменения того, что шесть лет оставалось одинаково ненормальным. А теперь вдруг решило сделать ему сюрприз. К чёрту такие сюрпризы!        Сокджин безбожно опаздывал из-за загруженности дорог и малого количества свободных машин в службе такси. Он мчался ко входу клуба, откидывая волнистые волосы назад, они все пытались лезть в глаза. Руку щипало, кожа всё не переставала зудеть под рукавом белоснежного джемпера, пока Джин, ругаясь про себя, добирался к зарезервированному столику. Ещё издалека приметил рыжую макушку Хосока, услышал громкий смех Чимина, так что улыбка сама собой оказалась на лице, заставляя сердце радостно подпрыгивать. Сегодняшний день должен быть идеальным, это будет самый волшебный день рождения за последние годы.       Чимин налетает на него своими мягкими, но крепкими объятиями, целует в щёки, задорно смеясь, так что Джин не в состоянии сдержать себя и не ответить таким же звонким хохотом. Хосок почти прыгает вокруг них, дожидаясь своей очереди обнять именинника, его руки горячие, тело пахнет знакомым парфюмом, который из года в год не меняется. На лицах друзей тёплые эмоции, сердце за рёбрами трепещет, даже присутствующий Тэхён вызывает прилив немного печальной любви, когда они с чувством обнимают друг друга. За спиной маячит заметно подросший Чонгук.       — Прости, я так внезапно притащил его, — начинает оправдываться Тэ, пока Чонгук выглядывает из-за его силуэта, скромно мнётся.       — С днём рождения, — бубнит он, так что Сокджин едва может расслышать.        У него такое хорошее настроение, что он не может ни злиться, ни выражать недовольства. Он, отчасти, рад тому, что Тэхён всё-таки решился принять свою родственную душу, лёгкий укол в желудке не в состоянии выбить Джина из колеи, он слишком сильно любит Тэхёна, слишком рад его счастью, чтобы думать о себе. Так что от всей души сжимает Чонгука в руках, сопровождая всё это ласковым смехом, так что молодой паренёк даже на мгновение теряется, прежде чем сжать спину Сокджина в ответ.        Этот вечер замечательный, Чимин становится перед всеми, вручая каждому по бокалу шампанского, что привёз из Франции, собираясь сказать тост.       — Я рад быть рядом с тобой в этот день. С самым светлым, добрым человеком, что когда-то я мог встретить, — от сладких слов младшего у Сокджина начинает щипать в носу, но он держит лицо, крепко сжимая ножку бокала. — Я люблю тебя всей душой, как и каждый здесь. И будет ещё кто-то, кто полюбит тебя так же сильно, а, может, ещё сильнее, чем мы. В этот день ты заслуживаешь столько звёзд с неба, сколько их там и быть не может. Ты замечательный, Сокджин, в тебе любовь всего мира! — Чимин поднимает бокал на уровень своей головы, салютуя, компания ребят отвечает ему тем же, присвистывая и хлопая себя по бёдрам в качестве аплодисментов.        Джин может только смущённо смеяться, смотря на друзей с большой любовью.       — Где этот Юнги, когда мы уже собрались? — возникает Хосок, смотря в экран телефона и не видя там пропущенных сообщений.       — Значит, выпьем первый без него, — Чимин свистит, заставляя Сокджина снова засмеяться.        Ребята подносят алкоголь к губам, собираясь выпить за здоровье Сокджина, он тоже начинает пригублять шампанское, но даже проглотить не успевает, как предплечье сводит такой болью, что темнеет в глазах.        Вокруг начинается суматоха, в ушах звенит, а парни становятся серыми пятнами перед взглядом. Джина скручивает сильно, в голове боль колет припадками. Он чувствует, как падает коленями на пол, что его ловят чьи-то руки. Зрение не желает восстанавливаться, а воздуха так сильно не хватает. Он не слышит ничьих голосов, не видит света и друзей, рука болит так, словно её одним движением отрубили, а теперь он истекает кровью.        Слух и зрение возвращаются так, словно Сокджина швырнули о стену, воздух толчком входит в лёгкие, раскрывая грудную клетку, он начинает захлебываться кислородом. Первое, что видит Джин — кровь. Его рука вся в крови, пропитавшей рукав белой кофты, вокруг него друзья: испуганные глаза Чимина, дрожащий от паники Хо и белые, как листы бумаги Тэхён с Чонгуком. Над Джином нависает перепуганный Юнги, в уличной одежде и кепке, видимо только с самолёта. Руки его подхватывают Джина, усаживая на один из диванчиков. Сознание приходит немного в норму, персонал убирает стекло от разбитого бокала с шампанским, пока Джин судорожно дышит, будто километр пробежал, ей богу.       — Джинни, — чуть не плачет Чимин, боится прикоснуться к окровавленной руке.       — Вызвать скорую? — чужой голос сбоку, скорее всего, администратора, прибежавшего на шум.        Джин отрицательно мотает головой, пока еще речь не подчиняется ему. Дрожащими от боли пальцами старается задрать рукав, ткань влажная от крови, не хочет легко отходить от кожи. Чимин помогает ему, трясущийся не в меньшей степени. Когда собравшиеся кружком люди во главе с самим Джином видят руку, тишина становится удушающей. На коже, где раньше скакали кляксы, меняясь с каждым разом, теперь чёткие, чёрные цифры. Словно линии татуировки, навечно запечатлённой на плоти, кровоточат, позволяя каплям джиновой крови стекать вниз, пачкать пол. От цифр координат веет холодом, Сокджин всё ещё ощущает себя так, будто ему оторвали конечность — больно, так больно, что хочется кричать, зажав голову обеими руками.       — Блять, — ругается Тэхён, подходя ближе к дрожащему Джину, — блять, Джинни.        Сокджин мотает головой, замечает, как к их столику подбираются люди в медицинской форме: администратор всё же вызвал бригаду неотложки, видя, сколько крови натекло с мутирующей метки.

***

      Ребята, собравшись в коридоре приёмного покоя, нервно ждут появления Джина. Как только тёмная макушка виднеется из открывшейся двери, почти разом они подымаются на ноги. Тэхён нервно мнёт руки, первым подходя к бывшему парню, не сдерживается, решив всё-таки прижать его к себе.       — Ну, Джинни, — шепчет успокаивающе Сокджину в макушку, пока тот вздрагивает, роняет слёзы ему на грудь.       — Что сказал доктор? — Юнги дёргает Джина за край испорченной кофты, заставляя оторваться от Тэ.       — Они не знают, что это такое. Я объяснял, — Сокджин всхлипывает в последний раз, вытирает красное от истерики лицо, — но и понятия не имеют, что это значит, почему она вдруг стала нормальной и болит так сильно.       Тэхён крепче обхватывает его руками, позволяя успокоить дрожь во всём теле, Юнги прижимается сбоку, пока остальные подходят ближе, обнимая Сокджина со всех сторон.       — Это должен был быть лучший день рождения в жизни, все, наконец, собрались, а тут, — бормочет приходящий в себя Джин, чувствуя тепло родных людей, пока Чонгук скромно топчется неподалёку, — простите, простите.        Они все дружно едут в квартиру к имениннику, обещая, что ничего не может испортить день, в который тот родился. Заказывают жареную курочку и открывают запасы Сокджина из бара, где тот хранит любимые напитки. Через несколько часов его отпускает, улыбка робко сверкает на лице, пока Хосок едва не помирает, хрюкая, от рассказа Юнги, как сначала потеряли его багаж при посадке, а потом и паспорт при проверке. Если бы не поддержка друзей, он, наверное, от произошедшего бы с ума сошёл в ту минуту. Тэхён опускается на край дивана рядом с коконом из одеяла по имени Ким Сокджин.       — Они вообще никаких советов не дали по этому поводу? — пальцы у Тэ тёплые, такие, какими Джин их помнит. Он сжимает руку, гладит кожу на костяшках, зная, как это последнего успокаивает.       — Этому следовать не хочу, — грустно улыбается, глядя в родные глаза.       — Они посоветовали тебе найти соулмейта, да? — Сокджин кивает, отводя взгляд.       — Я не хотел его никогда искать, надеялся, что метка останется такой до конца жизни, а я встречу человека, любимого, которого выберу сам.        Тэхён виновато кусает губы, их история, хоть и завершилась, всё ещё причиняла боль, становящуюся отголосками в затылке, как осадок после мигрени.       — Знаешь, это странно, — Сокджин вскидывает голову на Тэхёна, прислушиваясь к его словам, — твоя метка сильно кровоточит. Перед появлением Чонгука в нашей жизни, моя болела так сильно… Не представляю, какую боль ты испытываешь, раз она даже такая болезненная.       Джин молчит, кусает нижнюю губу, периодически перемещаясь на внутреннюю сторону щеки.       — Я знаю, как ты ко всему этому относишься, но попробуй его найти. Метки необъяснимы и пугающие, но кровь в твоём случае что-то означает, как в моём значила, что Чонгук моложе.        Отвечать не хочется, вообще всю эту тему с родственными душами поднимать нет никакого желания. Джин вновь отворачивается, чтобы пригубить солодового, ничего Тэ не отвечает, погружаясь в мысли.       Несколько дней, что дали больничного, Сокджин сходит с ума. Вечер с друзьями спас пропащее настроение и испорченный день рождения, но совет докторов и Тэхёна попробовать найти соулмейта, из головы не пропадал. Во внутренней борьбе он пытался противостоять своей другой половине, своему сердцу, что хотело прислушаться к этому совету, противостоял, но проигрывал. С той ночи Джин не смотрел на свою руку, избегая соблазна запомнить треклятые цифры, но на четвёртые сутки не выдержал. Задрал рукав пижамы, рассматривая покрасневшие символы, словно воспаленные, что было бы, наколи он себе действительно тату.        Кресло перед рабочим столом мягко приняло в себя фигуру Джина, усаживающегося перед компьютером. Как их много, сколько внутреннего страха несут в себе простые числа, координаты места, куда указывают. В неизвестность, думает он, выдыхая и стараясь привести ритм сердца в сравнительное состояние нормы.        Пока загружается стартовая страница в интернете, Сокджин разглядывает метку, словно заметил только что. Нет, по сути, в таком виде он действительно видит её впервые, раньше она была кляксами, разводами на теле, уродливым рисунком, а теперь стала такой чёткой и ощутимой, что даже глазам больно.        Стоит ли в действительности Сокджину искать этого человека? Его рука так болит, что страшно даже двигаться, кожа полыхает, раскраснелась, цифры пульсируют, так что у Джина складывается ощущение, устойчивое и немного пугающее: его кто-то зовёт. Со всей мощи кричат на той стороне метки, призывая прийти, явиться немедленно. Сердце от этой мысли заходится в ужасающе быстром темпе, Сокджин подавлен страхом, взявшимся неизвестно откуда. Он будто опаздывает. Такие же чувства бьются внутри ключом, когда он безбожно задерживается перед важной встречей, такое же его поглощало, когда он не успевал на свой рейс из-за аварии на дороге, когда его отцу становилось всё хуже при болезни, хорошо хоть вылечился.       Стучит пальцами по столу рядом с клавиатурой, ожидает, пока открывается страница карт во всемирной интернетной паутине. Медленно, боясь напутать и поставить не ту циферку, Джин вводит в поисковую строку начало линии координат. 37°39'23 12°50'06       Остаётся только нажать «enter» на клавиатуре, позволяя сети своими невидимыми руками начать перебирать данные, сортировать, искать один единственный. Палец замирает над клавишей, подрагивает, пока глаза невидяще смотрят на введённые цифры. Страшно, так страшно нажимать, получить результат. Потому что тогда Сокджин не остановится, не сможет бросить поиски и придёт к тому, кто уготован судьбой, а значит, нарушит свой важнейший принцип.        Но ведь это тоже в какой-то мере свобода, так? Или Джин старается сам себя успокоить подобными словами? Свобода выбора: искать или не искать предначертанную душу, своего человека. Джин может и отказаться от этой идеи, начать трясти врачей, чтобы искали решение. И точно так же может решить поискать соулмейта.        Снова зубы раздирают плоть, мучают нижнюю губу, и без того пухлую, а сейчас болезненно распухшую от волнения. Палец, так и зависший над «enter», начинает ныть, затекая. Джин прикрывает глаза, медленно выпускает воздух из груди, чтобы резко позволить ему скользнуть обратно, лёгкие расширяются, грудь становится полной от кислорода, а мозг не спеша трезвеет, очищается от лишних мыслей. Сокджин умеет мыслить здраво. Рассуждать, применять логику и доводы. Да только с собственным сердцем сейчас справиться не готов, не в состоянии умерить его бег, что боем барабанов отдаётся в ушах, пугая до изнеможения и тремора рук.        Клавиша тихо клацает, прогибаясь под нажатием, крутится колёсико загрузки, а Сокджин зажмуривается так сильно, что сияющие мушки пляшут под веками. Сидит так двадцать секунд, сорок, минуту. Только когда успевает досчитать почти до семисот, раскрывает глаза. От того, как сильно он сомкнул веки, зрение фокусируется не сразу, яркий свет экрана слепит, Джин щурится.        Страница, появившаяся после поиска, привела сайт на описание города. Сокджин усмехается, снова терзает губу, так что она начинает болеть. Коян, округ Ильсан. Совсем близко, даже не в другой стране, на что надеялся Сокджин свалить своё нежелание ехать. Всего два часа езды с пересадками и Сокджин может оказаться в городе, где живёт его родственная душа. Только как искать этого человека в Коян? Джин не интересовался поисками соулмейта, друзья не тревожили ему душу рассказами, так что Сокджин совсем и не знает, что будет после того, как он (если решится) прибудет в пункт назначения.       Бегать и спрашивать: "Не вы ли, случаем, мой соулмейт, от которого шесть лет ни слуху, ни духу, а потом его метка стала кровоточить, испортив мне день рождения?» Сокджин фыркает своим же мыслям, крутящимся в голове, а потом на него нисходит озарение.        Гудки не продолжаются слишком долго, трубку берут сразу, Сокджин слышит тихое «Алло» и сначала пугается, не распознав в ответившем голоса Тэхёна.       — Чонгук? — наугад бьёт Джин и попадает.       — Джин-хён, Тэ сейчас на работе, он забыл телефон, я скажу ему перезвонить, как только вернётся, — торопливым, мягким голосом тараторит Чон.       — Нет-нет, подожди, — останавливает поток речи он, — ты-то мне и нужен!        Чонгук на том конце звонка замолкает на секунды, спрашивая потом наивное и детское «Зачем?»       — Можем мы встретиться сейчас? Я не отниму много времени у тебя.       — Ладно, — недоверчиво соглашается Чонгук, а оно и понятно, ведь Сокджин никогда желанием с ним общаться не горел, а тут сам просит о встрече.       Чонгук ждёт его в оговорённом месте, держит в руках свой телефон, сверяя время. Он такой молодой, думает Джин, пока приближается к фигуре, укутанной тёплыми вещами. Как он отнёсся к приобретению родственной души? Молодой мальчишка в свои шестнадцать бросил всё, поссорился с родными и сбежал из дома, чтобы найти Тэхёна. С одной стороны, со взрослой и рассудительной, Сокджин думает, что это инфантильно и безрассудно. Что было бы с Чонгуком в чужом городе за много километров от родных людей, если бы на месте Сокджина оказался кто-то более жестокий, кто смог бы выставить несчастного промокшего ребёнка на улицу? Его передёргивает от подобных мыслей, честно говоря. Как бы он не любил Тэхёна в тот момент, ему бы духу не хватило прогнать Чонгука, даже будучи он взрослым и самостоятельным человеком, ночью на улицу. С другой стороны, там, где дремлет неискоренимый в нём романтик, Джин завидует чужой решимости. Погружённость Гука в чувства и ожидание своего соулмейта, его смелость, то как он твёрдо смотрел на них обоих в вечер знакомства, объявляя метку с координатами, достойно похвалы. Сокджину, вот, кажется этой решимости и храбрости не достаёт, его начинает мелко трусить от мысли, что придётся ехать и искать человека, из-за которого он уже испытывает сильную боль, да шесть лет его это гнетёт! Все шесть лет, с тех пор, как появилась метка на руке. Джина угнетала сначала её ненормальность, дефект на коже заставлял, смущая, прятать руки даже в самую нещадную жару июля, а теперь она кровоточит, саднит, причиняя более, чем простое неудобство.       — Привет, извини, что выдернул из дома, — здоровается, подойдя ближе к Чонгуку.       — Ничего страшного, я ждал Тэхёна с работы, — этот ребёнок не может вызывать в Сокджине злости, только умиление и восхищение стойкостью личности, — что-то случилось?       — Зайдём за чашкой кофе? На улице уже достаточно холодно, — Джину, на самом деле, не нужен этот кофе, просто он боится начать разговор о травматичных событиях прошлого. Этот день до сих пор доставляет дискомфорт, даже если он сквозь боль радуется тому, как сошлись звёзды над этими двумя.        Тянет время, даже Гук, глядящий на него своими тёмными глазами, это понимает. Они уже взяли себе напитки, теперь бредя по неоживлённой в будний день улице, Сокджин мнёт стакан пальцами, мнёт свои губы зубами, тревожа и без того истерзанную плоть, никак не может начать разговор.       — Если ты меня позвал, то речь пойдёт о метке, не так ли? — прерывает тишину между ними Чонгук, отхлёбывает свой приторно-сладкий чай. Он выглядит незаинтересованным, но Джин улавливает небольшое волнение от поднятой темы.       — Если это будет для тебя комфортно, то я бы хотел тебя расспросить о том, как ты нашёл Тэхёна, — Чонгук замедляет шаг, вздыхает, готовясь к разговору.       — Координаты появились перед самой подготовкой к экзаменам, я ни о чём больше думать не мог, кроме как о них. Все вокруг твердили, что это рано, но я считал иначе: раз появились, значит, я уже готов к поиску соулмейта.       Джин внимательно впитывает каждое слово, но смотрит только в свой стакан. Под ногами хрустят замёрзшие лужицы, звук приятно касается слуха, но не отвлекает от рассказа.       — Я вбил координаты в поисковике, оказалось, что мне предстоит ехать в Сеул. Я живу в Пусане, да и возраст малый совсем, так что родители отказывались меня отпускать или даже ехать со мной, считая, будто я ещё мал для встречи с родственной душой. Тогда мне пришлось взять все накопленные на подработках средства и сбежать из дома.       — Сеул такой большой, как ты смог отыскать Тэхёна в городе? — подвёл свой вопрос к волнующей теме Джин, чувствуя, как кофе остался в стакане на самом дне.       — Когда я прибыл в Сеул, координаты на руке изменились. Не было конкретного адреса, только район, а потом уже стало прорисовываться ваше место жительства. Пока этого не случилось, я скитался по жилым комплексам.        Джин хочет то ли провалиться под землю, то ли обнять бедного Чонгука, намучившегося, пока искал дом, где живёт его родственная душа. И ему теперь придётся пройти через то же самое в поисках своего персонального мучителя, всё никак не желающего оставить бедного Джина в покое.       — Метка сама приведет тебя к нему или к ней, — выдаёт Чонгук, останавливаясь и заглядывая в глаза Сокджину, — доверься судьбе, всё пойдет так, как должно было пойти.

***

Rosa Linn — Snapp It's 4 am I can't turn my head off Wishin' these memories would fade They never do Turns out people lie They say, «Just snap your fingers» As if it was really that easy for me to get over you I just need time        Прислушиваясь к словам песни, играющей в наушниках, Сокджин думал, что она как нельзя кстати, подходит под описание их с Тэхёном отношений. Да, он отпустил ситуацию, но всё ещё болезненно её воспринимает, раздумывает изредка по ночам, оставляя мысли на измятой подушке с утра. Тэхен был дорог ему, но вот сложилось так, что он нашёл свою родственную душу, и Сокджин его отпустил. А теперь сам сидит в скором поезде, несущем его в сторону Ильсана. За окном мелькают пейзажи природы и обычной людской жизни. Джин, поджав ноги под себя, думает о словах в песне, как люди советуют забыть кого-то по щелчку пальцев, да только всё настолько сложнее в принятии решений и изъятии из себя чувств, что хочется крикнуть им, как в песне: «Вы все лжецы, что ничего не смыслите во мне!».       Он в пути уже целый час, затекло всё тело, а в груди подрагивает от волнения. Коян не так далеко от Сеула, но скопление пробок и трудность выезда из большого города делают своё дело, но Сокджин знает, что ехать осталось совсем недолго, электричка несет его в сторону судьбы, машет своей могущественной ладонью, призывает приблизиться, и Сокджин идёт. Поддаётся на манипуляции, срывает себе нервы и терпит боль, надеясь, что после разговора с этим человеком станет чувствовать себя лучше.        Джин выходит на станции, и его поражает откровенный ступор. Вот как чувствовал себя Гук, появившись в Сеуле? Безысходность от незнания, куда идти. Вот он стоит в Коян и понятия не имеет, что делать дальше и куда идти. Держит в руках рюкзак, в кармане телефон с отключённым звуком набирает количество пропущенных сообщений и звонков, а Джин мирно садится на лавочку станции, разглядывая окрестности и проходящих мимо людей. Зачем он вообще приехал? Почему решился искать? По мановению души или что-то потустороннее подталкивает его к поискам?        Рука чешется. Помня напутствие Чонгука, Джин стягивает с себя зимнюю куртку, не обращая внимания на то, что на него глядят, будто на умалишённого, задирает рукав толстого свитера, разглядывая, как цифры метки вновь становятся кляксами, формируя из себя что-то новое. Когда метаморфоза оканчивается сочетанием букв и цифр адреса, внутри Сокджина испуганной птицей трепещет бедное, измученное сердце. Он глядит на адрес, не понимая, как вообще подобное возможно. Волшебство судьбы, изменение тел, метки и соулмейты — как это всё появилось в их мире, чем можно объяснить подобные явления?        Поисковик в телефоне ничего ему не даёт, Сокджин начинает мёрзнуть от паники и голода, когда решается начать подходить к прохожим. Несколько человек просто жмут плечами, это начинает доводить до отчаяния, когда на пути появляется медленно бредущая бабушка. Точно! Бабушки добрые, они знают местность и не откажут в помощи молодому продрогшему парню.       — Простите! — бежит к своей спасительнице Сокджин, машет восторженно руками. — Позвольте спросить у Вас, мне нужна помощь. Я сам не отсюда, но мне нужно попасть в это место, — показывает он адрес в поисковой строке.       Старушка долго вглядывается в экран телефона, щуря подслеповатые глаза, поправляет сумочку на плече, будто Сокджин — хитрый грабитель, сейчас её отвлечёт и стырит пенсионерские деньги. Он бы ядовито прыснул со своих же мыслей, если бы не отчаяние, обгладывающее внутренности с каждым отрицательным кивком на вопрос о том, как добраться до нужного места.       — Ох, милый, — отвечает пожилая женщина, — тебе нужно сесть на двадцать седьмой автобус и проехать до остановки «Цветочный магазин Ильсу». А там, пройдя от неё направо, будет спуск на улочку, ты сразу приметишь, только одна дорога ведёт на городское кладбище.       — Куда? — поражённо застывает Сокджин, улыбка сползает с его лица, а кожа вдруг теряет краски. Метка дёргается на коже, жжёт, причиняя боль.       — У тебя кто-то из родных там, да? Если вдруг забудешь, спроси у прохожих, тебе подскажут. Да-да! Городское кладбище!        Сокджин невнятно мямлит в ответ, не в состоянии осознать того, куда его ведут координаты. Городское кладбище города Коян, вот оно как. В душе так холодно, так страшно, волки воют от разрастающейся тоски, когда Сокджин предполагает, почему судьба зовёт его именно в ту сторону.        И тут в голову приходит нежданная мысль, шальная, как маленькая птичка: бабушка ведь могла ошибиться! Могла спутать адрес! И это спасёт положение, такое шаткое состояние души Джина, вздрогнувшей от жутких образов. Он никогда не видел свою родственную душу, не знал ничего о ней, но вот так выяснить, что этого человека уже нет в живых… Даже самому скептичному станет дурно, скорее всего.        Сокджин пытает удачу еще целый час. Прохожие либо не знают, где находится этот адрес, либо повторяют слова старушки: адрес ведёт Сокджина на кладбище. Он уже готов выть от отчаяния, когда добредает до автобусной остановки. Рюкзак на плече ощущается мешком с песком, голова чугунная от мечущихся в ней мыслей. Может, не ехать туда? Позвонить Тэхену или Чимину, Юнги… Хоть кому-нибудь, чтобы его забрали отсюда, не дали совершить ошибку, переворачивающую жизнь с ног на голову. Но ниточка в груди дёргается, тянет на себя, зовёт Сокджина продолжить. Прямо перед остановкой замирает автобус с номером «27». Сокджин убито глядит на потрёпанный транспорт, уже тянется в карман за телефоном. Пальцы красные от декабрьского холода, в горле стоит ком. А в душе вдруг вспыхивает надежда, призрачным огоньком сияет: быть может его соулмейт работает на кладбище! Всё может оказаться не так плачевно, как надумал себе Джин!        Двери автобуса задевают, почти придавливают заскочившего в последний момент Джина. Запыхавшись, дрожа, он на ватных ногах проходит по салону транспорта, падает на свободное место, пугая задремавшего у окна мужчину.        Ему пришлось поплутать по улицам, ещё не один раз спросить дорогу, прежде чем оказаться перед непримечательной калиткой и коробом сторожевой каморки рядом. Пожилой дедуля выглянул из окошка, взглядом спрашивая у Джина, чего тот застыл у входа на территорию, где находят своё последнее пристанище люди.       — Извините! — старается улыбнуться Джин, но у него уже просто нет сил после многочасовых скитаний по холодным улицам Коян и мыслей, его самого загребающих в землю. — Это, конечно, странно прозвучит, но меня сюда, меня метка привела!       Сокджин торопливо расстегивает куртку, выскальзывая из рукава и показывая снова изменившиеся символы. Они заставляют Джина в очередной раз за этот проклятый день пожалеть о собственном существовании, о том, что он приехал в этот дурацкий город и мечется тут, как уж на сковороде. Метка, снова изменившись, показывает короткое предложение: «Могила номер 237». Охранник с печальным сочувствием глядит на почти плачущего Сокджина, открывает перед ним калитку, объясняя вполуха слушающему Джину, как до нужной могилы добраться.        Короткий зимний день клонится к закату, небо розовеет всё сильнее, когда Сокджин таки доходит до могилы двести тридцать семь. За оградой два памятника и пустое место, а ещё копошится фигура, заставляя Джина протрезветь в одну секунду.       — Простите, — голос так сильно сел от холода и эмоций, — кто здесь похоронен?       Женщина в возрасте оборачивается, отвлекаясь от сметания с плит снега и того, чтобы поставить в вазы свежие цветы, смотрит на Сокджина таким замученным взглядом, что ему самому становится стыдно — побеспокоил бедную женщину.       — Мой сын и его жена, — отвечает она, смотрит так пронзительно в зрачки карих джиновых глаз, так что мороз по коже бегает, — для чего Вы спрашиваете? Вы ищете кого-то?       Всё сильнее дрожа от вечернего холода, Джин снова оголяет свою метку. За последние дни он показывал её большее количество раз, чем за все шесть лет с тех пор, как рисунок появился. Женщина бледнеет, поджимает губы, глядя на метку, а потом вновь на темную макушку перед ней, кажется, ей становится плохо, раз оседает, присаживаясь на мёрзлую землю рядом с памятниками.       — Вам нехорошо? — у Сокджина самого метель внутри, от стужи сердце леденеет, но он перескакивает через ограду и хватает старушку за локоть, не позволяя упасть.       — Ты так поздно пришёл, — голос её дрожит, в нём слышатся слёзы, — если ты пришёл, ему недолго осталось…       — О чём вы?..        Сокджин сам не понимает, как оказался дома у этой женщины, что всё твердит непонятные и странные для него вещи. Сидит, обхватив ладонями чашку с исходящим паром чаем, глядит в янтарную жидкость, вдыхает, но аромата не чувствует. Его пальцы задубели от многочасового нахождения на улицах чужого города, в его груди так тесно сдавило, что не выходит вдохнуть полной грудью, при каждом раскрытии лёгких для нового вдоха Джину больно, он смотрит, как женщина упрямо роется в шкафчиках, что-то разыскивая. Она выпрямляется, стоя спиной к нему, Сокджин неосознанно повторяет позу за ней, напрягается, когда та, повернувшись, протягивает ему стопку конвертов.       — Эти письма писал мой внук. Для тебя, — Джин всё ещё ничего не может понять, хлопает глазами, вцепившись в стопку рукой, — к тому моменту, когда ты появишься. Он велел мне передать их тому, кто будет искать.       Сокджин глупо смотрит на помятые с заломанными уголками конверты, что содержат в себе тайну.       — Мой внук болен, — он вздрагивает, не хватает сил поднять взгляд на женщину, внутри что-то ощутимо дрожит, и дрожь эта усиливается с каждым ударом сердца, будто от услышанного вместо крови — яд, — он болен уже шесть лет, постоянно на лекарствах, но они… могут лишь задержать болезнь. Исцеления от неё уже не дождаться.        У Джина ком размером с полуостров в горле, письма едва удерживает, чтобы не уронить, не рассыпать по полу, пока слова в ушах скачут, бьются о барабанные перепонки, причиняя физическую боль. Джин хочет заткнуть уши руками, избежать информации. Ему нельзя было поддаваться соблазну, нельзя было приезжать сюда. Нельзя. Сокджин уже начинает жалеть о решении, отмотать бы время назад, перетерпеть боль от метки и никогда всего этого не знать.       — Недавно, перед тем, как ему стало хуже, он бросил фразу, которую я не восприняла серьёзно, — старушка смотрит мимо Сокджина, тот чувствует нарастающую вину, — Намджун сказал, что когда появится его родственная душа, то ему останется недолго.        Чашка падает из рук, ещё горячий чай проливается на ноги, но ему сейчас не до этого. Сокджин понятия не имеет, что ему со всем этим делать. Как переварить услышанное, что делать с письмами, которые ему писал незнакомец в течение шести лет? Женщина принимается убирать осколки разбитой чашки, Джин поднимается на ноги.       — Простите, я… простите, — только и может твердить севшим голосом, смотря сквозь стены в доме, сквозь фотографии и лицо самой женщины, — извините меня.        Сокджин выскакивает резко, едва не забывает о рюкзаке, благо письма в руках напоминают, что их нужно куда-то положить. Смартфон передаёт в ушную раковину гудки исходящего вызова, Джина трясёт: от холода, от боли, от вины — перед самим собой и перед человеком, которого он не знает. Взволнованно отвечает Тэхён, Джин и слова из себя не может выдавить.       — Забери меня домой, — не сразу становится понятно, что он плачет, уже навзрыд, даже не утирая слёз, да и кричит почти на всю улицу в микрофон телефона, кричит мольбу вернуть его обратно в свой кокон из хорошей жизни, — забери меня отсюда, Тэхён!

***

      Разум бессилен перед криком сердца       21 декабря 20хх года.       Мне потребовалось много времени для осознания, для принятия и обдумывания. Я начинаю это письмо так странно, наверное, это от того, что я никогда никому не писал писем. Смс-ки не считаются же, верно? Мне потребовалось почти двадцать дней, чтобы мой разум протрезвел, и я был бы в состоянии разложить всё произошедшее по полочкам.        Итак, здравствуй, моя родственная душа. Я не знаю кто ты, не знаю, как выглядишь. Но буду писать тебе письма, потому что не уверен, что смогу когда-нибудь встретиться с тобой. Меня зовут Ким Намджун, родом я из города Коян, что в округе Ильсан. Мне двадцать два года и второго декабря 20хх года я узнал, что смертельно болен. А также в этот же вечер на моей руке появилась метка.        Это всё так странно и непривычно, как думаешь? Я вижу твои координаты, я могу даже узнать, где ты находишься, но… не хочу. Точнее, хочу. Боже, чёртовы письма, я не могу нормально излагать свои мысли, когда веду монолог, понимаешь? Тебе придётся это немного потерпеть, ладно? Я хотел бы узнать тебя, познакомиться, быть может, даже влюбиться в тебя. Но мне становится так больно от мысли, что я могу раздавить тебя собственной кончиной, что я не смог бы так поступить с тобой. Я всё равно сделаю тебе больно, если ты решишь-таки меня отыскать, может быть, ты найдешь только могилу и станет больно. Но не так, как если бы мы встретились, почувствовали то сказочное родство, дарованное нам Вселенной. Не так, как если бы полюбили друг друга, стали бы жить вместе и завели милого кота и нескольких шаловливых собак.       Первое письмо так трудно вырывать из своей головы, я даже не знаю, что мог бы ещё написать… Это моя исповедь тебе, моё последнее желание. Я не знаю, сколько мне осталось, но хочу оставить память после смерти, что-то, что подсказывало бы тебе о моём существовании. Я эгоист и дурак, я не хочу, чтобы ты меня искал. Потому что будет больно, больнее, чем есть сейчас.        Я уверен, ты прекрасный человек. Неважно, мужчина или женщина, молодой или в возрасте, ты прекрасен. В моём воображении ты — яркая звезда. И я отчего-то уверен, что у тебя солнечная улыбка и заразительный смех.        Я буду писать ещё, чтобы ты, получив эти письма, смог немного обо мне узнать. Я сделаю тебе этим неприятно, но иначе не смогу, я не могу не оставить после себя тебе абсолютную пустоту.       С любовью, Намджун.        Сокджин отрывает взгляд от бумаги, датированной годом, когда ему стукнуло двадцать лет. Если тогда этому Намджуну было двадцать два, то сейчас ему двадцать восемь. Он старше Джина, и он умирает. Умирает в течение шести лет. Сокджин хочет смять все эти конверты, кинуть в огонь и не знать этого человека. Тэхён и Чонгук, приютившие его на время, чтобы тот не сошёл с ума в своем жилище, взволнованно переглядываются, не знают, как помочь белому от шока Джину, как успокоить и уберечь страдающее нутро, как боль облегчить. Джин сидит на диване в квартире, где когда-то жил, смотрит на остальные конверты. Их двенадцать штук, Намджун писал ему целых шесть лет, но ни одного не отправил. Сокджину больно, он откладывает в сторону прочитанное письмо, самое первое, и тянется за следующим, поддаваясь мимолётному желанию, не слушая здравый рассудок, а подчиняясь болезненно ноющему сердцу и жалостливой душе, что всё твердит о последнем желании умирающего мужчины, который хотел познакомиться с соулмейтом хотя бы посредством писем.       13 октября 20хх года.       Здравствуй! Я не придумал, как к тебе обращаться, если честно, потому что не знаю ничего о тебе. Как и ты обо мне. Надежда увидеть тебя когда-нибудь делает мне настолько же хорошо, насколько и больно. Я молюсь о тебе каждый день, прошу небо над моей головой не давать тебе дороги ко мне. Я уже говорил, что эгоист, да? Я делаю это из-за того, чтобы нам обоим было не так трудно расставаться друг с другом. Пусть я всё-таки стану для тебя безмолвной плитой надгробия, ты переживёшь, переплачешь (если вообще будешь плакать обо мне) и сможешь следовать своему пути дальше. И я не буду тянуть тебя назад.       В этом письме я хотел бы рассказать тебе побольше о моём заболевании. Не знаю, как ты отреагируешь, но эти письма — мой дневник. И описав то, что сжигает меня изнутри, мне кажется, что я проживу эту информацию.       В тот день, когда я узнал о тебе, я получил последние результаты анализов. Всё началось со слабости в моём теле. Для двадцати двух лет это не является нормой, ко мне сразу пришёл первый звоночек о собственном самочувствии. Но я никак не мог отвертеться от университета и пойти на обследование к врачу, мне, сироте, было так страшно потерять стипендию, на которую я так старательно впахивал все школьные годы. Глупо, да? Но тогда это было очень важно для меня.       Потом появилась боль в груди, она заставила меня по-настоящему испугаться и засобираться на приём в больницу. Доктор предположил у меня простые болезни от переутомления, а я облегчённо выдохнул, потому что мог бы заниматься дальше своими делами, ведь их было так много! Но боль не прекращалась, она только всё сильнее гудела внутри меня, со временем примешался и тяжёлый кашель, что душил меня при любой активности. Жить становилось труднее, пришлось вновь обратиться к врачу. Раз за разом я менял антибиотики, противокашлевые препараты, но ситуация только ухудшалась. Мой врач назначил мне расширенные анализы, когда я рассказ ему, что кашель стал невыносимым и сопровождается кровью. В этот момент я испугался по-настоящему. Не так, что просто беспокоился о здоровье, я никогда о нём не переживал.       Меня гоняли по всевозможным лабораториям, сколько крови забрали на проверки! Я думал, меня не болезнь убьёт, а количество анализов. Сначала мне не говорили, что подозревают, пока не пришли анализы на онкомаркер. И результаты рентгена. Да, я с такой ясностью помню этот день, даже если и прошло уже столько времени. А потом анализов стало ещё больше, пока мой врач, я досконально запомнил это выражение на его лице, не сказал мне, что ему жаль. Тогда я всё окончательно осознал, в моём разуме началась активная деятельность, стоило ему принести свои чувства на мою будущую могилу, так что диагноз «аденокарцинома лёгкого» была сродни затишью перед особенно сильной грозой. Соотнеслись все мои симптомы, вся боль и кровь от кашля.       Выходил я из кабинета опустошённый, а вечером на моей руке появились цифры, метка, о которой я так мечтал. Ведь всю жизнь у меня был только я и моя бабушка, мне до жути хотелось иметь рядом с собой понимающего меня человека. Я грезил тобой, моментом твоего появления, а когда он настал, то ощутил, как моё сердце разбивается на маленькие куски. Судьба подарила мне шанс найти кого-то близкого: любимого человека, друга, просто похожего кого-то на меня, и тут же надругалась над своим подарком, оставив мне несчастные крохи времени.       Я решил для себя, что не позволю себе посмотреть, где ты находишься, не смогу поступить так с тобой и с собой самим, мне было жаль, бесконечно жаль нас обоих, потому что вдруг там тоже человек, что ждёт меня, а я всё равно оставлю его одного на этом свете. И я не захотел искать пути к тебе, прости меня за это. В тот вечер я оплакал нас с тобой, чтобы были силы двигаться дальше, я пожалел о самом сокровенном своём желании, потому что «Помните, не получить желаемого — это иногда и есть везение».       Хорошее выражение, правда? Я так сильно желал исполнения своей мечты, но отказался от неё ради целостности души и сердца, даже не одного, а двух. Мне жаль. Я искренне надеюсь, что когда-нибудь и ты меня простишь за мои ночные молитвы, где я просил Бога, Вселенную, кого и что угодно, чтобы ты не нашёл ко мне дороги и не видел всего, что ждёт меня дальше.       Пора заканчивать это письмо, потому что мне всё ещё больно об этом говорить. Я рад, что смог выдавить из себя часть этой боли на бумагу, и я сожалею о том, что ты это прочтёшь.       С любовью, Намджун.        Сокджин с силой отрывает от себя промокшую от слёз бумагу, ему так больно, что начинает тошнить. Глаза застланы слезами, дыхания не хватает, словно недуг Намджуна перекинулся и на него, лишая возможности нормально функционировать лёгкие в его груди. Намджун уже разбил джиново сердце. Тем, насколько искренними были его слова, насколько пропитанной болью оказалась бумага и с каким смирением писался текст. Он принял свою судьбу уже в тот момент. В голове закрадываются сомнения и подозрения: не расплывалась ли метка от того, что этого желал его соулмейт? Не его ли молитвами Сокджин, даже попытайся, не смог бы найти его? Намджун так сильно просил высшие силы о том, чтобы его скрыло от глаз родственной души, что это образовалось в проблему на коже Сокджина.        На звуки плача в комнату влетает Тэхён, растерянно глядит на то, как, глотая горькие крупные капли с щёк, Сокджин сложился пополам на его диване. Чонгук взволнованно мнётся у дверного проёма, не зная куда себя деть и чем помочь, Тэ даже подходить боится, за столько лет, что он знает Джина, тот никогда в подобную истерику не впадал, всегда оставался солнечным светом для всех окружающих его людей. И теперь, глядя на трясущиеся плечи и слыша задушенные всхлипы, Тэхён не знал, что ему делать. Как помочь? Как утешить, если Сокджин ничего не рассказывает, только просит оставить его в одиночестве, сжимает в руках написанное от руки, пропитывает собственным отчаянием, не позволяя разделить с ним беду?       Тэхён садится рядом, обхватывает ослабевшие плечи, беспомощно глядит, как вздрагивающие кончики пальцев тянутся за третьим письмом. У Джина едва хватает сил сжать бумагу пальцами, так что Тэ приходится помочь ему раскрыть конверт. Он хочет и не хочет одновременно знать содержание писем, судя по реакции Джина, там что-то действительно болезненное.        У Сокджина слёзы не заканчиваются, он всё моргает, но взгляд не проясняется.       — Прочти мне его, прошу, — умоляет он Тэхёна, грудь последнего содрогается от ужаса, когда он понимает, что сейчас увидит то, что доводит до такого состояния Джина. Но берёт себя в руки, разворачивая бумагу. Видит боковым зрением, как Чонгук скромно присаживается в дальнем кресле, а потом прочищает горло, начиная читать:        4 декабря 20хх года.       Прошёл ровно год с тех пор, как я узнал о своей болезни. Мне приходится многое проходить для того, чтобы была мизерная вероятность выжить, но ничего не выходит. Я думал о том, чтобы бросить эту затею с письмами, они состоят только из моего горя и отчаяния, мне не хотелось оставлять именно такое после себя, но сегодня, вспомнив всё произошедшее год назад, я решил взять лист, и кое-что тебе написать.       Когда мне было тринадцать лет, мои родители погибли, и я остался совершенно одинок. Да, у меня была бабушка, она старалась, как могла, воспитывая меня, но не появилось за всё время человека, близкого мне душой. У меня есть друзья, они замечательные, поддерживают меня даже сейчас, в трудное время. Я хочу рассказать тебе о них, не называя имён.       С одним мальчишкой я познакомился во втором классе младшей школы, он был жутким непоседой, редким хулиганом и дразнил меня за мой нос. Я ненавидел его всей душой в то время, дрался с ним, за что нередко получал нагоняй от учителей. Однажды я заметил, как этот самый хулиган, спрятавшись под детской горкой, плакал навзрыд, будто младенец. Я уже было хотел пройти мимо, подумав, что так ему и надо, но глядя на то, как главный задира класса утирает щёки кулаками и плачет, пуская сопли из носа, не смог уйти. Я подумал о том, что он, вероятно, такой несчастный, раз плачет так сильно, раз голос его срывается от истерики. Я был чувствительным ребёнком и не терпел чужой боли, даже если этот мелкий поросёнок много раз разбивал мой несчастный нос.        Я сел к нему тогда под эту металлическую горку со слезшей краской, сел и ждал, пока он заметит меня. Поросёнок плакал ещё долго, пока у него не настало обезвоживание, а его красные глазищи не уставились на меня в ответ.       «Чего ты пришёл сюда?» — спросил он у меня устало.       «Разделить с тобой печаль», — ответил ему я.        В тот день он снова меня побил, вот только заливался слезами, а в конце я его обнял. После рассказа о том, что родители усыпили его любимую кошку, я долго обнимал местного хулигана, позволяя плакать в свою школьную рубашку. Больше он меня не задирал. Я познакомился с ним заново, узнал другого человека, который прятался за стеной из усмешек и драк, и это оказался прекрасный человек. На самом деле, добрее него я не встречал никогда. Поросёнок вырос в изящного принца, который стал спасателем. И я даже немного гордился тем, что наша дружба дала такие плоды. Он до сих пор зовёт меня «уродцем» и смеётся над моим носом, не перестаёт заставлять меня улыбаться, когда кажется, что поводов для улыбок не осталось.        И он плакал в тот день, когда я рассказал о болезни, плакал беззвучно и тихо, мне показалось это таким обречённым, что самому хотелось плакать, пусть я и обещал себе держаться молодцом. Я люблю его всей душой. Если бы ты был на моих похоронах, то сразу же его бы узнал: он был бы самым зарёванным! И он любит дурацкие принты в одежде, всяких леопардов или попугаев, так что всегда выделяется.       Второй друг появился у меня уже в университете. Она была, откровенно говоря, странной: повсюду в её облике виднелась клубника. Она пахла клубникой, у неё были красного цвета волосы, даже кошелёчек в форме мягкой клубники. Я тогда покачал головой на эти странности, когда данная особа уселась со мной рядом, достала свои клубничные тетради, закинула в себя клубничную жвачку. Мне хотелось смеяться над ней, но не зло, а просто от того факта, насколько она было забавной и странной одновременно.       Впервые мы заговорили в очереди в университетском кафетерии, когда она возмущалась из-за того, что нет абсолютно ничего с клубникой.       «Тогда приноси её с собой», — ответил я, глядя на неё. Она поникла в то же мгновение.       Второй раз мы заговорили, когда застряли, организовывая мероприятие для нашего курса. Там клубничная принцесса с горем поведала мне, что у неё… аллергия! На клубнику, представляешь? И что одна-единственная ягодка может стоить ей жизни. На следующий день я принёс целый лоток и показательно перед ней его слопал. Она побила меня. Странный у меня способ заводить дружбу, честно говоря. Но я никогда не встречал никого комфортнее этих двоих.       Перед тем, как я написал тебе прошлое письмо, Поросёнок и Принцесса увезли меня на сентябрьское море. Это ненадолго помогло мне прийти в себя и заметить, что жизнь течёт дальше. Как бы я хотел познакомить тебя с ними, чтобы Поросёнок шутил над тобой свои глупые шутки, а Принцесса связала тебе шапку в форме клубники, как мне. Я хочу передать тебе этот кусочек нашей жизни, раз не имею возможности познакомить тебя с самыми моими близкими людьми, потому прилагаю фото. Посмотри на них, увидишь в них меня таким, какой я был до того, как узнал о своём недуге, я отражаюсь в их глазах, улыбаюсь их улыбками.       С любовью, Намджун.        Тэхён заканчивает читать. Джиновы слёзы высыхают, на губах дрожит неуверенная улыбка: он уже успел залезть в конверт и выудить оттуда фото. На карточке стоят двое: белокурый, поджарый молодой парень. На нём шорты сумасшедшего кислотно-зелёного цвета, расстегнутая рубашка с маленькими жёлтыми рыбками. Он щурит от солнца глаза, выгоревшие волосы разметало по лбу от лёгкого морского ветерка. Рядом с ним стоит девушка, такая крохотная, едва дотягивает парню до плеча. У неё яркие, сочного красного оттенка волосы.       — Посмотри! — смеётся Сокджин, протягивая фото Тэхёну. — У неё действительно всё с клубникой.        Тэхён непроизвольно смеется, когда видит купальник в мелкий рисунок ягоды с зелеными листиками, шляпа с изображением того же и шлёпки, увенчанные здоровыми мультяшными клубниками, что почти закрывают стопу. Чонгук подсаживается ближе, неуверенно мнётся, но Сокджин, посмеиваясь сквозь слёзы, показывает фото и ему, заставляя улыбнуться.        На мгновение Тэхёну кажется, что неизвестный им парень, что писал эти строчки, действительно познакомил Сокджина со своими лучшими друзьями. У него самого наворачиваются слёзы, когда он смотрит на чувствительного и солнечного Джина, что проживает каждую букву, адресованную ему. Сокджину будет очень больно, но он, видимо, эту боль решил принять и согласен, осознавая последствия. Тэхён, да и Чонгук тоже, думается ему, поддержат Джина в этом решении и будут рядом, пока это требуется.       Тэхён читал письма, пока не пересыхало в горле, позволяя Сокджину проживать каждое по-своему: на одних он смеялся, когда Намджун делился с ним рассказами, как его впервые брили налысо после химиотерапии, в тот вечер люди, которых он называл Поросёнком и Принцессой, устроили целую вечеринку по этому случаю. Заказали торт, обрили голову Намджуна, а потом рисовали на ней пальчиковыми красками, как порой рисуют пожелания на гипсе, когда кто-то из близких страдает от перелома, чтобы поднять ему настроение. Джин улыбался, роняя слёзы. Чонгук перебрался совсем близко к ним, а теперь и вовсе, на восьмом письме позволил тому утонуть в своих руках, лелея уставшую голову Джина на плече. Когда Тэхён открыл восьмое письмо, то вздрогнул, глядя на бумагу.       — Что такое? — немного осипшим голосом от плача спросил Джин, поднялся, освобождаясь из кольца рук Чонгука.        Тэхён позволил ему взглянуть на бумагу, испещрённую убористым мелким почерком, которая была волнистой, будто промокла, пока на ней писали, чернила кое-где поплыли, а в конце вместо точки предложение венчала алая капля. Зрачки Джина опасно сузились, выдавая волнение, он словно присутствовал при каждом этапе, что описывал его соулмейт, в его голове воображение рисовало картину, как на бумагу, используемую для написания послания, льются чужие слёзы, как в конце организм умирающего Намджуна не выдерживает, вызывает носовое кровотечение, следы которого навсегда остались на белоснежном лице.       Само послание короткое, состоит из нескольких предложений:       8 января 20хх года.       Мне хуже, с каждым днём я понимаю, что лекарства и капельницы мне не помогают. Боль усиливается, от каждого вдоха грудь сдавливает так сильно, что я начинаю кашлять. Мне всё хуже, а вместе с этим в душе поселился страх о том, что я никогда тебя не увижу. Наверное, моим последним желанием было бы в те секунды, что мне ещё осталось, увидеть твоё лицо хоть на мгновение, запечатлеть его в своей памяти и спокойно уйти, зная, что у меня на свете действительно был человек, которого создала для меня Вселенная, что я писал не в пустоту, изливая душу. Я стал близок к тебе, даже не заговорив ни разу, я думаю о тебе, даже не зная, на каком краю света ты находишься. Я всё ещё на распутье от того, что я хочу видеть тебя рядом со мной хоть ненадолго, но так боюсь причинить боль.        С любовью, Намджун.        Проходят минуты, прежде чем кто-то из них набирается смелости заговорить.       — Он ещё жив? — тихо спрашивает Чонгук, заставляя Джина вздрогнуть и оторваться от бумаги, зажатой между пальцев. Последний кивает, не смотря никуда, кроме багровой точки, высохшей за столько прошедших дней.       — Не говори, что ты поедешь к нему! — вдруг выпрямляется Тэхён, но сталкивается с осуждающим взглядом собственного соулмейта, твердящим ему немедленно заткнуться.       — Я не знаю, давайте дочитаем, — хрипит Сокджин, позволяя Гуку увлечь себя обратно, размякает обессиленный у него на груди, пока взволнованный и нервный Тэхён открывает следующее письмо, не особо заботясь о сохранности бумаги от взбудораживших его эмоций.       — Будь с ними аккуратнее! — вскрикивает Сокджин, начиная ощутимо дрожать от страха, что письмо порвётся от неосторожных манипуляций. Тэхён странно, болезненно глядит в ответ, но молчит, стараясь беречь листки.        Одиннадцатое письмо было таким же коротким, как и восьмое, говорило о том, что Намджуна положили в больницу. Интервал между ними сокращался. В какие-то года Намджун не писал, а в некоторые оставлял по три послания. Десятое, одиннадцатое и двенадцатое — последнее — письма были датированы с совсем небольшим временным разрывом. Сокджин уже не плакал, просто безвольной куклой висел в объятиях Чонгука, истощённый и изнеможённый пролитыми солёными реками и накопившимся из них морем внутри души. Он с содроганием смотрел на последний конверт, одиноко лежавший между ним и Тэхёном. Никто не решался протянуть ладонь и открыть письмо, Сокджин хотел взвыть только от одной мысли, что оно в себе может содержать.       Чонгук, сжав Джина покрепче, всё-таки потянулся за конвертом, уверенно его раскрывая. Последний измученно глядел перед собой, слушая приглушённый голос.       4 декабря 20хх года.        Джин уже дрожит, его руки не могут найти себе места, когда он понимает, что письмо написано в этот день его рождения, когда всё и случилось, когда метка изменилась и стала кровоточить. Послушав и прочитав все письма, в его голове уже рождается, расцветает кровавым цветком Ликориса предположение. Он не наивен, да и Намджун изначально в каждом письме упоминал о том, что лечение не работает, а ему просто поддерживают жизнь, пока она окончательно не угаснет, словно кто-то задул свечу. Но чувствовать, насколько близок конец, когда за эти одиннадцать писем Сокджин проникся, посмеялся, узнал жизнь Намджуна за такой короткий срок… Он так похож на него самого, как отражение в зеркале. В разуме картинка: перед ним большая гладкая поверхность, Джин стоит перед ним, а в отражении серебристой ряби зеркала звёздный свет. Свет, который исходил от родственной души. Это моё последнее письмо для тебя.        Тэхён замечает, что почерк изменился, совсем не похожий на тот, каким были написаны предыдущие послания.       Я уже не в состоянии писать самостоятельно, пришлось попросить это сделать бабушку, которая не отходит от меня ни на шаг. Во мне уже не осталось света, моя родственная душа, он гаснет, как и жизнь, скоро покидающая моё тело. На днях я размышлял о том, что ждёт меня дальше, что там? Смогу ли я стать звездой на небе, зажжётся ли моя душа так ярко? Да, знаю, физика и химия эту мою теорию опровергнут, но мне так хочется верить: это не конец. Я смогу светить ночью, светить для тебя, чтобы твой путь не оказался таким тернистым, когда пройду перерождение. Я хотел бы быть именно звездой, яркой, похожей на тебя, ведь у меня нет сомнения, что ты похож на звёздный свет.       Сокджин вздрагивает, понимая, что несколько секунд назад сам сравнил Намджуна с сиянием небесного тела. Напрягается, отрываясь от Чонгука. Сердце бешено колотится, дыхание спирает.       Вот что значит «родственная душа», да?..       Мне хочется плакать, я столько боролся, но проиграл. Проиграл, так и не осуществив свою мечту — увидеть тебя. Я хотел бы, чтобы ты сиял для меня в те дни, что остались мне здесь, но сам молился о том, чтобы ты меня не нашёл. Я хочу плакать, сожалея о себе, хочу рыдать над потерянным временем. Мне больно от того, что я не смог. Не справился. Да, я не виновен, но я хочу упиваться над этим слезами, хочу кричать от досады, ведь я не сумел. Я был сильным всё это время, а теперь чувствую себя беспомощной букашкой, не властной над собственной жизнью.       Это последнее послание к тебе, я прощаюсь в нём с тобой. Мне жаль, что я желал тебя не видеть. Мне грустно, что я никогда не смогу увидеть твоего внутреннего света даже единожды. И я эгоистично хочу, чтобы ты меня оплакал. Чтобы ты горевал по мне, даже не зная, мне так больно, что я не могу дышать самостоятельно и, кажется, мне остались считанные дни. Высшие силы покарают меня, наверное, но теперь я молюсь о том, чтобы ты пришёл, даже если за секунду до моей смерти, но пришёл ко мне.       Я буду ждать тебя, чтобы твой свет проводил меня в последний путь.       С любовью, Намджун.

***

      — Нет, я прошу тебя! — уже срывает от крика голос Тэхён, хватая за локти Джина, рвущегося ранним утром на электричку. — Пожалуйста, Сокджин! Это убьёт тебя!       Джин не смотрит на него, но упрямо стоит на своём, сжимает в руках проклятый рюкзак с чёртовыми письмами, дороже которых для него сейчас не существует.       — Я должен.       — Ты ничего никому не должен! Ты его даже не знаешь! — Тэхён сам уже чуть ли не ревёт от бессилия и страха за дорогого ему человека. Они расстались, но это не значит, что Джин ему безразличен.       Тот лишь качает головой, пряча красные глаза. Чонгук хватается за руки Тэхёна, дёргает его на себя, и тогда они замечают мокрые щёки самого младшего, но, казалось, самого стойкого из них.       — Отпусти его, — шепотом просит Гук, глядя Тэхёну в глаза. — Отпусти, ему это нужно.       Тэхён обречённо смотрит то на Джина, то на Гука, пока руки его безвольно не обвисают вдоль тела.       — Хорошо, — сдавленно отвечает, грызя от злости губы, — но мы поедем с тобой.       Дорога до дома бабушки Намджуна отпечаталась в памяти, застыла на внутренней стороне век, так что Джину не нужно было плутать или думать, куда ехать. Тэхён за рулем нервничал, стучал пальцами и ёрзал, Чонгук, сидящий с ним сзади, только поддерживающе молчал, глядя на проплывающий пейзаж.       Госпожа Ким как раз собиралась уходить из своего крохотного жилища, когда Сокджин почти на ходу выскочил из автомобиля и окликнул её.       — Ты прочёл письма, — спокойно утвердила она, сжимая сумку в руках, — тогда должен знать, как это будет.        Сокджин склонил вздрагивающую голову, кивнул на их машину, прося показать путь до больницы, где находится её внук. Грохот        Это так стучит его сердце, пока они ждут лифт, поднимающий их в отделение для онкобольных. Грохот        Стоит в ушах Джина, когда он следует за госпожой Ким по белоснежному коридору госпиталя, стараясь не заглядывать в открытые двери палат. Потому что он знает, чувствует — это место, где людей провожают в последний путь. Грохот        Так звучит каждый шаг, пока они приближаются к палате «237», табличка дрожит перед глазами, сзади идут друзья, но Сокджин это больше ощущает, нежели слышит. Грохот        С таким звуком открывается злосчастная дверь. Не со скрипом, не с шуршанием. Сокджину этот звук кажется только грохотом.       И с этим же звуком внутри него рушится вся жизнь, всё обрывается и падает в бездну, когда он перешагивает порог.       — Намджун-и, — доносится до вернувшегося слуха голос пожилой женщины, обращающейся к тому, кто крохотным, измученным телом лежит на высокой больничной койке. Вокруг пищат о чём-то своём приборы, размеренно капает лекарство в капельнице, чтобы Джуну не было так больно уходить. — Джуни, он пришёл.       Человек на постели едва заметно шевелится, Джин видит, как вздрагивает рука. Госпожа Ким отходит в сторону, позволяя разглядеть Намджуна — его родственную душу. Познакомиться и проститься с ним. Он бледен, слаб. Под глазами чернильные тени, на лице маска, помогающая воздуху проталкиваться через повреждённые ткани внутрь, всё ещё держа ослабший организм на последней ниточке. Сокджин на негнущихся ногах подбредает к койке, ловит на себе мутный, но любопытный взгляд.       — Намджун-и, — слышит свой голос, как через призму, как сквозь вату в оглохших ушах, — прости, что я так задержался.        Намджуну не нужно объяснять, кто к нему пришёл. Он думает, что это прощальный подарок мира ему, благодарен до слёз, да только их уже нет — океан давно пересох, земля растрескалась, оставляя белёсый покров из соли на опустевшем дне. Из-за маски виднеется улыбка, Джун тянет худую руку к своему лицу, чтобы приспустить её, прошептать одними губами, ведь голоса уже не услышать:        «Спасибо»        Сокджин дрожит, ему то ли страшно, то ли больно, от шока не разобрать. Госпожа Ким подталкивает его ближе к кровати, а он, наглея, забирается на простыни с ногами, не отрывает глаз от зрачков Намджуна. Его кожа прохладная, сухая, сам Джин, кажется, пылает. Сжимает пальцы в своей ладони, умостив голову рядом с головой Намджуна и глядя ему в глаза. Он исполнит последнее желание своей родственной души, проводит его в последний путь, освещая ему дорогу. И пусть этот свет поможет ему исполнить мечту, проведёт до Конца, где Ким Намджун сможет стать самой яркой звездой на ночном небе.       Каждый имеет свой внутренний свет. Только у кого-то это свет свечи, а у кого-то — свет маяка.

And if one more person says, «You should get over it» И если мне ещё хоть кто-то скажет, что мне пора бы забыть о тебе, Oh, I might stop talking to people before I snap, snap, snap Наверное, я перестану общаться с людьми, пока не сорвалась, Oh, I might stop talking to people before I snap Наверное, я перестану общаться с людьми, пока не сорвалась. Snapping one, two Я щёлкаю раз, два — Where are you? Где же ты? You're still in my heart Ты все ещё в моём сердце.

       На похоронах с ним Тэхён. Они встречают девушку с запахом клубники по имени Юджи. Её лицо в слезах, но она улыбается, говорит, что Намджун не хотел бы чтобы она плакала и сказал бы, что у неё от рыданий уродливое лицо. Юджи прижимает к себе Сокджина так крепко, что он весь пропах клубникой, шепчет ему в ухо: «Он очень тебя ждал. Спасибо, большое спасибо».       Юджи уходит к бабушке Намджуна, что держится молодцом, пусть и видно, как исказило горем её немолодое лицо. Сокджин помог ей, чем сумел в организации последнего пути внука, потому что… так было нужно. Нужно Сокджину, который провёл с умирающим соулмейтом жалкие часы, пока эта сильная женщина тащила на себе весь груз в одиночку шесть лет.        После Юджи к ним подходит высоченный парень. У него выгоревшие на солнце волосы, и град слёз на лице, что никак не останавливаются. И он всё ещё утирает их кулаками, как и рассказывал Намджун в письме. Парень рыдает в голос и едва может произнести собственное имя — Богён — его галстук до смешного абсурден. Черный костюм-тройка и галстук с яркими розовыми бабочками.       — Ты действительно уродец, когда плачешь, — неосознанно бурчит Джин, заставляя поток слёз остановиться.       И уже думает, что сейчас схлопочет по лицу, как когда-то получил Намджун перед тем, как сдружился с Богёмом. Тот застывает, отнимает от лица руки, глядя Сокджину в зрачки. Глядит долго, ищет что-то на дне. И находит. Эти двое, что оказались соулмейтами, внешне ни капли друг на друга не похожи, однако Богём, глядя в глаза Сокджину, видит там отражения того же света, что сиял в друге всю жизнь, даже в болезни.        Джин уже сжимается внутренне, готовясь к удару, но вместо этого его крепко обнимают. Богём так же рыдает в голос, а в голосе этом смех — искренний, чистый. Всё оттого, что он теперь верит. Верит в то, что родственные души — не выдумка, а зеркальная копия Намджуна стоит сейчас перед ним. Громким смехом не скроешь дикой боли.       Землю засыпают быстро, Джин чувствует, как что-то вместе с простым коричневым гробом опустилось на глубину нескольких метров, вырвалось из него, не позволяя вздохнуть.

So I'm snapping one, two Я щёлкаю раз, два — Where are you? Где же ты? You're still in my heart Ты всё ещё у меня в сердце.

      Сокджин не хотел соулмейта. Сокджин в них не верил. А его родственная душа теперь сияет над его головой.        Говорят, родственные души — отражение нас самих. Подобно зеркалу, между нами вставшему, мы видим самих себя в них, признаём те же мысли, любим так же сильно. Мы наблюдаем за их светом, в котором виднеется собственный огонь, мы дышим ими, даже не замечая.        Родственная душа — зеркало, в которых мы видим себя, а потому считаем их прекраснее всего, что встречали в своей жизни.       Сокджин стоит, ища глазами звёздный свет. У него больше нет родственной души, перед ним лишь разбитое зеркало.