Кое-что о семье

Юй Цзыюань и представить не могла, что это будет так больно. Даже больнее, чем видеть синяки на теле приёмного ребёнка и слышать его осторожные всхлипы по ночам. Больнее, чем читать о показаниях назначенных ему антидепрессантов, и больнее, чем замечать, как он шарахается от громких звуков и замкнутых пространств. Понимать, что он на неё не злится, оказывается во много раз больнее. «Я понимаю, — в ответ на объяснения приёмной матери написал Вэй Ин на планшете, когда ещё не мог говорить, — всё в порядке». Цзыюань не знает, что было написано на её лице тогда, но Лань Ванцзи придвинул к ней стул и дал стакан воды, которую она так и не выпила. Вэй Усянь, казалось, легко принял её ошибочную оценку угрозы, улыбнулся и добавил неровным из-за бинтов на руках почерком: «Вы не должны извиняться». В тот день, покинув его палату, она много думала об этих его словах, и пришла к выводу, что приёмный сын простил её. В голове Цзыюань не укладывалась концепция прощения за такое предательство, но она признавала, что этот мальчишка достаточно великодушен для подобной глупости. Груз её вины лишь частично спал с плеч, но осел горьким привкусом в горле, ведь она не получила ни наказания, ни даже обиды. На её взгляд, Вэй Усянь должен был навсегда возненавидеть приёмную мать, чтобы ей пришлось бы просить у него прощения до скончания веков. Однако вместо этого все они как будто просто продолжили жить дальше, пропустив те сутки его биографии словно дурной сон. Она чувствовала себя странно, пока пыталась смириться с этим. Но за ужином, который они теперь по какому-то абсурдному совпадению всегда проводили вчетвером, Яньли вдруг отложила палочки в сторону, промокнула губы салфеткой и холодно посмотрела в глаза обоим родителям по очереди: — Мама, папа. Лань Ванцзи сегодня сказал мне, что а-Сянь просил разрешения пожить у него, пока он не найдёт себе съёмную квартиру. Прежде, чем осознать эти слова в полной мере, Юй Цзыюань тоже отложила приборы в сторону и проглотила брокколи, которую ела в этот момент. Только после этого её дыхание перехватило от понимания: Вэй Усянь не желал возвращаться домой. — Но он сказал мне, что… — едва ли не впервые в жизни она была позорно не в состоянии закончить мысль, потому что не смогла произнести вслух «не злится на меня». — Что понимает, да, — всё так же холодно договорила Яньли вместо неё. — Ты знаешь, почему он так сказал? Цзыюань постаралась сохранить на лице уверенное безразличное выражение, и, судя по тому, какое яростное пламя полыхало в глазах её сына, она преуспела в этом: — Очевидно, потому что он поставил себя на моё место и признал, что поступил бы также. А-Ли на мгновение сжала зубы и строго посмотрела на брата, который открыл было рот, чтоб сказать что-то грубое. А-Чэн как всегда мгновенно отреагировал на этот взгляд и проглотил свои слова. Юй Цзыюань на секунду пожалела об этом. — Нет, мама, — твёрдо и спокойно продолжила беседу дочь. — А-Сянь понимает, почему ты так поступила, потому что считает, что ничего для нас не значит. Он считает, что всегда был здесь чужим и что не в праве был ждать от тебя других действий. Он считает, что не может сюда вернуться, потому что не нужен здесь. Чем закончился тот вечер, Цзыюань помнит очень смутно. В её памяти сохранились лишь виноватые, полные знакомой невыносимой боли глаза мужа, дешёвые сигареты в её собственных пальцах и лёгкая рябь на натяжном потолке от сквозняка в спальне. Вэй Усянь считал, что не имел права ждать спасения. Считал, что не стоил для своей семьи того миллиона, который за него требовали. А она, глупая, считала, что он её великодушно простил. Юй Цзыюань была удивлена, что её сердце билось в груди размеренно и стабильно, несмотря на боль, с которой оно сжималось при каждом ударе. Им с Фэнмянем понадобилось два дня почти полного молчания, чтобы взять себя в руки и войти в его палату снова. Вэй Ин опять выслушал их извинения с кроткой вежливой улыбкой и написал, что всё понимает. До этого момента Цзыюань лишь однажды видела, чтобы её муж срывался в истерическую эмоциональность: это был день смерти Вэй Чанцзэ и Лю Цансэ. Второй раз пришёлся на ту секунду, когда он, истерзанный переживаниями и чувством вины, упал на колени рядом с кроватью приёмного сына и умолял поверить, что в их доме мальчишку всегда любят и ждут. Цзыюань смотрела на мужа и отстранённо думала о том, подогнутся ли её собственные ноги вслед за его, но не могла заставить себя сделать это осознанно. Что сказать она тоже не знала, ведь из её уст любые признания в любви будут звучать фальшиво и натянуто. Она ни разу в жизни не произносила эти три слова и была абсолютно уверена, что и сегодня не сможет сделать это. Так же как и не знала, могут ли они вообще что-то изменить. На его месте она рассмеялась бы им в лицо. Вэй Усянь же смотрел на них обоих с ужасом и неверием, перевязанными руками прижимая к себе планшет. — …разве я когда-либо давал тебе повод усомниться в моей любви к тебе, а-Сянь? — с неизбывным страданием и мокрым от слёз лицом, вопрошал Фэнмянь, и тон его говорил о том, что он действительно хотел знать ответ. Вэй Ин быстро покачал головой и одним росчерком стилуса вывел на планшете огромное «нет». Подумав, добавил: «Я не думаю, что ты не любишь меня, дядя. Никогда так не думал!». — Тогда почему?.. — Дело во мне, верно? — перебила Цзыюань, и Усянь перевёл на неё виноватый взгляд. — Ты считаешь, что я?.. Она не могла произнести это слово. Не тогда, когда приёмный ребёнок кусал и едва зажившие губы, потупив взгляд. Вэй Ин медленно строчил что-то на планшете, потом стирал это и пробовал снова. И ещё раз. И ещё. Цзыюань помнит, что ждала его слов как приговора. «Вы всегда заботились обо мне, госпожа Юй, я знаю. Я благодарен вам за это. Вы не обязаны меня любить. И… это ничего, правда. Всё в порядке». «Но я люблю тебя, — подумала тогда Цзыюань к собственному удивлению. — Люблю как родного». — Я твоя мать, — сказала она вместо этого, потому что даже такое признание вслух далось ей нелегко. Вэй Ин выглядел шокированным и снова быстро опустил взгляд в планшет. Он закусил губу, когда снова принялся набирать ответ. Опять стёр его. Повторил ту же последовательность действий ещё несколько раз. Потом замер в сомнениях, сморгнул выступившие слёзы и быстро вывел несколько слов, которые наконец решительно показал им. «Тогда за что вы так со мной?» Надпись чёрными буквами на белом фоне отпечаталась на сетчатке Цзыюань, даже когда Вэй Усянь, испугавшись её выражения лица, снова стёр её и принялся писать другое. «Нет, нет, простите! Вы моя мать, вы так много делали для меня всегда, я знаю! Но я же всего лишь приёмный ребёнок! С чего бы вам платить за меня целый миллион? Я понимаю! Простите, я не должен был спрашивать!» Он показал эту надпись ей, явно рассчитывая, что Цзыюань станет легче, но сделал только хуже. «Мой старший сын — приёмный, с чего бы мне платить за него целый миллион?» Он слышал. Вэй Усянь слышал то, что она рыкнула в трубку похитителям, когда те позвонили ей за выкупом. Слышал и запомнил дословно, потому что после его заставили рыть себе могилу, засунули в мешок для трупов и закопали живьём. Она думала, что больнее ей быть уже не может, но вот они были здесь. Её колени подогнулись резко, будто сломались, и она упала на стул, а глаза приёмного сына в ужасе раскрылись. — Я не знала, — выдавила она из себя, едва дыша от стыда и боли. — Я правда не знала. Я бы никогда… Вэй Усянь снова принялся тыкать ей в лицо бесконечными «я понимаю» и «простите», но Цзыюань отвернулась от них. Она сглотнула вязкий ком в горле и проигнорировала колющую боль в сердце, а потом медленно, безо всякой грациозности, встала. Перед глазами была тёмная болезненная пелена, но она упрямо старалась держаться в сознании, потому что не могла позволить себе обморок перед ним. Вэй Усянь не должен был увидеть её такой и вменить это себе в вину. Юй Цзыюань покинула палату, закрыла за собой дверь и сделала несколько шагов к сиденьям, но не успела добраться до них. »…я же всего лишь приёмный ребёнок! С чего бы вам платить за меня целый миллион?» — вспыхнуло перед глазами, сердце замерло, съёжившись колючим клубком вины, и мир потемнел окончательно. Её никто не поймал.

~

С тех пор Фэнмянь избегает смотреть на неё и разговаривает явно через силу, заставляя себя поддерживать привычное течение их жизни. Цзыюань не удивится, если вскоре получит от него заявление о разводе. Пожалуй, в нынешних условиях она подпишет его без возражений. Цзян Чэн игнорирует её существование, полностью сосредоточившись на брате. Его неприкрытый гнев ощущается как глоток воздуха, потому что агрессия, злость и обида — это то, с чем она умеет справляться. Это правильно, и она знает, что заслужила. К тому же, лучше на неё, чем на себя: Цзыюань знает, как сильно сын винит себя в том, что позволил Вэй Усяню попасться вместо него, и готова принимать гнев а-Чэна не только как спасение для себя самой, но и как помощь ему. А-Ли же единственная, кто ведёт себя как прежде с абсолютной естественностью. У них с Цзыюань состоялся только один серьёзный разговор, в котором дочь сказала ей: «Мама, я очень напугана случившимся с а-Сянем. Я чувствую обиду и злость на тебя за твой поступок, которые вспыхивают снова, когда я вижу его состояние. Но я знаю, что ты поступила так не со зла. Я знаю, что ты не хотела причинить ему вред, и я знаю, что тебе так же плохо сейчас, как и всем нам. Поэтому я прощаю тебя. Если ты захочешь поговорить или будешь нуждаться в помощи, знай, что ты можешь прийти ко мне. Даже если это касается других членов нашей семьи. В любое время дня и ночи. Даже если ты не будешь знать, что говорить». Цзыюань действительно не знала, что на это ответить, поэтому просто кивнула, глядя ей в глаза с коротким: «Спасибо». Сказанное шёпотом, оно прозвучало проникновеннее всего, что она когда-либо говорила, и Яньли улыбнулась ей. Потом дочь поцеловала её в щёку и оставила одну, напомнив так же про успокоительные, которые прописал ей врач после обморока в больнице. Вэй Усянь тоже часто улыбается с извинениями и старается избегать обоих родителей, очевидно, чувствуя себя виноватым в напряжённой обстановке дома. Вернувшись, он изо всех сил старается забыть произошедшее и жить так, как раньше, но едва ли это ему удаётся. Как оказалось, труднее всего привыкнуть к тому, что самый шумный и весёлый член её семьи теперь ведёт себя слишком тихо. Ещё две недели назад Цзыюань рассмеялась бы в лицо тому, кто сказал бы, что она будет скучать по голосу Вэй Усяня, но теперь это уже не кажется смешным. Она не знает точно, что конкретно привело его в это состояние, однако Вэй Ин теперь говорит очень мало и всегда шёпотом. Он моет руки по десять раз на дню и несколько раз впадал в истерику в душе, прежде чем Лань Ванцзи переехал в его комнату и начал ходить в душ с ним. Прежде это показалось бы ей возмутительным, какими бы взрослыми оба парня ни были, но сейчас она знает: Лань Ванцзи помогает её приёмному сыну мыть голову так, чтобы вода не попадала на его лицо, и разговаривает с ним во время умывания. Его врач считает, что такой быстрый переход от влажных салфеток к самостоятельному умыванию — хороший знак, а Юй Цзыюань не хочет даже думать о том, почему сыну вообще потребовались салфетки вместо воды. В их доме теперь всегда горит свет. Он автоматически включается в каждой комнате, стоит лишь слегка стемнеть, и выключается только ближе к полудню, чтобы наверняка. В комнате самого Вэй Ина лампы, кажется, не выключаются никогда. Юй Цзыюань не представляет, как в таких условиях в принципе можно спать, но, проходя мимо его комнаты ночью, она слышит всхлипы сына, мягкие уговоры Лань Ванцзи и его тихие колыбельные, поэтому полагает, что на самом деле ночного сна в их жизнях не так уж и много. — Я бы хотел вернуться к учёбе, — как-то за ужином шёпотом произносит Вэй Ин, ковыряясь в почти пустой уже тарелке. Цзыюань прикусывает язык прежде, чем успевает сказать, что его похитителей пока не поймали и любой выход на улицу может быть опасен. Тишина окутывает столовую, ведь все, вероятно, подумали об одном и том же. — Я знаю, что расследование ещё не закончилось, — продолжает Усянь с тихим хмыком, которым теперь заменяет нервные смешки. — Но не думаю, что понадоблюсь им второй раз. Он рассказал детективам всё, что смог, и даже поспособствовал составлению фотороботов и выбору нужных фотографий из базы преступников, поэтому, с одной стороны, убивать его уже поздно, но, с другой, он всё ещё может выступить в суде. — Это опасно, — говорит Цзыюань, и а-Чэн впервые за прошедшие две недели смотрит на неё без агрессии, хоть и с раздражением. Вэй Усянь вздрагивает, его левая рука ныряет под стол. Правая рука Лань Ванцзи следует за ней. — Но я не могу вечно сидеть дома, — возражает он шёпотом. — Лань Чжань тоже пропускает занятия из-за меня, и к тому же… — Ты дома только четыре дня, — замечает а-Ли мягко, — неужели не хочешь отдохнуть от больницы? Вэй Ин смотрит в тарелку и горбится. Рука Лань Ванцзи перемещается за его спину в полуобъятии, но взгляд молодого Ланя, по очереди обращённый на всех остальных, отчётливо объясняет причину внезапного желания Усяня. Цзыюань почти закатывает глаза: кто бы сомневался в том, что тот всерьёз будет считать себя виновным в разладе семьи Цзян? Уж точно не она — та, кто всю жизнь твердила несносному мальчишке, что все их проблемы из-за него. Цзыюань уже открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «не глупи, ты здесь ни при чём», когда её опережает Яньли: — А-Сянь, мы рады твоему присутствию здесь. В наших отношениях друг с другом нет твоей вины. Оставайся в безопасности, пожалуйста. Мы обещаем, что разрешим все наши… недоговорки. Цзыюань не верит, что у неё могла вырасти такая дочь. — Я не… Я уже почти в порядке, — шёпотом произносит Усянь, прижимаясь к Лань Ванцзи ближе. — Я читал, что может стать лучше, если не… ну знаете… не вариться в… воспоминаниях. Он вздрагивает, и Цзыюань готова поспорить насчёт всех его заявлений. Но она не сомневается, что воспоминания, наверное, действительно его мучают. В конце концов, он дважды за сутки был почти при смерти. Вряд ли это могут излечить две недели покоя больничной палаты и напряжённой домашней обстановки. И всё же, она морально не готова отпускать на занятия никого из своих детей, и уж тем более того, кто едва не умер по её вине. — Хуайсан звал в гости, — внезапно говорит а-Чэн. — Поехали? Видеоигры, карты, эта его дурацкая арт-терапия, которую он нам вечно впаривает. Он не упоминает алкоголь, который нельзя Усяню из-за его лекарств, но Цзыюань всё равно не хочет позволять им эту поездку. Однако Вэй Ин расцветает от одного предложения, и ей приходится смириться. Ему действительно вряд ли станет лучше, если он будет просто сидеть в своей комнате и обниматься с Лань Ванцзи. Фэнмянь прочищает горло и смотрит на неё. В молчаливом диалоге они договариваются о правилах, и Цзыюань кивает. — Поедете с охраной, я закажу вам машину, — коротко сообщает муж, и плечи обоих сыновей расслабляются. Боги, до чего докатилась их семья! Раньше ни один из мальчиков не позволил бы даже просто подвезти их до дома братьев Не! Яньли встаёт, чтобы убрать тарелки со стола, когда вдруг гаснет свет. Полная темнота заполняет помещение, так что на мгновение какой-то детский страх накатывает и на Цзыюань. Она ожидала бы вопля или крика, но первым тишину разрывает только спокойный и очень ласковый голос Лань Ванцзи: — Вэй Ин, всё в порядке, я с тобой. Ты не один. Дыши. Здесь достаточно воздуха. Дыши, ты можешь сделать глубокий вдох, слышишь? Повторяй за мной. Делай как я, давай. Вдох. Несмотря на полную темноту, Цзыюань почти видит, как высоко вздымается грудь Лань Ванцзи, когда тот глубоко вдыхает. Яньли, очевидно, оставив посуду, судорожно вцепляется в плечо матери, но Цзыюань не знает, чей всхлип раздаётся следом. — Дыши, Вэй Ин. Ты можешь дышать, здесь есть воздух. Я с тобой. Я тоже дышу. Ты можешь делать как я. Теперь всхлип явно исходит со стороны приёмного сына. Голос Лань Ванцзи становится чуть напряжённее: — Пожалуйста, Вэй Ин. Дыши. Вместе со мной, следуй за моим дыханием. Ты можешь. А-Чэн наконец зажигает фонарик на телефоне, и тоже зовёт брата: — Мы все всё ещё тут, а-Сянь. Всё в порядке. Тут много воздуха. И есть свет, смотри. Судорожный всхлип повторяется снова. Цзыюань полагает, что это его попытки дышать и, пожалуй, это хороший знак. Она сама тоже предпочитает сосредоточиться на преувеличенно шумном дыхании Лань Ванцзи, потому что ей тоже больно делать вдох. Вина наваливается как никогда сильно, когда сквозь дыхание и успокаивающее бормотание Лань Ванцзи она начинает разбирать очень тихий шёпот сына: «Выпустите меня…» А потом свет, наконец, включают. На самом деле, темнота вряд ли продлилась дольше минуты, но Цзыюань кажется, будто прошла вечность. Вэй Усянь сидит всё там же, бледный и с мокрым от слёз лицом, а Лань Ванцзи повёрнут к нему всем телом. Он гладит Вэй Ина по спине и продолжает тихонько напоминать про дыхание. — Всё в порядке. Ты можешь дышать. Тут достаточно воздуха. Усянь дышит короткими судорожными вдохами, которые, очевидно, пугают его ещё сильнее. Но с течением времени, с каждым кругом, который описывает широкая ладонь Лань Ванцзи на его спине, дыхание выравнивается и становится глубже. Наконец, он осознанно моргает и растерянно улыбается. Его губы произносят: «Простите», — но из горла не выходит ни единого звука. Цзыюань с трудом напоминает себе, что тоже должна дышать: эта манера говорить так, что слова прочесть можно только по губам, пугала их всех в первые дни его пребывания в клинике. Вэй Усянь всегда был весёлым и громким, и такая его беззвучность больно била под дых. В голове не укладывалось, что всего одни сутки могли научить его вести себя настолько тихо. Юй Цзыюань пятнадцать лет пыталась заставить приёмного сына говорить тише, но сейчас она готова убить тех, кто сделал это. Цзян Чэн всё ещё стоит рядом с братом со включенным фонариком и потерянно трясёт головой, пытаясь собрать себя в кучу, Яньли до сих пор держит плечо матери, другой рукой нервно перекладывая палочки рядом с тарелкой, а на Фэнмяня Цзыюань смотреть не решается. «Я, пожалуй, пойду к себе», — словно телевизор со сломанным динамиком, беззвучно произносит Вэй Ин, нетвёрдо поднимаясь со стула. На его губах картонная вежливая улыбка, а руки мелко дрожат. Лань Ванцзи встаёт следом, будто приклеенный, и прощается со всеми одним коротким кивком. Когда они скрываются на лестнице, Цзян Чэн тяжело падает на свой стул и закрывает лицо ладонями. Фонарик на его телефоне всё ещё горит.

~

Лань Чжань усаживает его на кровать и коротко целует в лоб: — Я принесу полотенце. Вэй Ин всё ещё медленно дышит, упиваясь сладостью воздуха, который без проблем попадает в лёгкие. Он не замечает, как Ванцзи уходит и возвращается, потому что очень ответственно наслаждается кислородом. Подумать только, ещё час назад он действительно считал себя в состоянии выйти из дома, а теперь едва ли может стоять на дрожащих ногах. Лань Чжань усаживается напротив и начинает осторожно протирать его лицо от слёз тёплым влажным полотенцем. — Может, лучше было бы умыться? — борясь со срывающимся голосом, произносит Вэй Ин. На самом деле, его скручивает ужас от одной только мысли подставить лицо под воду, но он ведь только и делает, что пытается бороться со всеми приобретёнными фобиями. Рядом с Лань Чжанем он, например, даже умудряется говорить немного громче, чем шёпотом, хотя и не прямо сейчас. — Не думаю, — мягко произносит Лань Чжань. — Не стоит усугублять. Вэй Ин смотрит на него. Такой красивый, такой добрый и заботливый. Увидев его в клинике, Вэй Ин поначалу подумал, что у него начались галлюцинации, но потом осознал, что если кто-то и мог искать его, то только он. Лань Чжаню был нужен Вэй Ин, и в последние две недели это было единственным, что помогало ему держаться на плаву. Даже если он верил словам сестры и брата. И иногда — дяди Цзяна. — Ты ведь поедешь со мной к Хуайсану? — к концу фразы собственный голос почему-то затихает, но Лань Чжань всегда смотрит на него, поэтому наверняка прочёл недостающее по губам. — Конечно. Как будто компенсируя сложности парня с улыбками и смехом, Лань Чжань сам стал чаще улыбаться в последнее время. Вэй Ин каким-то образом влюбляется сильнее каждый раз. — Кино? — предлагает Лань Чжань, словно чувствуя, что спать Вэй Ин ещё не готов. Впрочем, сон для него в принципе сейчас крайне больная тема. Согласиться хочется, но внезапный вопрос складывается сам собой. — Я не слишком поторопился с выходом? Остывающее и высыхающее полотенце всё ещё нежно оглаживает щёки и мягко проходится по лбу, глаза Лань Чжаня внимательно оглядывают каждый миллиметр его кожи, чтобы убедиться, что ничего не упустили. Затем он откладывает ткань на тумбочку и садится рядом: — Не попробуем — не узнаем. Тёплая и надёжная ладонь Лань Чжаня снова оказывается на его спине, и дышать становится ещё легче. Главный поборник обнимашек, теперь Вэй Ин почти не может терпеть, если что-то давит ему на грудь, поэтому такие осторожные прикосновения на небольшом расстоянии становятся для них обоих чуть ли единственной близостью. Вэй Ин льнёт к нему ближе, лопаткой опираясь на его плечо. Лань Чжань целует его в висок. — Я устал, — жалуется Вэй Ин. — Но я не… Лань Чжань терпеливо ждёт продолжения, поглаживая его спину, соскальзывая к боку и забираясь пальцами под рубашку. Вэй Ин подставляется под эти прикосновения, потому что они действительно дают ему передышку от страхов и усталости. Даже если он большую часть времени не способен расслабиться для чего-то большего. — …я не знаю, как хочу отдохнуть, — наконец заканчивает он, поворачивая голову в сторону собеседника. — Спокойный сон, безопасность, отвлечение, — перечисляет тот как по учебнику, спускаясь дорожкой поцелуев от виска к губам. — Ты слишком напряжён и напуган, ничего удивительного. Вэй Ин вдыхает и открывает рот навстречу чужому языку. Обычно он пытается возражать против таких заявлений, даже если знает, что по большому счёту это правда, но постепенно привыкает признавать свою беспомощность. Он часто задаётся вопросом, было бы легче, если бы он всё-таки переехал в отдельную квартиру? Подальше от натянутой семейной обстановки, виноватых глаз брата, наполненных жалостью, и мягкого понимающего тона сестры, которая всегда подбирает слова. Подальше от… Вэй Ин вздрагивает, голова откликается болью: — Извини. Я просто… Лань Чжань прижимает его ближе и снова понимающе чмокает в висок, Вэй Ин откидывает голову на его плечо. — …снова подумал о госпоже Юй, прости. О её холодных глазах, в которые он избегает смотреть, и вежливых извинениях, в которых он не видит смысла. Усянь не понимает, зачем приёмная мать делает это, ведь он уже не раз сказал, что совсем её не винит. Хотя, справедливости ради, присутствие этой женщины рядом причиняет почти осязаемую боль и заставляет нервничать как никогда, ведь она… ну, она отказалась платить за него. Вэй Ин понимает, что это мелочно: в конце концов, она воспитывала его столько лет, обеспечивала всем наравне с родными детьми, и даже извинилась перед ним впервые в жизни, придумав логичное объяснение своему поступку, но… Он не может перестать думать о том, что услышал тогда в трубке. Её слова и то, как она их произнесла звучат в ушах почти каждый раз, стоит ей оказаться в поле зрения. Вэй Ин пытается их игнорировать, правда пытается, однако что-то внутри всё равно замирает в страхе. Иногда он думает, что ему стоило бы приложить больше усилий к тому, чтобы поверить её словам про мошенничество, однако он не хочет обманывать себя снова. Однажды он уже увидел за сдержанной грубостью госпожи Юй материнскую привязанность и был больно ранен её отсутствием. Второй раз он, пожалуй, не выдержит подобного. С учётом всего этого, оставаться в родительском доме порой кажется не менее тяжёлым испытанием, чем ежедневное умывание. В такие моменты он с горечью думает, что может быть, если бы Вэй Ину позволили, ему действительно было бы лучше подальше от них. Может быть, там получилось бы всё забыть. — Не извиняйся. Всё в порядке, я понимаю. Вэй Ин берёт его за руку, кутаясь в половинчатое объятие, и перебирает пальцы, стараясь сосредоточиться только на них, а не на мысли о дяде Цзяне, который выглядит таким виноватым совсем без причины. О дяде Цзяне, на которого, почему-то, долго смотреть тоже не получается. О дяде Цзяне, которому тоже верить больно. Пальцы сухо проезжаются по мягкой ладони Ванцзи, и Вэй Ин вдруг замирает. Вспоминает, какой жёсткой и противно-сухой была кожа рук, испачканная в земле, как её тянуло и как она тихонько шуршала при трении. На мгновение ему чудится, что его пальцы снова грязные, и он порывается встать, чтобы как можно быстрее их отмыть. А потом на ладонь опускается капля жирного крема с ароматом сандала. — О, — выдыхает Вэй Ин, — так быстро. Лань Чжань теперь полностью обнимает его со спины, расположив ноги по обе стороны от него и оставляя грудь свободной от давления. Его сильные пальцы нежно массируют Вэйиновы ладони, втирая в них самый замечательный крем, который когда-либо мог существовать. Вэй Ин внезапно чувствует себя очень спокойным. Он откидывается спиной на грудь бойфренда и полностью расслабляется, осторожно уложив голову на его плечо. Мягкая улыбка сама по себе растягивает губы. О Небеса, как же сильно он любит Лань Чжаня! Тот, закончив с кремом, чуть поворачивает голову к нему и улыбается краешком губ. — Привет, — впервые за две недели Вэй Ин шепчет не потому, что физически не может говорить громче, а потому, что обстановка располагает. — Привет, — откликается Ванцзи и целует его в нос.

~

Глупо было надеяться, что затея с поездкой к братьям Не действительно удастся. Все они несколько упустили из внимания клаустрофобию Вэй Ина и невозможность спокойно усесться в автомобиль, поэтому, когда Усянь замирает на пороге, не в силах отвести взгляд от массивного внедорожника, напоминание причиняет боль. — Я смогу, — шепчет он себе под нос, делая шаг к машине, но дрожь, сотрясающая его тело, противоречит его же словам. — Вэй Ин, — с каким-то скрытым смыслом осторожно произносит Лань Ванцзи, укладывая руку на его поясницу. В прошлом Юй Цзыюань бы, может быть, возмутилась против такой демонстрации привязанности, но сейчас скорее чувствует облегчение. Хорошо, что не ей нужно как-то успокаивать сына. Она всё ещё отвратительная мать, но прямо сейчас она не готова становиться лучше. — Это всего лишь машина, правда? — срывающимся шёпотом возражает Усянь. — Никакой земли и никаких пистолетов внутри, зато ты и Цзян Чэн рядом, чего мне бояться. Пистолеты внутри есть, но Цзыюань не собирается произносить это вслух. Охрана вооружена и проинструктирована насчёт безопасности троих мальчиков, однако вряд ли эти аргументы что-то изменят для того, кто едва не был застрелен всего несколько недель назад. Он делает ещё шаг вперёд, а его взгляд так сильно впивается в массивную тяжёлую дверь машины, что кажется удивительным, как та ещё не вдавливается внутрь. — Мы можем?.. Можем открыть окна, правда же? — предлагает он, сжимая кулаки до побеления костяшек. «Нет, — должна сказать Цзыюань, когда Лань Ванцзи смотрит на неё. — Нет, потому что это подвергнет вас опасности». Но она не может повернуть язык и напомнить ему обо всём этом. — Или… — продолжает он, не в силах шагнуть снова, — у меня же есть таблетки. Я могу выпить парочку и просто проспать всю дорогу. Да, это хорошая мысль. Точно, мы должны так и сделать. Он торопливо пятится к двери, даже чуть повышая голос с шёпота, словно обретя поддержку в найденной идее. Лань Ванцзи движется следом, но возражает ласковым уверенным тоном: — Ты проспишь больше, чем всю дорогу. И это может вызвать передозировку, ты и так принимаешь много успокоительных. Вэй Ин останавливается и лицо его кривится, словно он собирается разрыдаться. Ему требуется три коротких вдоха, чтобы прийти в себя и остановить слёзы, хотя покрасневшие глаза заставляют сердце Цзыюань сжаться. Почему Фэнмянь оставил это на неё, почему не проводил их сам? Неужто работа была достаточно важна, чтобы бросить её в пекло происходящего? В ней никогда не было достаточно эмпатии и ласки, чтобы поддержать того, кому это требуется, так почему он решил, что её присутствие здесь — хорошая идея? — Но я… Я же. Я. Должен попытаться, — шепчет Усянь снова, уже вцепившись в предплечья стоящего напротив Лань Ванцзи. — Нет, не должен. Юй Цзыюань редко когда считала, что твёрдый, несколько резкий голос сына звучит обнадёживающе, но прямо сейчас она выдыхает с облегчением. Цзян Чэн тем временем продолжает: — Хуайсан возьмёт всё с собой и приедет сам, я написал ему. Он, оказывается, был готов к этому. Вэй Усянь выглядит так, словно кости его превратились в желе, и он вот-вот осядет на землю от накатившего облегчения, но шёпот его искренне расстроенный: — Но? Мы же хотели… Смена обстановки? — Я думаю, вы сможете перебраться в беседку, — мягко замечает появившаяся из ниоткуда Яньли. Цзыюань внезапно вспоминает, что дочь тоже выходила провожать братьев, но исчезла почти с самого начала. — Я уже попросила телохранителей помочь перенести телевизор и мебель. Госпожа Мин приберётся там в ближайшее время, а пока мы можем пойти и приготовить что-то к визиту гостя? Она подхватывает брата под локоть, обменивается какими-то многозначительными взглядами с Лань Ванцзи и Цзян Чэном, и уводит их всех в дом. Юй Цзыюань вдруг ощущает себя бесполезной. Вэй Усянь нуждался в помощи, стоя перед лицом одного из своих страхов, а она — его мать — просто стояла и смотрела на то, как другие оказывали её ему. Как на первый взгляд холодный Лань Ванцзи мягко успокаивал его истерику, социально-неловкий Цзян Чэн договорился об изменении планов, а мечтательная Яньли просто обеспечила всё остальное. Будучи полностью виновной в произошедшем, Цзыюань ощущает себя ещё более гадко, осознавая, что даже не пытается что-то исправить, оставаясь всего лишь бесполезным наблюдателем. Это отрезвляет впервые за все эти недели. Поэтому она смотрит на внедорожник и машет рукой, давая ему знак освободить место перед домом. Пусть это будет первым шагом, который она сделает для исправления последствий своей горячности.

~

Когда приходит время отправляться в суд, Вэй Ин готов. — Волнуешься? — тихо спрашивает он. Лань Чжань смотрит на него с удивлением: — Почему должен волноваться я? Вэй Ин пожимает плечами и теребит пуговицу на официальной белой рубашке. Лань Чжань останавливает его руку и помогает с рубиновыми запонками, подаренными старшими Цзянами на восемнадцатилетие, которые нашёл где-то среди его вещей. — Ты волнуешься? — задаёт встречный вопрос Ванцзи. Вэй Ин с нервной улыбкой пожимает плечами снова. — Ну было бы странно, если бы нет. Лань Чжань заканчивает с запонками и целует его пальцы. Вэй Ин задерживает дыхание на несколько секунд, а с выдохом несколько расслабляется. — Всё будет в порядке. Тебе нужно только сказать суду правду. Вэй Ин сгребает его в объятия и прижимается так близко, как может, не создавая ощутимого давления на грудь. — Я знаю, но… чтобы это сказать, мне потребуется всё это вспомнить. Перед всеми. — Только вкратце. Остальное скажут врачи. Тебе даже не понадобится говорить… — короткая заминка выдаёт отчаянные попытки подобрать нужное, несозвучное с опасным, слово, — не шёпотом. Детектив обещал предупредить суд заранее. С визита Хуайсана прошло всего несколько дней, но семья более чем успела приучить себя не произносить слово «громкий» или его производные, поскольку его внезапное рыдание, похоже, выбило всех из колеи. Вэй Ин стыдится той истерики, ведь Сан-сюн даже не обращался конкретно к нему, он просто попросил «сделать музыку погромче», но этого хватило. Усянь помнит только, как пытался закрыть голову руками и плакать беззвучно, пока Лань Чжань гладил его по спине и шептал на ухо, что он в безопасности. Так что теперь, к общему списку проблем, за которые Вэй Ин отчего-то чувствует себя виноватым, прибавился триггер на слово «громкий». Ещё он подозревает, что, вероятно, «грязный» тоже заставит его паниковать, но предупредить семью об это он не решается, поэтому просто надеется, что всё пройдёт само. Ну или с помощью психотерапевта, на которого его пытаются уговорить, но он пока не уверен, что ему действительно это нужно. В конце концов, помощь нужна тем, кто пережил что-то поистине ужасное, а у него был всего один день. Даже если он показался ему вечностью, разве ж это повод привлекать к остаточным страхам постороннего человека? Вэй Ин уверен, что ему просто нужно взять себя в руки и перестать позволять своим воспоминаниям управлять собой. Прямо сейчас он не справляется, но у него ведь есть время и Лань Чжань, так что ему ещё надо? Суд над госпожой и господином Хао (теперь он может перестать их звать в своей голове просто «старик» и «старуха») станет отличным первым шагом. И, вероятно, неплохой подготовкой к тому, чтобы встретиться лицом к лицу с похитителями, когда их, наконец, найдут. Сосредотачиваться на том, что их могут не найти, он себе не позволяет. Кошмары только-только начали позволять ему спать несколько часов подряд, нельзя давать слабину. Подходить к машине страшно, но не так, как в прошлый раз. Медсестра сделала ему укол успокоительного некоторое время назад, так что они все рассчитывают, что ему удастся или заснуть, или хотя бы относительно спокойно пережить дорогу. Впрочем, по тому, как колотится его сердце о рёбра от одного только взгляда на маленький салон, Вэй Ин подозревает, что слишком спокойно путь не пройдёт. О, Небеса, пожалуйста, только пусть там будет достаточно воздуха! Усаживаясь в машину, Вэй Ин ощущает, как дрожь, охватившая тело, выходит из-под контроля. Лань Чжаню приходится силой отодвигать его к центру, чтобы суметь закрыть дверь. Возможно, Вэй Ин переоценил возможности успокоительного, потому что как только дверь тихо щёлкает, сдавленный крик вырывается из его горла против воли. Грудь сдавливает, словно ему не хватает кислорода. Но здесь же достаточно пространства! Боги, ведь раньше он ездил на машинах и не задыхался! Почему!.. Лань Чжань оказывается с другой стороны и разворачивает его к себе. Он что-то говорит про дыхание, но Вэй Ин может только плакать, вцепившись в его руки, и ненавидеть себя за то, каким слабым и жалким снова выглядит в его глазах. Он думал, что у него есть время рядом с Лань Чжанем, чтобы победить свои страхи, но прямо сейчас ему больно дышать от мысли, что тому может быть противно остаться с ним надолго. Рёбра давят на лёгкие, так что он почти ощущает каждую косточку. Воздух салона тяжёлый и пряный, он как будто забивает ноздри, мешая его вдохнуть. Глаза режет так, словно в них насыпали песка, и мысли о песке — последнее, что ему сейчас нужно. Вэй Ин почти чувствует, как хрустят запястья Ванцзи в его хватке, а потом его целуют. Губы Лань Чжаня знакомо мягкие, а вкус его зубной пасты привычно успокаивает. Никакой земли и никакого песка. Язык Лань Чжаня ласково оглаживает рот Вэй Ина изнутри, пока пальцы одной руки массируют основание шеи, а другой — поглаживают поясницу. — Дыши носом, — очень нежно произносит он, отрываясь лишь на пару миллиметров. — Если ты будешь дышать носом, я буду целовать тебя всю дорогу. Вэй Ин изо всех сил не смотрит никуда, кроме как в его глаза, и кивает. — Это лёгкое условие, — врёт он, и подаётся навстречу, чтобы снова ощутить безопасность его поцелуев. Вэй Ину действительно чертовски повезло с этим парнем.

~

Приговор просто не укладывается в голове Цзыюань. Как после всего, что услышал суд, этих людей могли просто отправить в психиатрическую лечебницу? Для неё теперь безусловно ясны все страхи сына, связанные с водой и триггерными словами, а вот то, что кто-то мог признать подобную жестокость в обращении с ним — просто извращённой формой заботы, кажется ей невыносимым. Да, они выкопали его из-под земли, но вместо оказания помощи попытались утопить, вместо звонка в полицию — привязали к собаке, а вместо нормальной еды впихнули то, что он даже не смог съесть, и ЭТО суд назвал заботой?! Адвокат качественно убедил слушающих, что старикам казалось естественным выкупать грязнулю, и оправдал их нежелание слушать его вопли среди ночи. Также он объяснил, что на взгляд нездоровых отшельников возможность предоставить найдёнышу другую помощь отсутствовала, а Вэй Усянь добросовестно, хоть и несколько забито покивал на вопросы об извращённой логичности их действий. Психиатры подтвердили слова защиты, назвали витиеватые диагнозы и внушили суду, что тюрьма будет несправедливым наказанием для тех, кто едва не утопил её сына. Юй Цзыюань выходит из зала заседаний в бешенстве, но, к сожалению, ничего не может сделать с приговором. Фэнмянь молчаливо сжимает зубы и смотрит на неё с полным пониманием во взгляде. Что ж, теперь она хотя бы может быть уверена, что за страшные муки для похитителей бороться они будут вдвоём. — Твоя подруга, — вдруг тихо и твёрдо говорит Фэнмянь, — у неё, кажется, есть связи с мафией? Тон его холодный и спокойный, каким он сообщает провинившимся директорам корпорации об увольнении, а не обсуждает незаконные взаимоотношения друзей своей супруги. При этом Юй Цзыюань удивлена скорее не самим вопросом, а тем, что он появился только что. — Ты думаешь, я до сих пор не связалась с ней?! — шипит она сквозь зубы, глядя, как её дети и Лань Ванцзи выходят из здания суда, и направляясь следом. Фэнмянь хватает её за локоть и вынуждает остановиться. Его лицо закрытое и безэмоциональное, и это несколько пугает Юй Цзыюань, привыкшую к приветливой мягкости любимых глаз. — Разве я это сказал? Цзыюань чувствует холодок на позвоночнике и хочет повести плечами, но супруг знает, что это проявление слабости, а сейчас ей почему-то не хочется показывать её. — Тогда к чему подобный вопрос? — Мои люди тоже кое-что нашли. Думаю, нам надо обеспечить им обмен информацией, чтобы быть уверенными, что система не подведёт нас. Его люди. Цзыюань вдруг понимает, что её сплошь положительный муж, который платит налоги до последней монетки и никогда не трогается на светофорах на жёлтый, тоже имеет связи вне закона. Связи, которые работали на него все эти недели, пока их дети были заперты в охраняемых стенах дома ради собственной безопасности. Ровный тон без вежливых пауз также кажется чем-то из ряда вон: Фэнмянь обычно говорит медленно, притворяясь, будто у него нет заготовленных фраз на любой исход переговоров. Обычно он делает паузы, как будто подбирая подходящее уместное слово, и обычно он достаточно осторожен, чтобы не позволять себе обсуждать подобные темы в одном здании с офисом генпрокурора. Юй Цзыюань внезапно кажется, что она не знает своего мужа. Это не мешает ей влюбиться в него заново. — Нужно ли мне знать, что именно будет там обсуждаться? Губы Фэнмяня складываются в добрую заботливую улыбку, которая так привычна её глазу. — Правдоподобное отрицание, дорогая. Правдоподобное отрицание. Он, наконец, отпускает её локоть, и они выходят на улицу, где их дети расположились на скамейке с бутербродами и чаем. Несмотря на шок, оставшийся от разговора с супругом, которого она думала, что знает столько лет, Цзыюань, кажется, легче дышать. Телохранители стоят неподалёку, Вэй Усянь укутан в объятия бойфренда и уже не кажется настолько измученным и бледным, как на заседании, поэтому на секунду она думает, что может пойти, сесть в машину и отправиться домой. Но потом Цзыюань вспоминает данное самой себе обещание. Не быть бесполезной. Они с Фэнмянем могут собственными руками вырвать глотки тем, кто посмел посягнуть на их семью, но Вэй Усяню не станет легче. Возможно, это позволит ему выйти из дома и перестать оглядываться по углам, однако он всё ещё будет считать, что его семья продаст его при первой же возможности. Кто знает, сколько раз в той хижине на берегу реки он хотел оказаться дома, и не верил, что его там ждут? Кто знает, сколько раз, сидя в собственной комнате, он думал, что находится там на птичьих правах? Она не может позволить, чтобы член её семьи не чувствовал себя в безопасности в их доме. Какой бы огромной ни была её вина и как бы сильно Вэй Усянь ни отрицал её наличие, им придётся с этим справиться. Потому что только так он сможет освободиться из мешка, в котором его закопали. И только так он на самом деле сможет почувствовать себя защищённым: когда у него не останется сомнений в чувствах его семьи и в доме, где он вырос. Это их с Фэнмянем ответственность как родителей. Это её ответственность как матери. И она должна перестать прятаться за спины а-Ли, а-Чэна и Лань Ванцзи в этой битве. Поэтому Юй Цзыюань позволяет слезам боли, копившимся в ней с начала заседания, выступить на глазах едва заметной влагой и идёт к своим детям. Фэнмянь, чуть поколебавшись, идёт за ней.