Оленята

      Сарай горит.       Аля смотрит на меня.       Я борюсь с желанием отпустить руки и уронить его в грязь.       Кого я обманываю; я стиснул пальцы так крепко, что теперь вовек их не разожму.       — Ты знал, — шепчу; горло сжимает болью от каждого слова. — Ты всё это время знал…       Руки всё ещё трясутся.       Аля без усилий берёт одну из них, прикладывает к своему лицу. Моим же пальцем очерчивает контуры своей татуировки.       Я теперь достаточно близко, чтобы разглядеть мельчайшие детали. В ветку под хвостом птицы вписано моё имя, написанное моим мелким и плоским почерком.       Он привлекал моё внимание к этой птице. Постоянно. Прямо-таки умолял посмотреть. Но я настолько был сосредоточен на себе, что даже…       — Аля…       Я ненавидел его всё это время. Говорил о нём всё это время. А он всё слушал, и…       «Часть моей души тоже меня ненавидит».       Я не разжимаю руки — это делает сам Аля. Опускается на колени и смотрит на меня снизу вверх.       — Я тогда уже учился в Англии, — говорит ровно и абсолютно спокойно. — Подумал, что готический почерк будет смотреться интересно. К тому же, пара преподавателей по искусству это оценили, и у меня не было проблем с экзаменами.       Его голос такой пустой, но в глазах взрывается Вселенная, пытаясь выбраться наружу. Я хочу, чтобы она выбралась, потому что… потому что…       Обхватываю себя за плечи, чтобы не трястись.       Пожарище начинает припекать. Сарай почти догорел, и теперь остатки досок рушатся на землю, рассыпая искры. Впрочем, они сразу тухнут, не долетая до нас.       — Я видел список, — произносит Аля так ровно, что это физически звучит больно, — ты достал его из кармана, когда жаловался на то, что тебя уволили. И я также спросил у тебя про почерк, потому что… Потому что это могло быть оно. Я попросил тебя зачитать его, и ты действительно его зачитал, и чем дальше читал, тем хуже мне становилось. А потом ты стянул маску, и я увидел…       Он увидел себя. Свои «интересно смотрящиеся» готические буквы, складывающиеся в своё имя.       — Почему не сказал? — я с трудом узнаю в этом клёкоте свой ломающийся голос. — Почему не сказал, почему не сказал, почему не…       — Я подумал, — в его голосе что-то лопается, — это будет забавно. Мне действительно надо было попрощаться с родителями и приехать сюда, но… Моя мама танцевала лишь в качестве хобби, и её последний танец я подарил ей в больнице. Отец предлагал оставить его прах на память или вообще выбросить, а дом действительно можно было просто снести.       Я молчу. Пытаюсь не замечать, как по нарисованной птице скатывается влага.       — В принципе, — он пытается улыбнуться, но выходит очень криво, — можешь ломать мне руку. И можешь не переживать по поводу того, как я к тебе отношусь. Я только надеюсь, что…       И он теряется. Замолкает беспомощно, открывая и закрывая рот. Опускает руки на землю и зарывается мокрыми пальцами в землю.       — …что ты меня не ненавидишь, — наконец, у него получается. — Что ты не ненавидишь меня. Что ты…       Он совсем ломается.       Вцепляется грязными руками в волосы, корчится, почти прижимаясь к земле. Кажется, теперь плачет.       Я…       Я не могу так.       Пожалуйста…       — Аля…       Кажется, только звук моего голоса делает ему больно, потому что когда я сажусь на колени и пытаюсь выпутать его пальцы из волос, он отстраняется от меня, совсем опускаясь на землю.       Это тоже больно. Он действительно плачет.       Я ложусь на бок. Травинки больно колют шею, а по земле несёт холодом, даже несмотря на пожар рядом. Аля прячет лицо в локтях, и я слышу тихое рыдание, которое он безуспешно пытается подавить.       Это очень больно.       Я сделал ему больно.       Методично втыкал ножи в спину несколько дней подряд.       Я протягиваю руку и почти невесомо касаюсь его.       Мы лежим так, пока совсем не темнеет, а тепло огня не спадает.       Аля всё ещё закрывает лицо, но рыдания сменяются тяжёлым неровным дыханием.       Я касаюсь его чуть менее невесомо. И всё же решаюсь произнести:       — Не ненавидь меня. Пожалуйста, я умоляю, не ненавидь меня.       Мой голос превращается в скулёж. Аля не отвечает.       Мы лежим так ещё очень долго, пока он, наконец, не убирает руки. Его глаза блестят, а по лицу расползлись красные пятна.       — Я не ненавижу тебя, — говорит, но на меня смотрит его птица, но никак не он. — В конце концов, это ведь я тот придурок, который испортил тебе жизнь из-за тупой родительской фантазии и идиотского почерка.       Тоже обнимает себя за плечи и тоже окончательно ложится на землю. Теперь мы друг напротив друга — на расстоянии вытянутой руки. Моя толстовка окончательно промокла.       — Я был ребёнком.       Звучит, как глупое оправдание.       — Я был маленьким ребёнком, обиженным на весь свет. И за четыре года я только взращивал эту обиду, не позволяя себе отпустить её и наконец-то повзрослеть. Я сожалею об этом.       Мне тяжело даже разговаривать из-за кома в горле, что уж говорить о том, чтобы нормально подбирать слова. Но я всё равно пытаюсь.       — Я ненавидел себя, а не… тебя с твоим именем. И переносил эту ненависть на всех, кто был рядом. И не замечал этого. Пока ты не появился.       Аля опускает руки. Я пользуюсь возможностью сжать пальцы чуть сильнее, и на этот раз он не отстраняется.       — Тебе следовало просто сбросить меня с тринадцатого этажа сразу, как ты понял, кто я. Но ты не стал. Вместо этого ты решил последовать моему списку. Бумажке, которую я написал, когда мне нужно было с кем-то поделиться своей злостью. Ты помог мне выполнить часть пунктов — в определённой, разрешённой законом манере. И это перевернуло мою жизнь.       Он тоже протягивает руку и касается моего запястья.       — Мне не нужно было делать всё это. Мне нужно было понять, кто я такой. Посмотреть внутрь себя и понять, что ненависть — не причина куда-то стремиться. Выгореть дотла и воскреснуть снова, из пепла.       Я резко приподнимаюсь. Остатки дома уже тлеют, но огонь не распространяется дальше. Через пару часов всё должно потухнуть.       Я ложусь обратно.       — Ты помог этому. Твоя поездка — лучшее, что случалось со мной. Ты сам, — это лучшее. И то, что тебе пришлось пережить из-за меня… этому нет оправдания. Я не знаю, как перед тобой извиниться. И не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня.       Я замолкаю.       Аля смотрит на меня. Теперь действительно смотрит.       — Когда она появилась, то была похожа на росчерк ручки. Я даже не понимал, что там написано.       Он говорит тихо, но я его слышу.       — Я хотел выделить её. Подчеркнуть, чтобы часть моей души точно могла меня найти. Но уже после того, как сделал татуировку, подумал — а нужно ли ей это было? Учитывая… кто я.       Он потирает пальцами моё запястье.       — В принципе, я предполагал, что она будет не в ладах со своей меткой — как раз из-за меня; но я не думал, что всё будет так плохо.       Я хочу перебить его, но не перебиваю.       — Я много думал той ночью. Обо всём. В конце концов, у меня возникла… максимально глупая мысль. То, что было написано в списке, можно было обыграть. Если сделать это… возможно, часть моей души пересмотрит своё отношение ко мне. Я уже говорил, что был готов на всё, лишь бы это переросло… хотя бы в отношения.       Аля закрывает глаза.       — Я не подумал, что для меня… это будет тяжело. Ворошить прошлое. Прощаться окончательно. Я думал, что я не справлюсь. Я задавал вопросы, чтобы подтолкнуть его к тому, кто я, и закончить всё это. Тогда, возможно, мне не пришлось бы…       Он вздыхает.       — Он переворачивал всё с ног на голову. Заставлял меня смеяться там, где надо было плакать. Заставлял отпускать то, за что мне хотелось держаться. И с каждым разом мне становилось легче. Единственное, что не давало мне покоя — то, что, мне казалось, он всё ещё меня ненавидел. Меня как часть себя, а не меня как того, кто катает его по всяким непонятным местам.       Снова открывает глаза.       — Я рад, что всё оказалось не так; но теперь мне кажется, что он ненавидит себя — за те чувства, которые он испытывал к тому, чьё имя написано на его лице, ещё не зная, что это я.       Аля снова протягивает руку, на этот раз касаясь моего лица. Я жмурюсь и утыкаюсь носом в его ладонь, пока он стирает слёзы с моих ресниц.       — Я бы не хотел, чтобы так и оказалось, — его голос звучит надтреснуто, — потому что он сказал мне… несколько важных вещей. Тех, которые я мечтал от него услышать. Мне бы тоже хотелось сказать их, если он позволит.       Он проводит пальцем по краю пластыря, и я открываю глаза и позволяю ему.       Пластырь отходит так легко, будто и не был приклеен.       — Привет, — говорит Аля.       — Привет, — вторю я. — Как тебя зовут?       — Мои родители назвали меня Аленем, потому что решили, что это будет здорово, — отвечает он. — Мои английские знакомые зовут меня Алленом, на свой манер. Часть моей души зовёт меня Алей, и мне это нравится. Как зовут тебя?       — Меня зовут Дмитрием, — я говорю это хрипло и тихо. — Мои друзья, если они есть, зовут меня Димой. Часть моей души зовёт меня Оленёнком, потому что я весь в белых пятнышках, и мне это тоже нравится.       — Привет, Оленёнок, — улыбается Аля и притягивает меня к себе ближе. — Ты тоже лучшее, что случалось со мной.       Когда мы уже собираемся уезжать, я возвращаюсь к пепелищу. Оно уже остыло, и можно не бояться, что угольки разлетятся по округе.       Я расстёгиваю карманы толстовки и достаю старую грязную бумажку и зажигалку. Щёлкаю и наблюдаю, как бумага обращается в пепел.       Затем отпускаю её.

Эпилог

      Он следует за мной тенью весь день и весь вечер, и под конец я уже устаю от его умоляющих глаз. Тогда он выполняет запрещённый приём и берёт меня в обнимательный захват, но даже это не помогает.       — Нет, — говорю я сквозь стиснутые зубы, — не счас. Псть пка зживёт. Псти.       Аля невесомо целует меня в самый уголок повязки, но я всё равно шиплю. Тогда он усмехается:       — Тебе всё равно нужно снять её и промыть.       С этим не поспоришь. Я вздыхаю, не открывая рта, и киваю головой; Аля тут же уносится в ванную. Пока его нет, я открываю ноутбук и разбираю свой рюкзак. Аля возвращается тогда, когда из диктофона льётся плавный английский, а я записываю уже половину страницы.       — Ты взял у него интервью? — он удивлён. — Серьёзно?       Я пожимаю плечами. Затем открываю новый док, печатаю в нём некоторое время и показываю:       «Твой тату-мастер реально меняет жизни, в отличие от тех долбоебов, у которых я брал интервью с полгода назад, помнишь? Ему не повредит реклама».       — Ты уверен, что твои подписчики будут это читать?       «Почему нет? У меня блог, а не новостная колонка. Единственное, что возникнут проблемы с переводом, но я надеюсь, ты мне в этом поможешь».       — Разумеется.       Ближайшую неделю мы в Портсмуте, пока Аля записывает лекции о местных корабельных музеях, а потом возвращаемся домой. Учитывая охваты его сайта и моего блога, мы, конечно, можем позволить себе ещё немного английских тусовок, но, в конце концов, у всего должен быть предел. Если захочется, то вернёмся на следующий год.       «Кстати, он меня читает. Увидел твою фотку в интернете, перешел по ссылке и подписался».       — Ого, а как переводит?       «Через переводчик, конечно. И сделал скидку на эскиз и работу».       Аля принёс мне коктейль из холодильника. С зонтиком и соломинкой. Пока я пускаю пузыри, он аккуратно снимает пластыри с моей щеки. Потом я слышу удивлённый выдох.       Такое же дерево, как у него. Вместо птицы — олень, ещё не взрослый, но с ветвистой короной. Чёрные готические буквы вписаны в оленьи рога и фонарики, висящие на ветке.       — Воу, — говорит Аля.       Наклоняется ко мне и снова целует — в щёку, в скулы, в край подбородка.       — Т хтел прмыть! — возмущаюсь я, пытаясь всё ещё не открывать рот. — Не слнями!       Он смеётся. Потом перестаёт и касается пальцами своих губ.       — Ау, — звучит как-то вяло. — Кайое йощьое ойезьолийающее. У йейя гуйы сьело.       «ВОТ!!! ПРЕКРАСНО!!! БУДЕШЬ ЗНАТЬ, КАК НЕ ВЫПОЛНЯТЬ СВОИ ОБЯЗАННОСТИ!!».       Он опять смеётся, и всё же помогает, касаясь меня так, будто я сделан из фарфора. Мне это чертовски нравится.       «Мне писала моя бывшая начальница. Предлагала вернуться».       Аля тоже тыкает в клавиши моего ноута.       «и как».       «Послал её. Тогда она предложила хотя бы разместить их рекламу в моем блоге. Снова послал».       «а она что».       «Сказала “ну, ты хотя бы наконец-то счастлив”».       Аля молчит какое-то время, пока снова заклеивает мне щёку. Потом спрашивает:       — А ты… счастлив?       Я смотрю на него, как на полнейшего, тупейшего, абсолютнейшего идиота.       — Ты здаёшь очнь глупые впросы, ты в крсе?       Он смеётся в третий раз, и хоть бы вообще не переставал.       Список_новый.docx       Что я сделаю, когда его увижу:       – поцелую;       – укушу;       – хлопну по заднице;       – позову на свиданку;       – займусь любовью;       – снова поцелую.