Оленята

      Я снова просыпаюсь раньше Али, потому что мне жарко и я отлежал всё, что только можно было отлежать. Заодно нужно вымыться и побриться, так что я всё же вылезаю из кровати и бреду в ванную в конце коридора. Там не идеально чисто и почти нет горячей воды, но меня это не особо волнует.       После душа и бритья я ещё некоторое время стою, уперев руки в края раковины. Из старого зеркала на меня смотрит моё отражение. Волосы растрёпаны, на подбородке — небольшой порез от одноразовой бритвы, количество пятнышек не изменилось.       Отметина на том же месте. Я провожу по ней пальцем и на какое-то время задумываюсь о чём-то, что сам не могу уловить.       Когда я возвращаюсь, Аля сидит, прислонившись головой к стене, но, похоже, всё ещё спит. Или тут сыграла роль его кофеинозависимость, и у него тупо нет сил проснуться. Ставлю на второе, потому что он приоткрывает глаза и провожает меня взглядом.       — Утра, — говорю я.       — Кофе, — говорит он.       — Приятно познакомиться, Кофе. К твоему счастью, на этот раз я был готов к этому.       Я беру термос, стоящий на подоконнике, и открываю его; в нос, даже скрытый маской, ударяет терпкий запах. Я сажусь на свободную кровать, и Аля отмирает и разворачивается ко мне, будто действительно учуял благословенный напиток.       — Кофе? — голос у него никакущий. — Там кофе? Ты купил кофе? Ещё вчера?       Я протягиваю ему термос. Он берёт его и выпивает почти залпом.       — Ещё тёплый, — потом жмурится и открывает глаза, моргая. — Теперь мне нужно только вымыться и побриться.       Я показываю ему на небольшой флакон шампуня и пачку с двумя оставшимися бритвами, лежащие на подоконнике. Их я тоже купил вчера, перед тем, как мы двинулись на гору, и оставил в комнате вместе с термосом.       — Ты святой, Оленёнок, — чуть ли не стонет Аля, а я ухмыляюсь:       — У тебя осталось всего одно желание.       Он в душе дольше, чем я, а я пока пытаюсь привести себя в порядок. Джинсы у меня грязные, а от толстовки уже начинает попахивать; но если бы я знал, что мне придётся двое или больше суток проводить в пути, я бы, конечно, подготовился получше. Ноги до сих пор болят, но должны отдохнуть за поездку на машине.       Интересно, куда мы сейчас?       Аля возвращается, садится на кровать, и прежде, чем я успеваю задать ему этот вопрос, спрашивает меня сам:       — Ты не хочешь вернуться домой?       Я захлопываю рот так, что челюсть клацает.       — Что?       Он потирает затылок.       — Я… в общем, ты уже достаточно помог мне, так что я подумал над тем, что… сюда же ходят электрички, да? Я подброшу тебя и отдам деньги за билет, и…       — Нет.       Теперь замолкает он.       — Почему?       — Что случилось?       Аля пожимает плечами.       — Я просто подумал, что дальше справлюсь сам.       — Нет, — повторяю я. — Что случилось?       Он не отвечает. Я тоже не говорю ни слова некоторое время.       — Я не знаю, как скидывать записи с твоего диктофона, — наконец, признаётся Аля. — Мне… нужна была компания, и я подумал… с тобой действительно было забавно, а сам бы я… наверное, не справился. Или это заняло бы больше времени.       — Почему-то я так и подумал, — я ерошу волосы, чтобы они высохли быстрее. — Ну, уже позднее, когда у меня голова остыла. Но почему просто не попросить? Или ты думал, что я не соглашусь?       — Ну, — он дёргает плечом, — Да.       Я опять молчу.       — Если что, я не жалею о том, что катаюсь с тобой.       — Спасибо. Но, — он запускает пальцы в волосы. — Просто… То, что я делал… Оно могло подождать некоторое время. На самом деле, даже вообще не состояться, если подумать. А потом я встретил тебя и решил, что… почему бы и нет? Но…       — Осталось что-то ещё? — спрашиваю я. — И что-то изменилось.       — Я больше не хочу тебя напрягать.       Эта фраза тяжело падает в воздух. Почему-то шума от неё больше, чем от вчерашних криков со скал. Может быть, дело в том, как она сказана — тихо. Покинуто. Опустошённо.       Я пытаюсь разобраться с тем, что сказать мне, а потом просто решаю плыть по течению.       — Ты меня не напрягаешь.       — То, что произошло… — Аля снова пытается собраться с силами. — Оно меня успокоило. Но я делал это не только для того, чтобы себя успокоить. Это было… это сложно объяснить. И я не хочу, чтобы…       Я его останавливаю. Кажется, кому-то из нас нужно немного успокоиться снова.       — Если я тебе нужен, потому что без меня ты не сможешь, — говорю я, — то я с тобой поеду. Даже не буду спрашивать, зачем.       — Нужен, — говорит он тихо, — но я боюсь, что сегодняшняя поездка всё испортит. Серьёзно испортит.       — Почему?       — Не знаю. Ты сочтёшь меня психом. Прибьёшь. Пошлёшь далеко и надолго. Или что-то ещё в этом духе.       Я прислоняюсь спиной к стене и потираю подбородок.       — Знаешь, я… многое переосмыслил за эти пару дней. Больше, чем за последние пару лет, наверно. И точно так же, как тебе нужен я, мне нужен ты — как последний толчок к чему-нибудь, что меня окончательно изменит. Я не знаю, в какую сторону, — я смотрю на него, — но не думаю, что это будет так плохо, как ты думаешь.       Аля растягивает губы в улыбке. Она неискренняя и кривая, но он честно пытается.       — Хорошо. Спасибо. Тогда нам, наверное, нужно завтракать и одеваться.       Я щёлкаю пальцами.       — Верно! Завтрак! Потратишь последнее желание или угостишь меня?       Пока мы просто едем вперёд. Судя по дороге, возвращаемся обратно в город; катить нам ещё километров триста, не меньше, и где-то ближе к середине пути я всё же спрошу, куда мы направляемся сегодня.       Вспомнив кое-о-чём, я делаю кондиционер посильнее и, почёсывая щёку, подцепляю пальцами края грязной и мятой ткани.       Аля бросает на меня взгляд, а потом так резко даёт по тормозам, что машина взвизгивает колёсами, мой рюкзак чуть не прилетает в лобовое, а я совершенно не по-мужски кричу:       — Какого хуя?!       — Ничего, — он пытается отдышаться, — ничего, — потом смотрит на меня уже пристально, — ты её снял! — чуть ли не кричит. — Ты просто…       Быстро поворачивает голову, смотря ровно на дорогу и стараясь не обращать на меня внимания. Потом вообще закрывает правый глаз рукой.       — А нормально, — голос звучит скомкано, — что ты… ты не хотел…       Я тяну его руку, заставляя снова посмотреть на себя. Показываю пальцем на щёку. Моя отметина закрыта большой полосой белого лейкопластыря, и потребуется, наверное, ломик, чтобы оторвать его без куска мяса.       — Воу, — говорит Аля, а его глаза такие круглые, что он похож на сову. — Воу, — он всё-таки отводит взгляд, но это ему не помогает. — Ты красивый, Оленёнок.       — Так, остынь. Или я потрачу остаток воды на твой шиворот. Иди веди машину.       Он снова заводит движок, и мы едем, но я всё ещё вижу, что он смотрит на дорогу только одним глазом.       — Следи за дорогой, пожалуйста.       — Она у тебя на щеке. Это не страшно.       — Не отвлекайся.       — У тебя щербинка между зубов.       — Ты перевозбудился.       — И пятнышко на губе. И подбородке.       — Ты смущаешь.       Аля наконец-то сосредотачивается на вождении, но я вижу, как он пытается вернуть лицо в нормальное состояние; и эта его улыбка мне нравится больше, чем предыдущая.       Возможно, если бы я знал о его реакции, то снял бы маску намного раньше.       Через пару часов у нас кончается бензин.       На заправке Аля приносит мне круассан с чаем и, наконец-то, объясняет:       — Ещё до того, как разойтись, мои родители купили участок под дом. Там должен был быть посёлок и дорога к нему, но что-то не срослось, и долгое время это был просто выкупленный участок земли посреди голого поля. Точно знаю, что отец поставил там деревянный сарай для временного жилья, но это было очень давно. Сейчас, вроде, обещали, что остальные участки тоже будут выкупать, так что я хочу съездить и посмотреть, что там сейчас происходит.       — Насколько это далеко?       — От нашего города — километров пятьдесят. И кстати, я буду рад, если ты сначала поможешь мне оттащить канистры.       Аля кивает на две пятилитровки с бензином. Я было любопытствую, но он опять отмалчивается, поэтому мне ничего не остаётся, как помочь ему и только потом наслаждаться выпечкой.       Есть какая-то романтика в том, чтобы пить чай и есть круассан на заправке после полудня километрах в двухстах от дома.       Аля терпеливо ждёт, пока я доем, и только потом заводит машину и выезжает с заправки. Мы опять некоторое время едем в тишине, а затем оба тянемся к радио. Я листаю станции, пытаясь найти что-нибудь нормальной, а он просто периодически говорит «О, оставь», когда натыкается на знакомые песни.       — Во что поиграем сегодня?       — Хм… Не знаю, — я всё же выключаю радио. — А, знаю. Три быстрых вопроса, не раздумывая. Любимый автор, любимое животное, любимая погода? Мои — Тацуки Фудзимото, змеи и ветер, чтобы сносило с ног.       — Фредерик Бакман, пингвины и гроза. Что за автор?       — Мангака. Нарисовал «Человека-Бензопилу» и «Огненный удар»; и если первое трешак с «кровь-кишки-распидорасило», то второе — такая штука, после которой сидишь в прострации и такой «Бля».       — Хм, второе надо будет посмотреть. Класс в D&D, жанр фильмов и суперспособность? Я варлок, любящий комедии, и я хочу телекинез. Хотя стоп, я передумал! Полёт! Можно поменять ответ?       — Ладно уж. Я ро́га, мне нравятся мульты, и я хочу быть невидимым.       Мы смеёмся.       — Отличное знакомство, — говорит Аля. — Если ты ещё и хаотично-нейтральный, то я хочу поиграть с тобой.       Я стараюсь не обращать внимания на то, как двусмысленно — во всяком случае, для меня — это звучит.       — Рога не может быть не хаотично-нейтральным. Во всяком случае, я не встречал ещё ни одного. Любимое блюдо, страна для путешествий и кино, над которым ты плакал? Пицца с ананасами, Германия и «Мост в Терабитию».       — Не говори мне про «Мост в Терабитию»! Это самая большая травма моего детства! А так это Мексика во время Дня Мёртвых, и я не могу выбрать между луковым супом и жареными грибами с картошкой.       — Теперь я хочу есть.       — Это всё твоя вина.       Двести с лишком километров пролетают почти незаметно.       В конце концов, мы сворачиваем и пробираемся дальше через пролесок. Дороги здесь почти нет, но машина Али без труда проезжает даже по мелким зарослям.       Я высовываюсь из окна и пытаюсь понять, что нас ждёт дальше.       — Мы всё время будем приезжать на важные места уже под вечер?       — Да, если будем уезжать с них под утро. Но это последнее, что я хочу сделать. И по моим подсчётам, лес скоро должен кончиться.       Так и происходит; спустя километр или два мы выезжаем на пустое пространство и едем в гору посреди полей. Судя по размеченным колышкам, тут собираются построить чуть ли не запасной город.       — Будешь строить дом?       — Вряд ли; скорее всего, продам кому-нибудь. Здесь нет коммуникаций, а я бы хотел найти работу в городе и не тратить на дорогу много времени.       Мы едем всё дальше и дальше и, наконец, обнаруживаем его. Большой участок земли огорожен колышками чуть ли не каждый метр, а почти посередине стоит прогнивший деревянный сарай, в котором я не рискнул бы жить даже тогда, когда он был нормальным.       — У-у, выглядит очень заброшенно.       — Неудивительно: ему лет пятнадцать, не меньше.       Я вдруг замечаю, что от Алиной беспечности снова не осталось ни следа; он напряжён до белых пальцев на руле, а лицо сосредоточенно.       — Что-то не так?       Он поднимает уголок рта:       — Всё нормально.       Не сильно-то похоже, но я ничего не говорю. Он сам расскажет, рано или поздно.       Мы останавливаемся уже на «своей» территории, и Аля выходит из машины быстрее, чем я успеваю отстегнуться. Когда я оказываюсь на улице, он уже второй или третий раз обходит вокруг сарайчика. Вблизи тот выглядит ещё хуже: крыша провалилась внутрь, окна заросли паутиной, а средь дыры в стенах пробивается молодая ковыль. Я провожу рукой по доскам и едва не ловлю занозы.       — Кто-нибудь из твоих родителей здесь жил? Вообще, я имею в виду.       — Хм… Отец, когда ставил его, и мама, когда пару раз приезжала на выходные. Кажется, они начали ругаться как раз из-за него; у отца были большие планы на это место, а мама считала всё это глупостью.       — Что же, я склоняюсь к мнению твоей мамы.       — Я тоже, на самом деле.       Аля заходит внутрь, а я только заглядываю, не удержавшись от любопытства. Земляной пол, уже поросший травой, старая тахта с полусгнившей постелью и маленькая железная печка, которая уже проржавела насквозь.       — Тут даже бомжи не жили?       Он оборачивается ко мне.       — Где ты видел бомжей в пятидесяти километрах от города?       — Ну, — я неопределённо развожу руками. — Грибники? Охотники?       — Тут же ничего нет, — Аля протискивается мимо меня на выход, — сплошные поля. Ближайшие грибы в том пролеске, который мы проезжали, и то я не уверен в их существовании. Да и охотиться тут не на кого.       Он идёт обратно к машине. Я семеню за ним.       — И что будешь делать с этой халупой?       Аля открывает багажник, а затем некоторое время стоит молча. Он всё ещё в напряжении, поэтому я жду, когда он отомрёт. Снова поднимет уголок рта и скажет:       — Собираюсь её сжечь.       Потом смотрю на него, моргая. Долго смотрю.       — Ха, смешно.       Аля достаёт канистры с бензином из багажника. Тоже смотрит на меня.       — Я серьёзно.       Я снова моргаю.       — Серьёзно?! А ты не боишься, что мы спалим нахуй всё в радиусе километра, и за нами прилетит какой-нибудь пожарный патруль?!       — Не-а, — он поднимает канистры и несёт их к сараю. — Тут повсюду голые поля; ветра нет, а трава ещё недостаточно сухая, чтобы загореться. К тому же, вывозить отсюда доски дорого и бессмысленно.       — Это рискованно, — качаю головой. — Вот теперь я не уверен, что и вправду хочу в этом участвовать.       Аля ставит канистры на землю и снова смотрит на меня.       — Слушай, — начинает; я жду, что он объяснит хоть что-нибудь, но, похоже, этого не произойдёт, — я знаю, как это выглядит со стороны. Глупо, безрассудно, рискованно и всё в таком духе. Но… — Он внезапно замолкает. Потом продолжает: — Я, если честно, и сам не уверен, что это нужно сделать.       — Так не делай! — убеждаю я. — В чём проблема?       Аля качает головой.       — Сложно объяснить. Пожалуйста, помоги мне последний раз, и я больше не буду тебя тревожить. Я обещаю.       С ним что-то не так. Очень сильно не так. Он всё ещё напряжён, причём сильнее, чем до этого, и я не знаю, что сейчас вообще происходит. Я смотрю на сарайчик, потом на Алю, потом на канистры рядом с ним. Он, в свою очередь, смотрит куда-то в никуда.       Я не знаю.       Я вздыхаю и выставляю руки перед собой, будто защищаясь.       — Давай так. Если мы это сделаем, тебе станет легче?       Он снова качает головой.       — Тогда зачем мы это делаем?       Он не отвечает.       — Аля, — говорю я.       — Слушай, — говорит Аля. — Насчёт «станет легче»… я не знаю. Но я в любом случае собираюсь продавать этот участок, а этот сарай в любом случае надо убрать. Так что я… — он снова теряется. — Я всё объясню… когда мы это сделаем… я обещаю…       Я подхожу ближе. Касаюсь его плеча. Он вздрагивает, но не отстраняется, только продолжает на меня смотреть, чуть склонив голову набок.       — Аля.       — Пожалуйста.       Мне не нравится, как это звучит. Слишком отрешённо. Слишком умоляюще. Слишком не в его характере. Я знал, что он не такой весёлый, каким пытается казаться, но видеть — это… немного другое.       С другой стороны, если мы это сделаем, я смогу задать вопросы и получить ответы.       — Хорошо, — я медленно выдыхаю, пытаясь успокоиться, — но ты расскажешь всё.       Мы поливаем бензином сначала всё внутри сарайчика. Я жалею о том, что оставил маску в машине, но, признаться честно, я настолько отвык чувствовать запахи не через кусок ткани, что мне сейчас даже цветы показались бы слишком острыми.       Затем перемещаемся наружу. Моя канистра закончилась, так что работает теперь только Аля. Он старается делать всё аккуратно, но я всё равно вижу, как капли попадают на его пальто; поэтому, едва он заканчивает, я приказываю:       — Сними одежду.       — Что? — он смотрит на меня так удивлённо, будто я предлагаю ему что-то не совсем цензурное.       — Сними. Одежду. Она вся в бензине, и мне совсем не нужно, чтобы ты сейчас загорелся рядом с этой халупой.       Аля пожимает плечами, но выполняет мою просьбу, оставаясь в одном худи. Ёжится, обхватив плечи руками. Я расстёгиваю свою куртку и тоже снимаю её. Набрасываю ему на плечи и застёгиваю до половины.       — Я не мёрзну.       — Хорош пиздеть, — отрезаю я.       Холод действительно кусается, но я не обращаю на это внимание. Мы оба стоим и смотрим на сарай, теперь уже облитый бензином и явно доживающий последние минуты.       Затем я отхожу к машине, роюсь в багажнике и достаю из сумки маршмеллоу, шпажки и зажигалку.       Возвращаюсь обратно к Але. Он смотрит на меня, но всё ещё ничего не говорит. Поэтому я прошу:       — Скажи хоть что-нибудь.       Он опять ёжится, кутаясь в мою куртку.       — Я не сумасшедший.       — Я не об этом, — поясняю я. — Прошлые разы мы говорили что-то хорошее. Делились мыслями. Танцевали. Кричали. Сейчас тоже должно быть что-нибудь вроде этого.       — Не знаю.       — Тогда я.       Я нанизываю маршмеллоу на шпажку. Затем поднимаю её вверх и говорю:       — Плохие фильмы. Глупая попсовая музыка. Тверк.       — Я вообще перестал тебя понимать, — у Али сейчас такое выражение лица, что мне даже хочется рассмеяться.       — Ну, мы же собрались сжигать дом, — поясняю, — так что я мысленно настраиваюсь на то, что, я надеюсь, сгорит вместе с ним. Ну, знаешь, когда ты пишешь свои страхи на бумажке, или выплёскиваешь свою злость в тетрадь, а потом сжигаешь всё это. Только тут грандиознее.       — О, — он, кажется, понимает.       Тоже берёт маршмеллоу со шпажкой, нанизывает, также поднимает вверх.       — Хм… Цены на бензин и коммунальные. Непрошенная критика. Коррупция.       — О, как ты замахнулся, — я усмехаюсь. — Тогда я тоже хочу. Ядерное оружие. Вообще оружие. Безработица.       — Людей можно? — кажется, Аля немного приходит в себя. — Например, бабки у подъездов? Или мой препод по философии?       Я театрально хватаюсь за сердце.       — Ты ужасен. Хотя насчёт бабок я бы поспорил.       — Ладно-ладно. Тогда несмешные пранки. И ужасные лайфхаки.       — Мастер-классы по изготовлению одного говна из другого говна.       — Клипы с тупыми флэшмобами.       — Булочки с маком.       — Эй! — он смотрит на меня с недовольством.       — Ладно, они пусть остаются. Похмелье. Болезни. Ненависть.       — Ненависть — это концепция, — он съедает маршмеллоу и берёт у меня ещё, — но, наверно, можно сжечь того, на кого она направлена. Как с моим преподом.       Я смотрю на свою вкусняшку.       — Мне некого сжигать.       Тоже съедаю её и беру новую. Аля смотрит на меня, но на этот раз не говорит ничего.       Мы перебрасываемся словами и подъедаем сладости, пока я не чувствую, что моя фантазия иссякла. Поэтому честно признаюсь:       — Мне больше ничего не приходит в голову.       — Тогда, — Аля смотрит на сарай, — наверное, пора.       Я щёлкаю зажигалкой и подношу к маршмеллоу. Сначала оно коричневеет, а потом вспыхивает, как спичка.       — Не хочешь?       Аля улыбается. Неискренне, но чуточку лучше.       — Я не фанат такой кухни. И я доверю эту честь тебе, потому что бросаю я плохо.       — Я не лучше.       Затем я размахиваюсь, и кидаю маршмеллоу в сторону сарая.       Некоторое время ничего не происходит. Вкусняшка просто шлёпается о стену и просто падает на землю.       Затем я замечаю, как по деревяшкам ползут язычки пламени. Они охватывают сарайчик снизу вверх и постепенно становятся больше. Вскоре их так много, что они начинают ощутимо греть, и мы, на всякий случай, отходим подальше.       — Знаешь, что? — говорю я Але. — Сделай «хлоп-хлоп».       — Что?       Я поднимаю руки и делаю «хлоп-хлоп».       — Просто так.       Он тоже поднимает руки и хлопает.       — Лучше?       Аля застёгивает мою куртку до воротника. Потом поднимает руки и хлопает ещё пару раз.       — Немного.       — Значит, моя работа выполнена.       Сарай горит, и теперь становится даже жарко. Аля смотрит на пламя, не отрываясь, я же прикрываю глаза и расстёгиваю толстовку, чтобы не сопреть.       Снова делаю «хлоп-хлоп».       Не знаю, почему, но огонь меня успокаивает. Будто всё, что я назвал, действительно сгорает вместе с ним, и завтра я проснусь в мире, где нет большей части происходящего говна. С другой стороны, наверняка появится новое, но об этом я не хочу думать.       Мне приходит запоздалая мысль, что если бы всё это было взаправду — я имею в виду, сжигание всего плохого, — я бы мог назвать отметины. Мог бы, но не стал.       Хлоп-хлоп.       За последние три дня я переосмыслил множество вещей. Я действительно принимал свои пятнышки, но не отметину; я действительно комплексовал по поводу своего лица; и я действительно ненавидел часть своей души просто потому, что он существовал таким, каким существовал. Сейчас я думал над другими вещами.       Хлоп-хлоп.       Пятнышки были только у меня, но отметины были у всех, и было странным обращать больше внимания на то, что делает меня таким же как все, вместо того, что делает меня особенным. Возможно, если я привык к витилиго и к тому, как на меня иногда смотрят люди, я привыкну и к отметине. Имя на моём лице добавит больше шепотков за моей спиной, но, в конце концов, их вполне можно научиться фильтровать.       Хлоп-хлоп.       И у меня будет больше шансов действительно его встретить.       Хлоп-хлоп.       Теперь я хлопаю не над головой, а перед собой. Я действительно изменился. Аля даже не представляет, как сильно он и его поездка повлияли на меня. И если он думает, что после этого я перестану с ним общаться, то он сильно ошибается. Начну с того, что забью его телефон к себе. А потом буду проситься на кучу музейных экскурсий. Надеюсь, мы сможем стать — или остаться? — друзьями.       Хлоп-хлоп.       Хотя, честно признаться, у него странные психологические методы. Он тоже пытается развеяться, я понимаю, но для меня танцы на могиле, развеивание праха и поджог дома…       Я резко останавливаюсь.       Мы танцевали на могиле его матери, развеяли прах его отца с высоты и подожгли дом его родителей.       Опускаю руки.       Мы танцевали на могиле его матери, развеяли прах его отца с высоты и подожгли дом его родителей.       Осознание бьёт меня по голове так сильно, что я качаюсь и прижимаю пальцы к вискам, чтобы успокоиться.       Мы танцевали на могиле его матери, развеяли прах его отца с высоты и подожгли дом его родителей.       Аля стоит рядом, всё ещё неотрывно смотря на пожар, и, кажется, совсем не замечает, в каком я состоянии.       Мы танцевали на могиле его матери,       Я открываю рот и выдавливаю из себя с такой силой, что меня едва не тошнит:       — Аля…       развеяли прах его отца с высоты       Он оборачивается ко мне. Я вытягиваю руки — трясутся, как у больного Паркинсоном — и хватаю его за воротник своей куртки. Пальцы оставляют на ней грязные следы.       и подожгли дом его родителей.       Притягиваю к себе так резко, что он теряет равновесие и почти падает, удержавшись лишь за мои руки, которые держат его. Между нами буквально ладонь расстояния.       — Аля, — повторяю я; всё его внимание сосредоточено на мне, но я всё равно встряхиваю его, словно куклу, — А как тебя зовут по-настоящему?       Он молчит.       Протягивает руку и касается моего пластыря на правой щеке.