Целомудрие

      Арсений собирается на работу, когда на телефон приходит сообщение о зачислении зарплаты, сумма — издевательски маленькая. Глядя в покрытый царапинами экран, он на пару минут зависает с потрёпанной зубной щеткой во рту.              Он задумывается, а зачем, собственно, он продолжает работать учителем? Ещё и в школе Злоточёвска – богом забытого российского города, самого типичного, в худшем смысле этого слова.                     Вопрос, естественно, риторический. Будь у Арсения выбор, это было бы последнее, чем он хотел заниматься в своей жизни. Единственное, что он выбрал после восемнадцати лет – свалить из родного города, подальше от тирана-отца и абсолютно безразличной к происходящему в семье матери, которой гораздо интереснее было пропадать на работе, и несколько раз в неделю ночевать не дома. Арсений догадывался где, видя то, как обычно агрессивный отец превращался в настоящую бурю, от которой, если не переночуешь у друга, в круглосуточном кафе или на крайняк в подъезде, не отделаешься просто выслушиванием матерных криков и оскорблений, которые он давно привык пропускать мимо ушей.              Так что… Педагогический вуз в другом городе? Отлично! Работать по целевому направлению в какой-то случайной российское дыре? Чем дальше от дома, тем лучше!                     Тогда это было единственным выходом, а теперь Арсению двадцать семь, он снимает однушку с советским ремонтом на самом краю города, которую ему сдали наследники какой-то умершей, явно здесь же, бабки. Каждый будний день он таскается в ближайшую школу, обучая местных детишек и подростков русскому языку и литературе, которые по большей части им не всрались, ибо большинство после девятого уходило в единственный в городе колледж.              Так что сейчас лучше как обычно выключить голову, дочистить зубы, умыть лицо ледяной водой и продолжить своё мутно-серое существование. До школы — двадцать минут пешком, но Арсений предпочел маршрутку, чтобы не пачкать рыночные ботинки в осенней слякоти, перемешанной с грязными листьями и окурками. Сам он не курил, хотя, глядя на обстановку вокруг, всё чаще хотелось начать. Подходя к зданию, он заметил поднимающуюся по ступеням ко входу знакомую фигуру, слегка ссутулившуюся, долговязую и с русой макушкой. Фигура инстинктивно обернулась, заметив боковым зрением силуэт учителя, развеяв последние сомнения о своей личности. Вот и главная, нездоровая причина, по которой он до сих пор существует, и его сердце падает куда-то вглубь мокрых внутренностей при каждой встрече.        — Доброе утро, Арсений Сергеевич! — Антон Шастун лучезарно улыбается, и приоткрывает перед ним дверь, по-джентельменски пропуская вперед. От него чувствуется, уже ставший привычным, запах дешевых сигарет, перемешанный с запахом мятной жвачки, которая, видимо, безуспешно использовалась в попытке приглушить улики утренней сигареты.        — Здравствуй, Антон, — Арсений закусывает щеку изнутри, в попытке отвлечься на боль, чтобы предательская улыбка не расползлась по всему лицу.        — А у нас сегодня с вами русский? Вы уже проверяли моё сочинение? — Антон идёт по холлу перед учителем полубоком, всё также улыбаясь и не отводя взгляда. Арсений с завистью отмечает, что ученик может позволить себе вести себя не так сдержанно, как приходится вести себя ему, не прятать глаза, не смотреть постоянно в противоположную сторону, не избегать минимального вторжения в личное пространство.              Арсений просто кивает в ответ, делая вид, что очень заинтересован разглядыванием тошнотворного школьного интерьера, давно выученного наизусть и не видевшего ремонта с советских времен. Он максимально отстранен, в мыслях находясь где угодно, только не здесь, не перед Шастуном, с его дурацкой улыбкой, большими светло-зелеными глазами, родинкой на кончике носа… Поражение. Он откровенно пялится на подростка, не в состоянии оторвать глаз. Движения Антона торопливо-резкие, он идет чуть ли не вприпрыжку, всё не сводя с Арсения взгляд, покусывая губы и пытаясь придумать, что бы еще такого сказать, пока учитель не зашел в раздевалку, до которой оставалась буквально пару метров. И тут Шастун решает пойти ва-банк:        — Арсений Сергеевич, а что такое целомудрие? — и глаза, сука, такие невинные, как будто действительно не знает. Целомудренные, блять.              Арсений замирает у двери раздевалки, не успев ее открыть.              Какая же ирония.              Он влюбился в шестнадцатилетнего, блять, десятиклассника, в ебучей мухосранской школе. Арсений питал слабость к парням пубертатного возраста и это было нормально, и, казалось, это пройдёт, когда сам он выйдет из этой категории, но не прошло. Это было его грязным секретом, слабостью, извращением и помешательством. Помладше, посмазливее, у Антона, как назло, пухлые, будто детские, губы, открытый светлый взгляд, который обычно с возрастом затухает, и острая подростковая худоба, свойственная парням, когда уже прибавил в росте, а соответствующий ему вес еще не набрал.              И этот подросток, у него, у Арсения, который буквально дрочит на фантазии с этим школьником перед сном, спрашивает, что такое целомудрие. — Где ты увидел это слово? – натянуто мягко улыбается учитель, наконец решившись вступить в зрительный контакт с Антоном. Снова глядя в эти глаза, его посещает мысль, что хуже, чем быть геем в Злоточевске, это быть одновременно геем, учителем, и вдобавок любителем хрупких мальчиков-подростков, как вишенка на торте. Какой же он больной, и как же хуже становится всё с каждым днем, с каждым взглядом, с каждой встречей и коротким диалогом. Арсений уже не понимает, обманывает ли его больной мозг, или Антон реально делает ему намеки романтического характера и уделяет излишнее внимание. Но ощущается это мучительно. — В одной из статей о войне и мире. Я хочу, чтобы вы ответили, потому что загуглить я не успел, — Антон смотрит невинно, и, внезапно, мягко касается руки Арсения, который прикладывает все силы к тому, чтобы брови на лоб не сильно лезли, и чтобы начавшаяся физиологическая реакция была не такой заметной. Это уже даже не смешно, Арсений настолько изголодался по человеческим прикосновениям, что обычное касание от другого парня организмом воспринимается так, будто его засосали как минимум, и уже лезут рукой в штаны. Хочется драматично ответить: «то, чего во мне нет, но есть в тебе», и эпично развернуться, и куда-нибудь уйти, желательно навсегда и подальше, но Арсений только еле выдавливает: — Я опаздываю, так что ограничусь тем, что это невинность. А теперь отойди пожалуйста, — он мягко отодвигает явно растерявшегося Антона, и проходит в раздевалку, закрывая за собой дверь едва заметно дрожащими руками. Естественно, он никуда не опаздывает, специально раньше вышел, зная, что так пересечется с Шастуном, приходящим одним из первых. По другую сторону двери Антон наконец выходит из ступора. Достает из кармана свой древний ксяоми, с разбитым от попадания в стену экраном, и гуглит, царапаясь о мелкую крошку осколков, что же такое целомудрие. Внимательно читая сквозь трещинки определение на википедии, он понимает, насколько проебался, искренне не зная значения, выдав случайный вопрос, в надежде задержать учителя еще хотя бы на секунд двадцать, чтобы наконец решиться задать то, что его волновало по-настоящему. Ладошки вспотели, всё тело дрожит и сердце бьётся так быстро, что ощущается тошнотворным комом в горле. Он уговаривает себя, что когда Арсений Сергеевич выйдет, он не струсит и точно спросит. И, множество раз перекрашенная отвратительно светло-коричневой краской, дверь, предательски скрипя, открывается неожиданно рано. — Арсений Сергеевич, а почему вы стали учителем? — на одном дыхании выпаливает Антон, мысленно давая себе по лицу за тупость вылетевшего вопроса, почти такого же нелепого и случайного как про целомудрие. Снова струсил. Арсений медленно глубоко вдыхает и выдыхает в попытке унять нервозность и заглушить первую мысль: «чтобы трахать таких как ты», потому что мало того что он моральный урод-педофил, он еще и неудавшийся моральный урод-педофил. За пять лет работы в школе он только одиноко дрочил дома по вечерам, даже не прикасаясь к ученикам, а просто глядя порно и представляя разных симпатичных школьников на месте актеров. Это был его максимум, в Злоточевске на большее рассчитывать было невозможно. Но Антон сломал его отлаженную рутину своими непонятными прикосновениями, вопросами, взглядами и постоянным вниманием, которого ему так не хватало. Арсений поплыл. Он смог бы держать себя в руках, он за пять лет обрел невероятное самообладание. Но только, если бы Антон не вёл себя так. Не был бы собой. Высокий тощий школьник, который то не показывался в школе, а когда показывался – не вылазил из капюшона толстовки и проявлял минимальные признаки жизни за последней партой; то приходящий сильно заранее несколько недель подряд, пружинящей походкой скачущий вокруг Арсения, задавая разные вопросы. Случайно касающийся руками, улыбающийся и смеющийся со всего подряд и выполняющий все свои учебные «долги», накопившиеся за его странно-печальный период. Из-за этой алогичной двойственности Антон и зацепил Арсения сильнее, чем если бы тот оставался просто в роли безличной сексуальной фантазии, как все остальные миловидные мальчики, на которых он дрочил из-за их детской внешности. Арсения ужасно манила эта странность, какая-то страшная чёрная тоска, чередующаяся с искрящейся яркостью и приятной навязчивостью, но самым главным было то, что у Арсения не было ответа, да и спрашивать о таком ученика было неуместно. Сейчас явно был период гиперактивной радости. — Это сложный вопрос, Антон. Мне нравится сама суть преподавания, закладывание знаний в головы, — юных и обязательно мужского пола учеников, — которых я бы разложил у себя на столе прямо в кабинете, закрыв рот ладонью, чтобы никто ничего не слышал, меня не посадили бы на пожизненное, и не пускали бы по кругу в тюрьме за педофилию до конца моих дней. Злоточевское светило русской филологии, литературоведения и преподавания, Арсений Сергеевич Попов, на которого Антон смотрит блестящими глазами и с неподдельным восторгом от ответа, еле сдерживает тошноту от собственных невысказанных мыслей, и факта только усилившегося возбуждения. То, что он «испачкает» Антона, давно стало вопросом времени, как бы Арсений не пытался эту мысль подавить.