Целомудрие

За заляпанными детскими ладонями стеклами, вставленными в деревянные оконные рамы в облезшей краске, по-осеннему мерзко моросило. Взгляд Арсения завис на мертвом тельце мухи, вверх лапками валяющейся на подоконнике, перекрашенном столько же десятков раз, как и всё в этой разваливающейся школе. Но перекрашивать что-то здесь, это как прикладывать подорожник к лотку со свиным фаршем в магазине. Нелепо и бесполезно. Он сегодня даже не залипает на симпатичных мальчиков-семиклассников. Не задерживает кого-то из них под высосанными из пальца предлогами. Не говорит им нежно, оставшись наедине: «ты можешь когда хочешь, подучи немного». Не прикасается к волосам, рукам и плечам ничего не подозревающих школьников, получая от этого физическое удовольствие и ощущения, которые он использует для вечерней дрочки. В голове сегодня только один школьник, затмивший всех остальных, урок с которым ему предстоит последним в смене. И Арсению страшно. Он перестает доверять своему телу, самоконтролю и разуму, с каждой встречей с Шастуном становится всё хуже. Впервые к нему проявляют ответный романтический интерес, и это что-то новое, а новизна Арсения пугает. До сегодняшней утренней встречи с Антоном он еще списывал всё на совпадения и на грязную игру своего больного, извращенного разума. Арсений пытался отвлечься, придумать оправдание каждому прикосновению к нему школьника, каждому мило зацветающему румянцу, на мучительно нежных на вид щеках, каждому приходу в его кабинет для уточнения мельчайших деталей по домашнему заданию, во время которого Антон еле заметно раскачивался взад-вперед и закусывал изнутри уголок нижней губы, очаровательно улыбаясь. Но есть еще один важный момент, добавляющий баллов в пользу реальности заинтересованности учителем школьника. Арсений объективно красив. А на уровне учительского состава этой школы и замученных тяжелой физической работой немногочисленных мужчин Злоточёвска – очень красив. Всю жизнь с ним постоянно флиртовали окружающие его женщины, сначала одноклассницы, потом однокурсницы, а сейчас – учительницы. Сначала Арсений отвечал им чтобы не обидеть, потом чтобы поддерживать образ гетеросексуала, хоть почему-то и вечно одинокого. Он не знал кто его отталкивал сильнее – учительницы с сальными комментариями, морщинами и приторными духами, втертыми в обвисающую кожу декольте, покрытого бледными родинками, или уже взросло выглядящие старшеклассницы, незаметно, по их мнению, накручивающие локон на палец и намекающие на исправление двойки в личное время учителя. У обеих категорий не было члена, плоской груди, узких бедер и мальчишеской угловатости, так что для Арсения они были не более чем бесполые раздражающие существа, как первый и второй сорт подтухшей заветренной свинины в «магните» через дорогу. Из этих унылых и неприятных мыслей его выводит дребезжащий звук старого звонка, проникающего, казалось, прямо в мозг и заставляя каждый раз едва заметно морщиться. Его плечи дёргаются, а тело покрывается противными мурашками, от сочетания холода от еще не включенного отопления и затянувшегося мерзкого звука. Школьники шумят и встают, заставляя воздух колебаться, а Арсения съёживаться ещё сильнее. Но с каждой минутой, приближающей его ко встрече с Антоном, эти мелкие неудобства раздражают всё слабее, и всё сильнее кажутся стоящими предстоящих эмоций. Обезличенные сейчас дети расходятся, вежливо прощаясь с Арсением Сергеевичем и сдавая тетради на стол, пока он натянуто улыбается в никуда, и машинально поправляет растущую стопку. Ещё два урока. *** Антон сегодня спал четыре часа, но чувствует себя бодрее некуда, дополнительно подпитываясь мыслями, что вот-вот прозвенит звонок на урок с Арсением Сергеевичем и их впустят в кабинет. Очень жаль, что Димы Позова, его лучшего друга, уже неделю нет в школе. Затюканный родителями отличник готовится к олимпиаде, ничего нового. Казалось бы, десятый класс это шанс ненадолго расслабиться в плане учёбы, девятый с ОГЭ кончился, одиннадцатый с ЕГЭ ещё не начался, но родители и учителя, когда дело касалось отличников, считали иначе. Антон бы ему уже весь мозг без ложки выжрал фонтаном своих гениальных идей, планов и просьб одолжить все конспекты, с целью их переписать за одну ночь. Тему про свои отношения с Арсением Сергеевичем он поднимал только с Димой, в переписке вконтакте с фейкового профиля, о котором знали только они вдвоём, или куря после школы, уйдя в какой-то тихий закуток. Среди дыма и запаха чьей-то застарелой мочи на потрескавшейся бетонной плитке, он витиевато высказывал лучшему другу часть своих чувств, неловко вперившись взглядом в стену, исписанную уродливыми граффити. При этом каждый раз делая вид, будто он в жизни не видел ничего интереснее этих чёрных аэрозольных каракулей, давно выученных наизусть. Дима в ответ на излияния только кивал, не находя слов и изредка нервно поправляя очки. Его это всё пугало и напрягало, но Антону он об этом говорить не собирался. Дима понимал, что ничем хорошим это не кончится, Антон в лучшем случае распсихуется, а в худшем может быть что угодно. Его поведение часто было сложно предсказать. Перед глазами всё ещё слишком живо стояло, как в конце первой недели этого учебного года Антон написал ему, что им надо поговорить, но не в переписке, а по телефону, голосом. Это было на него не похоже, поэтому Дима уже через несколько секунд набирал его номер, отложив тетрадь с недописанным домашним заданием. Дёргая ногой, грызя ногти и катаясь вперёд-назад на скрипящем кресле с колёсиками, он невольно нарисовал в голове несколько самих жутких вариантов. Антон снял трубку через долгие десять секунд, поздоровавшись дрожащим голосом. Минут пятнадцать подряд, периодически шумно затягиваясь уже не первой сигаретой, он снова и снова умолял Диму не осуждать его за то, что он сейчас расскажет. Тот в ответ разными словами обещал, что нет, на их дружбу это никак не повлияет, он не начнет относиться к Антону хуже, не перестанет с ним общаться, не будет ненавидеть. Дима был уверен, что даже если бы Антон рассказал о том, что убил своего конченого отца, о чём он, честно говоря, первым делом и подумал, они бы вместе придумали что делать, куда бежать, как прятать труп и на кого это свалить, благо людей, способных зарезать Андрея в пьяном угаре, было достаточно. Но спустя тревожные пятнадцать минут вытягивания из Димы различных обещаний, Антон на одном дыхании выпалил: — Я, кажется, влюбился в Арсения Сергеевича. Ну, нашего учителя по русскому и литре. Дима, не скрывая радости от облегчения, не думая, выдал: — Фух, Антон блять, я уже думал ты батю своего зарезал. — проведя рукой по коротко стриженным волосам, он откинулся на спинку стула, снял очки и начал нервно массировать переносицу, закрыв глаза. Новость оказалась действительно не самой страшной, но предельно странной. Он с седьмого класса знал, что его друг – гей, и понял и принял это легко, но вот нынешний объект влюбленности его напрягал. Других слов тогда он так и не нашёл. Антон нервно рассмеялся, ответив полушёпотом: — Надеюсь я тебе когда-нибудь позвоню с новостями, что его зарезал кто-то другой. Я максимум могу ему в ответку уебать, но убийством руки марать не хочу. — тему он перевёл с радостью, несмотря на то что Дима его никак не осудил. Оба тогда боялись и не знали, что еще говорить об этом, поэтому легко перешли на обсуждение очередной истории о том, как отец Антона ворвался в его комнату с абсурдным обвинением, высосанным из пальца просто ради скандала. Смешного в этом было мало, но Антон, как обычно нервно хихикая, рассказывал, как назвал Андрея ебланом, а тот кинул в него уже пустую кружку, воняющую дешёвым спиртом. Благодаря хромающей координации человека с алкоголизмом, старая кружка разлетелась от попадания в стену, что позволило Антону прямо голыми руками схватить белые осколки со своей кровати, и швырнуть их в ответ. Что было дальше, он решил не рассказывать. Смешно не было уже даже ему. *** Арсений подходит к кабинету с потрёпанным журналом в руках, пока куча десятиклассников нестройным хором голосов здоровается с ним, перетекая к двери, в надежде скорее войти и сесть. Проворачивая ключ в замке, его сердце пульсирует со скоростью минимум сто ударов в минуту, ощущаясь одновременно в животе, груди и горле приторно-сладким и грязным комком. От почти эйфорических ощущений, уже грозящихся перейти в стояк, он насильно отвлекается, стараясь бегло вспомнить программу предстоящего урока. Но тепло юных тел, скользящих мимо него, никуда не девается, а желание увидеть и почувствовать среди них Антона практически выбивает землю из-под ног. Это и есть влюбленность? Или любовь? Арсений не знает и старается поменьше об этом думать, единственное что он знает точно – Антона разложить на своем столе он хочет явно сильнее чем остальных. Под эти мысли, с мимически выученной наизусть вежливой улыбкой, он садится за стол, кладя журнал перед собой. Открывая его, Арсений собирается начать перекличку. Но, поднимая взгляд от списка имен, его глаза вступают контакт с широко открытыми зелеными, обладатель которых незаметно оказался на первой парте, прямо перед ним, один, слишком близко. Арсений, наученный опытом, уже спустя пару секунд приходит в себя и возвращает себе самоконтроль, хоть сейчас это сложнее обычного. Глубокий медленный вдох, глубокий медленный выдох. В классе еще шумно, но он, незаметно для себя старается дышать практически беззвучно. — Арсений Сергеевич, Димы сегодня нет — раздаётся низкий полушёпот Антона практически у лица Арсения, пока школьник, с лисьей улыбкой, тянет руку увешанную браслетами в раскрытый журнал, наклоняясь вперед, и останавливает палец у фамилии Позова. Арсений прикрывает глаза на пол секунды и открыв их, он, невольно, в очередной раз тонет в прищуренных зеленых глазах. — Спасибо, Антон — Арсений берет ручку и аккуратно вырисовывает идеально ровную «н» в клеточке у фамилии, из последних сил удерживая на лице маску, от которой уже начинает сводить мимические мышцы. Хочется руку Антона нежно поцеловать, а потом притянуть за неё школьника к себе и сделать с ним всё, что он так долго вырисовывал в своей голове, но в реальности он довольствуется лишь легким прикосновением к кисти Антона, безмолвно намекая на то, чтобы он ее убрал. Но даже этого момента хватит на много одиноких вечеров вперёд. Тыльная сторона ладони у Антона тёплая и слегка шершавая от мороза, а сигаретами от него пахнет еще сильнее, чем утром. Взгляд будто лукавый, пухлые, словно детские губы, которые он каждый вечер представляет на своём члене, улыбаются ему. Арсений хочет, чтобы Антон улыбался только ему. Хочет, чтобы Антон принадлежал ему полностью, хочет иметь полную власть над ним, и возможность вытворять со школьником всю ту развратную грязь, которой полна его голова. И эта грязь, вперемешку с кровью и гноем незаживающих ран из детства, с каждым днем грозится начать изливаться, запачкав Антона с хрупко худых ног, до головы, с такими мягкими, на вид, волосами. *** Антону сегодня негде ночевать. У Димы — не вариант, мать друга начала отказывать, после пятой ночёвки за прошлый месяц, а из дома его выгнал отец во время очередного скандала на пустом месте, сопровождая это уже привычными оскорблениями, перемешанными с пожеланиями сдохнуть. Скорее всего, через пару часов отец бы, как обычно, просто начал делать вид, что Антон – пустое место, демонстративно глядя в другую сторону, и театрально врезаясь в своего ребёнка плечом, проходя мимо. У Антона какая-никакая гордость появилась лет в двенадцать, и он вместо вымаливания в такие моменты у отца прощения, рыдая и размазывая слёзы и сопли по лицу, начал игнорировать, крыть матом и давать посильной сдачи во время рукоприкладства. Самым благополучным исходом таких скандалов Антон считает свалить с телефоном куда угодно, только не домой. Однажды Антон ночевал под лестницей на первом этаже в подъезде, после чего слёг с ангиной на две недели в детскую больницу с обшарпанными стенами и жёсткими койками; с вонючими матрасами и с обилием отвратительных процедур. Этот опыт повторять желания не было. Антон снова и снова нарезает круги вокруг своей пятиэтажки, затягиваясь третьей по счету сигаретой, пытаясь найти хоть сколько-нибудь приемлемый вариант для ночёвки. Других друзей у него нет, взрослых, знающих о ситуации – тем более. Когда безумная мысль приходит к нему в голову, он резко останавливается и садится на скамейку у подъезда, сплющивая между пальцами сигаретный фильтр четвёртой по счёту сигареты, еле сдерживая тошноту от смеси голода, волнения и перебора с курением. Голова кружится, руки дрожат и оставляют разводы на разбитом экране телефона, пока он листает до контакта, подписанного как «?Арсений Сергеевич», быстро подсмотренного в телефоне отвлёкшейся классной, из-за чего и был добавлен знак вопроса. Антон сомневался, что запомнил и переписал его верно. Запрещая себе задумываться и анализировать поступок, он нажимает кнопку вызова, до конца не понимая, хочет ли он чтобы номер оказался верным. *** Арсений полностью погружен в проверку школьных тестов параллели восьмых классов; он быстро делает пометки красной ручкой, от которой под светом холодной настольной лампы уже рябит в глазах. Оставалось буквально три тетради, когда его прервал рингтон телефона, а рука дрогнула, оставив жирный красный штрих в чьей-то работе. Цифры на экране он знает наизусть, но никогда не сохранял их в контакты, не веря, что это когда-то возымеет смысл. Торопливо откашливаясь, он принимает вызов, вставая из-за стола. На другом конце Антон также встаёт с лавки. — Арсений Сергеевич, здравствуйте, это Антон Шастун, — голос предательски дрожит, — мне нужна помощь… Пожалуйста, — тихо добавляет Антон, сам не понимая к чему. Он чувствует стыд и отвращение к себе одновременно. Ну почему он решил позвонить именно Арсению? — В чем дело? — сразу же прерывает самокопание Антона бархатистый голос Арсения, в котором невозможно уловить интонацию. — Меня отец… Мы с отцом поссорились, в общем, и типа он мне сказал не приходить… Вернее он… — Антон хочет разбить телефон об асфальт, а потом приложиться головой о стену своего дома, потерять сознание и больше никогда не приходить в себя. Щёки давно горят, руки дрожат, а из закушенной губы скоро потечёт кровь. В голове у Арсения вата, через которую он изо всех сил пытается соображать и не выдавать своё волнение, не связанное со здоровым переживанием за своего ученика. В голове калейдоскопом всплывают фантазии, не к месту вызывая физиологическую реакцию. Обескровленный от стояка мозг заставляет Арсения выдать фразу: — Записывай адрес. *** Через десять минут Антон, уже почти выплёвывая лёгкие от поднятия по лестнице, стоит перед дверью на последнем, пятом этаже. Согнувшись пополам, он пытается отдышаться, параллельно размышляя, что он творит. А если Арсений Сергеевич уже связался с опекой? Если позвонил его отцу? В груди холодеет от догадок, действительно, как он мог поверить что учитель захочет в свободное время возиться со своим учеником, ни один адекватный взрослый бы в это не ввязывался, а свалил всё на компетентные органы, или насильно вернул бы его домой… Антон уже собирается бежать по лестнице обратно, как дверь открывается, и отступать кажется нелепым. Оттуда выглядывает голова Арсения Сергеевича, с слегка растрепанными волосами и с улыбкой предлагает скорее заходить. И кто Антон такой чтобы сопротивляться. Стаскивая убитые кроссовки, Антон физически ощущает на себе взгляд стоящего рядом учителя, и изо всех сил пытается на нервах не облажаться, потеряв равновесие, порвав носок, или еще что-то такой же степени нелепости. — Антон, какой чай любишь? — раздаётся спокойный бархатный голос, от которого у него одновременно внутри всё трепещет, и одновременно успокаивается, чувствуя какую-то защищенность и тепло. Наверное это и должны чувствовать дети рядом с нормальными родителями. — Зелёный, — смущенно и тихо выдаёт Антон, пока Арсений Сергеевич берёт из его рук куртку, аккуратно вешая на плечики в шкаф.