half doomed and semi-sweet

Уилл всегда считал себя оптимистом. Даже если всё было совсем плохо, например, отец ушёл из семьи, его мать едва сводила концы с концами или над ним настолько часто издевались в школе, что он почти забыл, что его зовут не «педик», Уилл умел находить хорошее почти во всём. С одной стороны да, его отец отстой, но, по крайней мере, у него есть Джонатан, а позже появился и Хоппер, который оказался очень даже неплохим отчимом. Да, его мать работала в супермаркете, и из-за этого они не могли многого себе позволить, но, во всяком случае, она его любила, заботилась и изо всех сил старалась хорошо воспитать. И да, в школе над ним издевались, но именно из-за этих насмешек и отстранённости от других детей Уилл обрёл самых лучших друзей из всех, что у него когда-либо были. Видите? Оптимистичный взгляд на вещи. Итак, когда Уилл уехал из родного дома и от единственных друзей, чтобы поступить в художественное училище штата Мэн, он решительно искал светлую сторону во всём происходящем. Да, это заняло какое-то время, но Уилл почти уверен, что у него всё получилось. Начать жить с чистого листа. Видите ли, когда вы растёте в маленьком городе, где все друг друга знают и вы знаете каждого, кого когда-либо встречали (возможно даже с детского сада), то присутствуют кое-какие сложности с тем, чтобы начать всё заново. Конечно, бывают исключения – Дастин, например. Ему удалось практически полностью измениться после скачка роста в десятом классе. Он стал выше и шире, снял брекеты, подстригся, вступил в футбольную команду и внезапно перестал быть «Беззубым Хендерсоном». Теперь это был Дасти Хендерсон – парень, из-за которого девчонки смущённо хихикали в школьном коридоре, а парни даже немного завидовали. Это был парень с шансом стать королём выпускного вечера, парень, которого все и всегда звали на вечеринки, парень, который со взгляда со стороны не очень-то и вписывался в тусовки, но по какой-то неизвестной причине всё равно зависал с остальными. Он изменился достаточно резко для всех, и теперь, когда люди вспоминают прошлого Дастина, то смеются, подкалывают его и говорят что-то вроде «Вау, даже не верится, что ты таким был!». И это, опять же, исключение, потому что все постыдные задротские вещи, которые Дастин делал ранее, стали в итоге локальными шутками, которые по сей день вспоминают, чтобы его подразнить. Уилл же исключением не был. Он был «педиком» с тех пор, как Трой Китон обозвал его так; и, когда им было по четыре года, Трой довел Уилла до слёз, разорвав и растоптав все его рисунки. Он был «педиком» в начальной школе, когда позволил учителю показать всему классу рисунок своего радужного корабля. Он был «педиком» в средней школе, когда все остальные мальчики фанатели по пышногрудым актрисам, а Уилл не мог назвать ни одной, когда его спрашивали, какая же нравится ему. И он был «педиком» в старшей школе, когда влюбился в своего лучшего друга, и тогда наконец признал, что Трой, каким бы жестоким и инфантильным ни был, возможно, немного догадывался. И он ни разу не смог скрыть истинного себя. До сих пор не может.

***

Итак, на пути к новой жизни, пока Джонатан вёл машину и врубал «The Clash» по радио, Уилл набросал краткий, но лаконичный план на последней странице своего скетчбука и поклялся следовать ему. В то время он даже и не думал, что простая попытка следовать этому плану изменит больше, чем мнение людей о нём. Изменилось гораздо больше. Изменилась его жизнь.

***

По мнению Уилла, самое лучшее в художественной школе – это то, что искусство заменяло практически все предметы. Ему больше не нужно было тухнуть на физкультуре или нетерпеливо ждать, когда же закончится английский. Он больше не избегал домашних заданий, не откладывал выполнение проектов, и он не мог себе позволить даже подумать о пропуске занятия. Каждый урок был его любимым, в каждом занятии было что-то увлекательное, и все учителя были талантливыми и вовлечёнными – просто замечательными, в общем. Но честно говоря, Уилл всё ещё не привык к этому, и особенно к вычурному мистеру Кларку. Однако он мог признать, что к этому можно будет привыкнуть. Когда профессор Тёрнер закончила предыдущее занятие заговорщическим подмигиванием и пообещала что-нибудь интересное на следующем семинаре, Уилл почувствовал прилив энтузиазма. И когда неделю спустя он проснулся в день вышеупомянутого семинара, то был всё так же воодушевлён. Большую часть дня он ходил с учащённым сердцебиением, а на губах время от времени появлялась улыбка, которую он не мог сдержать, и казалось, что чем меньше оставалось до урока, тем больше у него кружилась голова. Но в тот момент, когда Уилл входит в студию и видит фигуру в пушистом белом халате, копной кудрей и лицом, которое заставляет его сердце сжаться из-за человека, которого он любил бо́льшую часть своей жизни, Уилл клянётся, что его сердце остановилось. Он клянётся, что мир остановился. «... Майк?» Уилл еле дышит, его глаза прикованы к впереди стоящему парню, когда тот подходит к одной из постановок, берёт кусочек сыра и с любопытством нюхает его. Уилл моргает один раз. Два. Но это вообще никак не помогает понять, кто перед ним стоит. Челюсть отвисает от шока, Уилл поглощает взглядом каждую веснушку и завиток волос парня, необъяснимым образом стоящего в нескольких десятках сантиметров от него. Когда он натыкается на препятствие – v-образную форму, которую халат образует на обнажённой груди Майка – его затуманенный взгляд скользит по телу парня дальше, и это только усложняет попытку начать трезво мыслить, потому что почти невозможно думать, когда ткань ниспадает на плечи Майка и обрамляет его бледные ключицы. Все мысли улетучиваются, когда кто-то бесцеремонно врезается в него сзади и выводит из транса. Он быстро, запинаясь и тяжело сглатывая извиняется перед девушкой позади него, а она с улыбкой отмахивается и протискивается в класс. Уилл растерянно смотрит ей вслед и даже умудряется дойти до своего рабочего места, но вскоре возвращается к худощавой фигуре таинственно присутствующего здесь Майка Уилера, к его длинной шее и элегантному каскаду кудрей, когда тот откидывает голову назад и ловит подброшенную виноградину своими пухлыми губами. Уилл сглатывает так сильно, что начинает болеть горло, и он заставляет себя отвести взгляд, устраиваясь на своём месте; заставляет себя заняться расстановкой художественных принадлежностей. И всё же, пока он раскладывает свои краски в соответствии с цветами радуги, пока он затачивает каждый карандаш, он физически ощущает присутствие Майка. Что он здесь делает? Что он делает в халате посреди класса по искусству? В последний раз (Уилл проверял) Майк должен был быть в Чикаго вместе с Эл, навещать Кали. Мимолётный взгляд на присутствующих в аудитории дал понять, что его сестры здесь точно нет. Присутствие Майка здесь не имело смысла, но ещё более бессмысленно было то, что он был здесь без Эл. Так… Что происходит? Уилл облизывает пересохшие губы, уставившись на чистый лист бумаги перед собой, и мысленно перебирает всевозможные причины, всё ещё не находя той, что могла бы логически объяснить происходящее. Когда он задумчиво покусывает нижнюю губу, присутствие Майка ощущается как визуальный шум на задворках его сознания, тяжесть, от которой он не может избавиться, и искушение, с которым он не может бороться; и прежде чем Уилл успевает остановить свои мысли, его взгляд снова устремляется прямо на тёмные глаза некого Майка Уилера. Сердце Уилла пропускает удар, когда они встречаются взглядами, когда он настойчиво смотрит на Майка в ответ, находясь в ещё большем шоке, чем когда-либо. Темноволосый парень с любопытством приподнимает бровь, глядя на него, и Уилл чувствует только, как учащается его сердцебиение и лицо медленно покрывается румянцем. Кажется, время остановилось, как вдруг звук открывающейся двери заставляет их разорвать зрительный контакт. – Доброе утро, класс! – профессор входит в кабинет с кипой бумаг в руках, направляясь к столу со своей привычной жизнерадостностью. – Я вижу, вы все уже познакомились с нашим сегодняшним гостем. Профессор Тёрнер небрежно бросает свои документы на стол и поворачивается к ним; её глаза блестят так, что Уилл очень осторожно переводит взгляд с неё на теперь отвлечённого Майка. Его внимание переключилось на крекеры, украшающие стол, и взгляд Уилла падает на его длинные худые пальцы, которыми Майк «тасует» печенье, словно игральные карты, между тем рассеянно отправляя его в рот. Уилл ловит себя на том, что пялится на губы Майка, обхватывающие крекеры на несколько мгновений дольше, чем считалось бы уместным, после чего тот с жадностью их проглатывает. Звук хлопков в ладоши возвращает Уилла в реальность достаточно надолго для того, чтобы понять, что он просто пропустил все указания, о которых только что говорили, потому что был слишком занят, пожирая глазами Майка Уилера. Профессор Тёрнер, сияя, подзывает того широким драматическим жестом, и театрально произносит: «А теперь, молодой человек, давайте же начнём работать!». Уилл сначала хмурится от этого заявления и всё ещё сидит в замешательстве, наблюдая за движениями Майка. Тот шутливо отдаёт честь профессору, прежде чем направиться в середину класса. Всё такой же недоумённый Уилл наблюдает, как Майк драматично выходит на кафедру, отряхивает руки от крошек, хватается за края халата и просто... Сбрасывает его. Уилл на мгновение фокусируется на глухом звуке ткани, пока она спадает с плеч Майка и тут же приземляется на линолеум; и прежде чем снова поднять глаза, до него начинает доходить, что только что произошло, и он перестаёт дышать. Господи. Всё, что он может видеть, – это созвездия, которые веснушки Майка образуют на его бледной коже, на каждом дюйме его обнажённого тела, от сильных плеч до упругой линии живота и икр. Это привлекает внимание Уилла на несколько долгих мгновений, пока он не отвлекается на почти ощутимую мягкость вещей, которых – Уилл совершенно уверен – он никогда раннее не видел, таких как внутренняя сторона бедра Майка и плавный изгиб его задницы. Конечно, у Майка существуют части тела, что абсолютно ни для кого непостижимы (не непостижимы настолько, что не существовали бы, конечно), Уилл всегда знал, что у Майка был член, он просто никогда не думал… Что увидит его в реальности, а не, например, во влажных подростковых снах и чисто случайно пару раз в раздевалке. Но он видит его член прямо сейчас. Увенчанный щёткой кудрявых тёмных волос, которые казались мягкими на ощупь. Уилл на сто процентов уверен, что он никогда в жизни не видел никого настолько откровенно, кроме самого себя, и он чувствует себя чуть ли не опьянённым от внезапности, с которой только что столкнулся. И в тот момент, когда его взгляд скользит по телу перед ним, он снова встречается с этой парой тёмных глаз, и каждый удар сердца отдаёт болью, а потом, кажется, сердце перестаёт стучать вовсе. Потому что у этого парня глаза, в которых мерцает лукавый огонёк, очень близкий к самодовольству, а его губы растягиваются в обольстительной ухмылке; сочетание черт настолько пугающе и притягательно чуждо, что заставляет Уилла осознать: этот человек – не Майк. Уилл всё ещё не может пошевелиться от шока, не может отвести взгляда, когда его высохший язык скользит по уголкам губ. Парень следит за его движениями с настолько вопиющим откровением, что Уилл чувствует, как его покалывает от силы его румянца, чувствует, как дыхание сбивается, и именно этот скачок кислорода заставляет его наконец опустить глаза на мольберт и поддаться небольшой внутренней панике. Абсолютно точно не Майк. Что, мать вашу, тут происходит? Что это за человек и почему он так похож на Майка? Но это не Майк. Правда ведь? Правда. Уилл почти на сто процентов уверен, что это не Майк. Потому что… При взгляде на него он не ощущается как Майк. И потому что Уилл уверен, что никогда не видел такого... Соблазнительного выражения лица Майка, не говоря уже о том, чтобы оно было для него. Итак, это был не Майк. Но кто это тогда? Уилл незаметно оглядывает класс в поисках ответа на этот вопрос и видит, что все остальные всецело поглощены рисованием. Его одноклассники равнодушно смотрят на обнажённого парня посреди аудитории и усердно работают, и Уилл замирает, осознав, что от него ожидают того же. Он беспомощно хлопает глазами и поглядывает на профессора Тёрнер, чтобы убедиться, что она работает со своими бумагами и на него не смотрит. Занятие рассчитано на час; быстрый взгляд на часы, и Уилл понимает, что у него есть ещё около пятидесяти минут. Всё ещё пребывая в ужасе, он снова смотрит на натурщика, стоящего в центре класса. Двойник Майка теперь задумчиво смотрит куда-то в стену и немного ёрзает, пока звуки рисования заполняют тишину класса. Уилл знает, что настолько пристально смотреть на этого парня в данной ситуации уместно – по идее, сейчас все присутствующие этим занимаются – но он всё ещё ловит себя на том, что пялится на лицо Майка, восхищаясь его длиннющими ресницами и тем, насколько неописуемо красиво его волосы спадают на лицо. Они снова встречаются взглядами, но на этот раз Уилл не отводит глаза, хоть это и стоит ему огромных усилий. Он облизывает пересохшие губы, берёт карандаш, и его глаза ловят блеск тёмно-карих напротив. Уилл глубоко (настолько, насколько это сейчас возможно) вдыхает и, наконец, прикладывает грифель к бумаге.

***

«Волосы этого Майка немного длиннее», признаёт Уилл, пока рисует их лёгкими движениями, после чего прорабатывает каждый завиток и каждую волну. «И мешки под глазами стали темнее», отмечает Уилл, тушуя угольные пятна. И губы у него совсем другие – искусанные и потрескавшиеся, как будто их изодрали до крови, как будто их постоянно нервно теребили, и Уилл изображает сухую кожу бледными очертаниями карандаша. На его переносице – светлые и практически симметричные рубцы, которые едва можно заметить, и Уилл подчеркивает их резкими движениями ластика. Выглядел этот Майк более подкаченным, чем раньше, и эта небольшая разница заставляет Уилла задуматься: может, он успел стать таким за то время, что прошло с их последней встречи? Байерс схематично обрисовывает очертания его рук, прежде чем начинает их детализировать. Честно говоря, Уилл рисовал Майка столько раз, что ожидал, что этот процесс будет ему знаком. Но, как ни странно, он таким не оказался. Что-то было не так, и каждый раз, когда Уилл замечал малейшую разницу между этим парнем и Майком, его Майком, то он всё больше убеждался в том, что это два отдельных человека. Но несмотря на все их различия, кое-что их всё-таки их объединяло, и отрицать этого было нельзя: этот парень был безумно красив. Красив настолько, насколько Майк был красивым для Уилла. Но обворожительность этого парня поражает Уилла несколько по-другому. Уилл увлечён перенесением всей его красоты на бумагу, ему так хочется подчеркнуть её в своей работе, но у него всё ещё перехватывает дыхание всякий раз, как он поднимает глаза и вновь сталкивается с устремлённым на него взглядом. Уилл не может объяснить, что с ним происходит, но каждый раз, когда он сталкивается со взглядом того парня, тот бесстыдно рассматривает его в ответ, и в его взгляде читается блеск с примесью чего-то жгучего. Сердце Уилла начинает биться быстрее каждый раз, когда их взгляды встречаются, и он клянётся, что с каждой секундой краснеет всё сильнее, но не отводит взгляда. Больше не отводит. 1. Быть более уверенным. Уилл поджимает губы, когда в его сознании всплывает эта строчка; он выпрямляется и с вызовом смотрит в глаза парню напротив. Тот выгибает бровь, во взгляде – вопрос, и Уилл готов поклясться, что чувствует собственный пульс в кончиках пальцев. Он в который раз облизывает губы и медленно, уверенно и нерешительно одновременно осматривает парня сверху вниз. Он пытается выглядеть так же непоколебимо, когда вновь смотрит на его лицо, пытается бороться с желанием казаться смельчаком, и он до сих пор в шоке с самого себя, когда осознаёт, что всё ещё не отвёл глаза. Он видит, что у кудрявого расширяются зрачки и слегка раздуваются ноздри при взгляде на него, и Уилла в жар бросает, что он аж поёживается. Прерывистый вздох. Уилл больше не в состоянии отвести взгляд, он целиком и полностью тонет в карих глазах впереди стоящего парня, и уже второй раз за день из-за хлопка в ладоши профессора Тёрнер у него чуть сердце не останавливается. – Ну что, мастера? Отложите свои карандаши, – профессор Тёрнер говорит, забавно шевеля губами, после чего поворачивается к двойнику Майка и сердечно его благодарит. – Спасибо за вашу работу, мистер Тозиер, теперь можете одеваться. Что касается остальных, пожалуйста, убедитесь, что подписали свою работу, прежде чем сдать её мне. Я повторяю, пожалуйста, убедитесь… Уилл невольно следит за натурщиком ещё несколько мгновений, прежде чем слышит слова профессора и опускает взгляд. Сердце бешено колотится, в голове только одно слово. Тозиер. То-зи-ер. Не Уилер. Уилл одновременно рад и сбит с толку; он хмурит брови и задаётся вопросом, как люди могут выглядеть настолько идентично, будучи не одним и тем же человеком или не родственниками. Или может, они всё же как-то связаны? Кровно, например? Может быть… – Привет. Уилл поднимает голову на звук, его глаза расширяются, когда он видит перед собой ухмыляющегося Тозиера, снова одетого в свой халат, смотрящего на него с необъяснимым огнём в глазах. У Уилла пересыхает во рту. – Ты хочешь... Потусоваться или что-то типо того? У Уилла отпадают все вопросы, пока он снова таращится на Тозиера и слышит эхо своего сердцебиения где-то в глубине сознания. 1. Быть более уверенным. 2. Быть более уверенным. 3. Быть более уверенным. «...Или что-то типо того?..» Уилл ловит себя на том, что говорит шёпотом, его глаза уже в который раз встречаются с глазами парня, нависшего над ним, и в его взгляде проглядывается что-то неизвестное раннее, что-то такое же новое, как его губы, что сейчас растягиваются в усмешке. Уилл пожимает плечами. «Или что-то типо того».

***

– Как тебя зовут? – Уилл обнаруживает, что задаёт вопрос, задыхаясь в перерыве между головокружительными поцелуями, которые возобновляются раньше, чем он успевает перевести дыхание. Уилл издаёт звук, который находится где-то между стоном и удивлённым вздохом, когда его обхватывают за бёдра и приподнимают, и теперь его спина вдавливается в одну из полок кладовки. Ему, если честно, даже почти что плевать, что полка неприятно врезается в его позвоночник, пока мягкие губы выцеловывают его щёку, пока они касаются чувствительного места за ухом, пока этими губами оставляются достаточно сильные засосы, чтобы заставить ресницы Уилла трепетать. – Имя… – Что ж, я рад, что ты спросил, красавчик, учитывая, что в ближайшие несколько минут ты будешь выкрикивать именно его, – говорит двойник Майка с похотливой усмешкой, которую Уилл чувствует на своей коже. Он прикусывает мочку уха Уилла слишком неожиданно, от чего тот снова стонет. – Ричи Тозиер, к твоим услугам, прелесть. Я здесь для того, чтобы удовлетворить все твои сексуальные желания: от эксгибиционистского траха глазами до лучшего в твоей жизни оргазма всего лишь за пять минут. Мне это в удовольствие. И тебе тоже будет приятно. И Уилл нервно смеётся над его словами, несмотря на то, что с каждой секундой краснеет всё сильнее; его смешок тут же превращается в стон, когда Ричи – Ричи(!) – тесно прижимается к нему; махровая ткань его халата только усиливает трение между ними. Поцелуи возобновляются вновь. – А как тебя зовут, милый? – спрашивает Тозиер после настолько глубокого и грязного поцелуя, что у Уилла звёзды перед глазами. – Уилл, – отвечает он, судорожно дыша. Он отпускает плечи Ричи и обвивает руками его шею, в то время как другой вжимается в него, заставляя Уилла стонать при каждом втором вздохе. – Уилл Байерс. И Ричи улыбается так сладко, что Уилл чувствует, как его бедное сердце пропускает удар уже в сотый раз; он щурится, пока плавно ставит Уилла на ноги. – Ну, Уилли-Би, предупреждаю, я собираюсь навсегда испортить тебе представление о минете. Ничто и никогда не сравнится с этим. Тебе придется либо вечно трахаться со мной, либо уйти в монастырь, – говорит Тозиер, медленно опускаясь на колени. Он расстёгивает пуговицу и молнию на брюках Уилла. – Обращайся. – Что? Ты... – Уилл пытается его остановить, правда пытается, но единственный внятный звук, который он в итоге издаёт – это срывающееся «о». Потому что Ричи не даёт пустых обещаний.