О моей любви к тебе

      Погладив предпоследнюю страницу своего старого, исписанного альбома кончиками пальцев, Кавех тяжело вздыхает.       Сейчас, имея всестороннюю поддержку от дорогих ему людей, живя с чувством, что он может опереться на чужое плечо в сложной ситуации, возвращение к этому, пережившему кучу его головокружительных взлётов и болезненных, выбивающих дух падений, кусочку прошлого вызывает так много противоречих друг другу чувств, что Кавех медленно задыхается в них, тонет, не в силах выбраться на поверхность — да и не желая этого, на самом деле.       Тигнари сказал ему, что чтобы пережить свои проблемы, надо иметь мужество столкнуться с ними лицом к лицу, пронести через себя все испытанные тогда эмоции, пережить их и просто... отпустить.       Дать им раствориться в воздухе; в космической пустоте.       Очистить разум и идти дальше с высоко поднятой головой.       Кавех кладёт дрожащую ладонь на исчерченные чернилами, грязные листы, выдыхает и закрывает глаза, погружаясь в ту пучину боли и опустошённости, в ту старую, давнюю, душащую его и по сей день, вину, в те свои тёмные моменты ощущения полного одиночества в этом огромном мире.       В свои слёзы и поражения за поражениями, когда сумерцы начали всё больше упразднять искусство, когда эстетические, художественные работы архитекторов больше не принимались обществом, когда Академия с каждым годом накладывала всё больше ограничений на любое проявление творчества; в своё счастье и приливные волны вдохновения, в своё предвкушение от самого грандиозного своего творения в жизни — и в своё опустошение, в сосущую пустоту и отчаяние, когда распространившаяся зона Увядания уничтожила всё, на что он положил весь свой талант и умения, все силы и глубоко подавляемое желание творить.       Кавех погружается всё глубже, и глубже, и глубже... пока тихо, дрожаще не выдыхает, пока не открывает наполненные слезами глаза, пока не пытается рвано, хрипло дышать, прижимая колени к груди в попытке закрыться, спрятаться от этого жестокого мира, пока...       Пока не чувствует прижавшееся к нему плечо, пока тепло чужого тела не окутывает его бок в слабом напоминании о даримой поддержке.       Кавех старается не думать, кто это, когда наклоняется ближе, приваливается всем весом своего тела к чужому, опираясь лбом о плечо — но висящий напротив его взгляда Дендро Глаз Бога мерцает ярко, режет глаза своим светом.       Аль-Хайтам ничего не говорит, даже, скорее всего, не смотрит на него, и Кавех кусает губы, чувствуя расплывающийся по зубам вкус крови, сжимает в ладонях жёсткую ткань плаща и жмурится.       Развалиться на части в знакомом, почти родном присутствии Аль-Хайтама оказывается проще, чем он мог когда-либо подумать.