О моей любви к тебе

      Кавех удивлённо моргает, когда заходит в дом и видит развалившегося на диване, с книгой в руке, Хайтама, что сначала лениво переводит безразличный взгляд на него, а после возвращается обратно.       Кавех с одного мимолётного взгляда понимает, насколько на самом деле скучно Хайтаму, и как его абсолютно не интересует то, что написано в, — Кавех щурится, пытаясь разглядеть название, — подаренном Путешественником на День Рождения Хайтама сборнике Тысячи ночей. Кавех хмурится, окидывая взглядом гостиную — снова захламлённую многочисленными книгами самой различной тематики.       Его не было всего три дня.       — Что ты здесь делаешь?       Аль-Хайтам приподнимает бровь в ответ, поворачивая к нему голову и откладывая книгу в сторону: явно же искал повод отвлечься, невыносимый учёный!       — Я не могу находиться в своём же доме?       Кавех машет ладонью, качая головой:       — Разве ты не должен был выйти на работу? Ты же Великий Мудрец, у тебя наверняка накопилась куча дел.       — Во-первых, Исполняющий обязанности Великого Мудреца; во-вторых, — Аль-Хайтам тяжело вздыхает и прикрывает глаза, откидывая голову назад и опираясь макушкой о подлокотник. — У меня отпуск.       Кавех задумчиво мычит, ещё раз осматривая комнату — вещей Сайно не видно, как и его самого; да и будь Сайно дома, Аль-Хайтам бы показательно не страдал, лёжа на диване прямо перед дверью, как какая-то королева драмы.       Отсюда вытекает две теории: первая — что Сайно отошёл по делам, оставив Хайтама одного на неопределённое количество времени, а вторая...       Кавех подозрительно спрашивает, чтобы убедиться в своих мыслях:       — Без Сайно?       Аль-Хайтам пронзительно смотрит на него и закатывает глаза, видимо, догадавшись, о чём он думает.       — Без.       А вторая — что Сайно, в отличие от Аль-Хайтама, отпуск не брал. Из чего уже возникает вопрос: а так ли уж добровольно было согласие Хайтама?       Кавех поворачивается в сторону кухни, спиной к Хайтаму, чтобы скрыть дёрнувшиеся в весёлой улыбке губы. Сайно оказывается ещё более ужасающим, чем его описывают народные слухи.       Тигнари не отходил от него дальше, чем на десять шагов целых два дня, прежде чем удостовериться в его полном здоровье и успокоиться. Сайно же, кажется... нужно времени гораздо больше.       Бедняга, — Кавех почти хочет сочувствующе похлопать Сайно по плечу в знак утешения — Хайтам действительно бывает абсолютно несносным, невозможным и раздражающим.       — Та-ак, значит, ты опасаешься наказания от Сайно и поэтому лежишь здесь и покрываешься плесенью?       — Нет, это не так, — Хайтам громко фыркает и прикрывает ладонью глаза — но книгу в руки не берёт, настолько очевидно наслаждаясь разговором с ним больше, чем мифами и легендами из ограниченного издания сборника, что Кавех очень хочет громогласно рассмеяться.       — Мгм, конечно.       Как давно они получали удовольствие от разговоров друг с другом? Кажется, в те далёкие, смазанные на сегодняшний день, времена обучения в Академии.       Тогда им было интересно и весело вместе проводить исследования; сейчас же их отношения стали странными... и сложными.       Между ними слишком много боли, слишком много непониманий и недоразумений, слишком различные взгляды на жизнь, чтобы мирно уживаться вместе.       Кавех знает это и винит себя: что стоило тогда поверить Аль-Хайтаму, принять существующую реальность? Но нет, взыграла гордость, взыграли принципы и наивная вера в чудо.       Тогда чужие разумные слова казались ударом таким же болезненным, как внезапная весть о смерти отца, как утопающая в горе и депрессии мать, а впоследствии — и как уничтоженный разросшейся зоной Увядания первый вариант Алькасар-сарая.       Падать с небес юношеских мечтаний было больно, осознавать истинный смысл слов Аль-Хайтама о несовершенстве мира — ещё больнее.       Но стоило только понять, принять чужое видение мира, сопоставить его со своим — и словно бы дышать становилось немного легче, ведь даже в нём, таком грязном и прогнившем, Кавех неизменно следовал бы своим правилам, своим принципам и морали.       Ничего бы не изменилось, в конце-концов.       Кроме, разве что, отношений с Аль-Хайтамом. Возможно, они были бы менее враждебными, чем сейчас.       Кавех тихо вздыхает и косится в его сторону — за это время Хайтам успевает снова схватить книгу и повернуться лицом к спинке дивана, а спиной — к двери, чуть подтянув ноги к животу, сворачиваясь в не совсем уютный на вид, отталкивающий своей холодной аурой, клубок.       Из-под задравшейся футболки виднеются алеющие точки засосов и обработанные, заклеенные пластырем, пятна укусов, и Кавех закатывает глаза, открывая дверцы холодильной камеры и начиная готовить ужин — симбиоз этих двоих был предписан на небесах, не так ли?