Укрытое снегами зло

Я рывком сел в постели. Истошный Олин визг и вид её внутренностей в окровавленном снегу острым мечом пронзил мой разум. Пошарив рукой по тумбочке, я нащупал очки. Тяжело дыша, я надел их и оглядел комнату. Рядом с моей кроватью, сидя на табуретке и склонив голову на мою подушку, спала Оля. Живая, тёплая, целая и невредимая. Похоже, она побоялась выйти из комнаты, пока дома бушевали родители. Вспомнив вчерашнюю ссору, я невольно поёжился. В семье все становилось только хуже. Понять бы еще, что из ужасов минувшей ночи сон, а что было на самом деле. Но сейчас это было не так важно. Я изо всех сил обнял заспанную Олю, разбуженную моим резким движением. Сестрёнка непонимающе глядела на меня. — Тоша, ты чего? Я не ответил. Слишком рад был видеть её. Главное — с ней всё хорошо. — Что вчера было? — наконец спросил я. — Мама с папой кричали громко. Тарелки били. Ты прибежал откуда-то сам не свой, сидел со мной, пока они шумели. А потом тебе стало плохо, я помогла тебе дойти до кровати и ты сразу уснул. Я сидела у тебя, боялась. И уснула как-то, — рассказывала девочка, пока я хмуро глядел в зеркало. Казалось, вот-вот из глубины стекла выгляну другой я. Зайчик. Я подошёл к окну. Солнце было уже высоко, должно быть, скоро полдень. Казалось бы, чудесный субботний денёк, но… Кровь застыла у меня в жилах. Я узнал бы этот силуэт из тысячи. Выше любого взрослого мужчины, он стоял среди деревьев и… играл. Я распахнул окно, и до меня донеслись звуки флейты. Вот только сейчас она не звучала чарующе и мирно. Резкий, жуткий свист впивался в уши, ввинчивался в виски словно дрель. Заметив меня, Козёл медленно повернулся и побрёл в чащу. Тени деревьев тянулись к нему, стремясь слиться с его тенью. Вслед за ним побежали силуэты поменьше. Звери. — Антош, ты чего? Чего замер? — голос сестры звучал испуганно, — Ты сегодня странный какой-то. — Нет, всё нормально, — пробормотал я, чтобы не расстраивать девочку, хотя сердце моё ушло в пятки и теперь билось где-то на одном уровне с полом. — Завтракать пойдём? — несмело спросила Оля, чтобы не затягивать молчание. — Ага, — голос мой звучал невнятно и как будто со стороны, — Умоюсь и приду.

***

Завтрак прошёл в смятении. Родителей дома не было. Оля то и дело поглядывала на меня, пытаясь угадать, что же меня беспокоит, но ничего не говорила. Я торопливо жевал блины, приготовленные мамой утром, и в панике размышлял. Они здесь. Они придут за нами. Нет, надо что-то придумать. Они требовали угощения. Человечины. Но я не могу обречь никого на смерть! Спросить бы у кого-нибудь совета. Но я даже рассказать никому не могу, люди покрутят пальцем у виска и в лучшем случае откажутся со мной разговаривать. А впрочем… Скрип старого дискового телефона заставлял меня нервничать еще сильнее. Что сказать? Как можно передать то состояние, в котором я сейчас находился? Каждый гудок словно вытягивал из меня силы. Наконец трубку сняли. — Алло? — Привет, Полин, — я удивился тому, как слабо прозвучал мой голос. — Привет, Антош. Как поживаешь? — Если честно, не очень. Мне помощь нужна, — внутри всё сжалось. Поверит ли она в весь этот кошмар? — Что случилось? — голос девочки прозвучал обеспокоенно. — Давай встретимся, заодно объясню. По телефону такое не расскажешь. — Хорошо, — судя по голосу, Полина была в замешательстве, но не стала допытываться. Я повесил трубку. На душе стало немного легче. Мне хотя бы будет кому рассказать то, что творится внутри. — Тош! Оля стояла у меня за спиной в дверном проёме. — Ты точно какой-то не такой сегодня. Даже посуду за собой не помыл. — Ой, Оль, вымой сама, я тороплюсь, — рассеяно ляпнул я. Не сразу я заметил недовольное выражение на лице девочки. Сейчас она снова была до ужаса похожа на маму, когда та сердится. «Что же я творю?» — пронеслось в голове. Через силу я опять включил бодрый тон. — Ладно, сейчас пойду вымою. А потом мультики тебе включу. — Вместе посмотрим? — Нет, я пойду погуляю немного с Полиной. — С Поли-и-и-иной? — протянула она, — Это же твоя подружка, про которую ты рассказывал? — малышка рассмеялась, — Хорошо, иди, конечно! Обещаю вести себя хорошо! От её сердитости не осталось и следа.

***

Полина улыбалась, пока я шёл ей навстречу. Я решил не вываливать сходу все ужасы, о которых мне предстояло рассказать. Это может подождать. — Как ваша с Ромкой прогулка? — первым делом спросил я после приветствия. — Знаешь, гораздо лучше, чем я думала! — просияла Полина. Её щёки зарумянились, — Ты был прав. На самом деле он вовсе не такой плохой, каким кажется. Так… О чём ты хотел поговорить? Мне безумно не хотелось омрачать её радость своими жуткими рассказами, но сил держать всё внутри у меня уже не было. Поначалу моя подруга глядела обеспокоенно и недоверчиво, но по мере того, как я во всех подробностях живописал последние события моей жизни, её глаза раскрывались всё шире, и в них отразился неподдельный страх. — Значит, это всё правда? — тихо спросила она, когда я замолчал, — Мне в последнее время постоянно снятся кошмары. И в них эти звери мелькают, о которых ты рассказал. Нападают на детей, утаскивают в лес. Я иногда выглядываю в окно, и среди метели мне мерещатся тёмные силуэты в масках… Так что же, они и правда есть?! — девочка сорвалась на крик. Её била крупная дрожь. — Ага. И сегодня они придут за мной, — мрачно откликнулся я, — Ты ведь знаешь, что я не смогу дать им то, чего они хотят. — Конечно. Я уверена, ты ни за что бы так не поступил. Мы невольно замедлились, проходя мимо дома Смирновых. Через окно я увидел сидящую за столом Лилию Павловну. Одной рукой она подпирала голову, в другой держала какой-то квадратик. «Фото Кати, » — догадался я. Плечи нашей учительницы подрагивали, она плакала. Мне стало не по себе, и я ускорил шаг. Полина поспешила за мной. — Знаешь, — сказала вдруг она, — На твоём месте бы постаралась об этом не думать. — Ты шутишь что ли — не думать? — возмущённо ответил я. — У меня такое ощущение, что это всё пустые угрозы. Я не знаю почему, просто мне так кажется. Всё будет в порядке. Обещаю. Мы прошли дом, в котором жила семья Бабуриных. Несмотря на морозец, бабушка Семёна терпеливо сидела на старой скамеечке, вглядываясь вдаль. Словно ждала, что из-за поворота улицы вот-вот покажется внук. Во двор вышел грузный усатый мужчина. Бросив на нас усталый взгляд, он повёл старушку домой. — Хотя бы сейчас постарайся отвлечься, — серьёзным тоном сказала Полина. — Легко сказать, когда все вокруг напоминает… Стоило мне это сказать, я получил снежок в плечо. — Эй! — воскликнул я. — Что? — невинно спросила Морозова, хитро улыбаясь. — Знаешь же, что будет месть? — я прищурился и начал скатывать собственный комок из снега. — Посмотрим! Мы начали играть. Катая снежки, целясь и уворачиваясь, я окунулся в беззаботность. Хотя бы ненадолго получилось выбраться из лабиринта ужасов, в котором блуждал мой разум. Мы радостно смеялись и веселились, пока не появился он. Покачиваясь, он шёл по улице, глядя прямо перед собой. Заметив нас, он остановился и крикнул: — Э, малые… Вы ж вроде с Ромкой моим корефанитесь? — Ну… Да, — настороженно ответил я. — Ик… А чё это он домой вчера не явился? Может, говорил чё? — Пятифанов-старший пялился пьяными стеклянными глазами куда-то в пустоту между нами. — Нет, он ничего не сказал, — по спине пробежал неприятный холодок, не имеющий ничего общего с морозом и снегом, сыпавшимся мне за шиворот. Ромка не вернулся домой? — Ну лан, — последовал взмах рукой в неизвестном направлении, — Придёт ещё. Он поплёлся дальше, а мы обменялись встревоженными взглядами. Я постарался как можно быстрее убедить себя, что, когда Тихонов вчера выставил нас за дверь, Пятифан просто пошёл искать Бяшу, который, к слову, тоже неизвестно куда запропастился. Увидев Чёрный Гараж, он убежал, не разбирая дороги, куда подальше. Но сейчас у меня не было сил волноваться ещё и за этих двоих, когда мне и моим родным грозила опасность. Мы с Полиной ещё гуляли какое-то время, и мне удавалось не думать о том, что меня ждёт. Но как только мы разошлись, и лучезарный свет её улыбки растаял в снежной дали, отчаяние вернулось. Нет, хуже того: оно нарастало с каждой секундой, тянуло вниз, словно камень, привязанный к шее, сдавливало горло тисками. Казалось, никто из домашних не заметил моего состояния. Так даже лучше. Не уверен, что я выдержал бы расспросы и необходимость придумывать отговорки. Уснуть я, понятно дело, не мог. Я сидел на кровати, обхватив колени, то и дело начиная раскачиваться взад-вперёд от безысходности. Опасность мерещилась мне всюду, в каждом углу моей собственной комнаты. Десятки жутких, до дрожи правдоподобных сцен расправы надо мной и моей семьёй возникали в моём воспалённом сознании. В ушах стояли голоса чудовищ, жаждущих сожрать нас. В своих терзаниях я не заметил, как провалился в сон.

***

Разбудила меня музыка. Не отдавая себе отчёта, я подбежал к окну. Он явился. Стоял в свете фонаря и следил за моим окном, играя на своей поганой костяной флейте. Я попытался спрятаться, заткнуть уши, но не успел. Первые ноты уже околдовали меня. Мелодия вновь была убаюкивающей, усыпляющей внимание. Я не мог сопротивляться. Медленно застегивая куртку, я вслушивался в чарующие звуки. Как только я вышел из дома, Козёл прекратил играть. — Здравствуй, Зайчик, — прорычал он. Однако в его голосе не было насмешки или злобы, как раньше. Скорее… усталость. — Здравствуй, — ответил я без всякого выражения. Я не понимал, почему он так подобрел, почему пришёл один, но слишком устал, чтобы искать отгадки. На переживания уже не осталось сил. — Идём со мной. Мне есть что тебе рассказать. Садись. Хозяин Леса увеличился в мгновение ока, став ростом почти с наш дом. Он склонился к земле, и я забрался к нему на плечо. Чары уже прошли, но я больше не боялся его. Не ощущал от него угрозы. Лишь печаль. Он медленно двинулся к моему дому. Вот теперь я заволновался. — Не бойся, — сказал он, поняв, что я чувствую, — Я не стану вредить им. Просто… хочу посмотреть. Подойдя вплотную к домику, он долго и пристально разглядывал моих родителей. Сидя у него на плече, я тоже мог наблюдать на ними сквозь толстое стекло. Их лица выглядели такими спокойными во сне, словно днём они не испытывают постоянной злости друг на друга. Они просто спали рядом. Не кричали, не язвили, просто были вместе. Обойдя дом, Козёл задержался у окна Оли, чтобы поглядеть и на неё. Моя сестрёнка мирно дремала. Впрочем, она поморщилась, когда мы заслонили фонарь и свет перестал проникать в комнату. Но к тому моменту, как она разлепила сонные глазёнки, Хозяин Леса спешно отступил, и девочка увидела в окне всё тот же фонарь, спокойно освещающий ночную поляну. Козёл неторопливо направился в сторону леса. — Люди во сне такие милые. Такие беззащитные и тихие. Кажется, только во сне они перестают ненавидеть. — Вот бы так хоть иногда было и днём, — ответил я. Он согласно кивнул. — Прости, что заставляю тебя проходить через весь этот кошмар, — произнёс Козёл после долгого молчания. Он шагал среди деревьев, любуясь блеском снега в лунном свете, — Поверь, я остановил бы это, если бы мог. — О чём ты говоришь? — я порядком растерялся, — Ты же тут главный, весь лес — твой! — И всё же есть вещи, которые даже мне не под силу. А вот тебе — ещё как. Я расскажу тебе о том, кто я такой, и тогда ты сам всё поймёшь. Я помню, твоя подруга Полина рассказывала тебе местное предание о погибшем охотнике… — Откуда ты узнал?! — перебил я. — Поверь, я слышу всё, любое слово и даже мысль. Так вот. С тех самых пор в этих краях поселилась тьма. И с годами её становится всё больше. Я чувствую в людях ярость, страх, горе, страдание. И от моего присутствия они лишь множатся и подпитывают меня. Такой вот замкнутый круг. Человеческое зло поддерживает жизнь во мне и зверях, оно накапливается в нас, и мы плодим ещё большее зло. — То есть все люди здесь мучаются… Из-за тебя? И ты ничего не можешь с этим сделать? — Я давно прекратил бы это, будь у меня такая возможность. Представь себе, я не желаю ничего дурного живущим здесь людям. Но моя боль, моя вечная агония стократ усиливают тьму в их душах. — Ты — тот самый охотник? — догадался я. — Верно, — чудовищная морда не менялась, но по тону я предположил, что Козёл улыбается. Звучало это по меньшей мере дико. Бессмертная тварь, одним своим существованием обрекающая других на страдания… Большое всего пугало то, что безумные слова Козла подтверждались реальными фактами. Родители стали ругаться в разы чаще с того дня, как мы переехали сюда. Галлюцинации мои тоже участились. Но если всё действительно так, как он сказал… Получается, ребята, которые меня обижали, сами по себе не были плохими? Каждый из них так или иначе страдал. Непростая жизнь посеяла в их душах семена страдания, а Хозяин Леса — своего рода удобрение, заставляющее семена расти и давать жуткие плоды. Не будь его, они никогда не стали бы такими, какие они сейчас. — А как же все похищенные, растерзанные дети? Это ты называешь «не желаю никому дурного?» — Это дело рук зверей. Я не имею над ними такой власти, чтобы запретить или помешать это делать. Они тоже питаются тёмными чувствами, но когда им хочется особенно сильных мучений, они ищут себе жертву, наслаждаются её отчаянием, а затем и плотью… А вот и то, что я хотел тебе показать. Перед нами стоял Чёрный Гараж во всём своём «великолепии». Мне тут же вспомнилось, как всего сутки назад мы с Ромкой стояли у его ворот и переминались с ноги на ногу, думая, стоит ли входить. Что-то мне подсказывало, что решение убраться подальше и пойти в милицию было одним из лучших в нашей жизни. — Вы зря пришли той ночью. Твоих друзей схватили. Крики одного из мальчишек, того, что убегал, услышал Медведь. Другого поймал Волк, когда он шёл домой из участка. Сердце моё упало. Конец Ромке с Бяшей. — Все украденные зверьми дети ещё живы, — произнёс Козёл, — Спасти их или нет — решать тебе. Если ты бросишь их… Я пойму. Всё-таки они сделали тебе немало дурного. Если нет — приходи завтра днём. Днём мы слабее, и никто из зверей не сможет причинить вам вред. — Я подумаю, но… я не помню дороги. Хозяин Леса указал на далёкий-далёкий свет, теплящийся меж заснеженных деревьев, и зашагал в его сторону. — Для того я тебя и привёл. Запоминай кратчайший путь. — А почему нельзя освободить их сейчас? — Внутри звери. Я сказал им, что решил пока не трогать твою семью, а нагнать побольше страху, устроить для них пир. Поэтому они не пошли за мной. Если они сейчас увидят нас, это может закончиться очень плохо. Как оказалось, свет лился из окна дома Морозовых. Козёл наклонился и заглянул в окно. Полина спала беспокойно, дергаясь во сне, то и дело сжимая подушку. В другой комнате дремал её дедушка Харитон. Когда мы посмотрели в его окна, он нахмурился и забормотал странные слова: «Скырлы-скырлы-скырлы». Мы отправились обратно в деревню. Мне казалось ужасно странным, что я могу вот так беседовать с чудовищем, которому не один десяток лет. От него я не чувствовал ничего плохого, в отличие от людей. Он был словно старый и мудрый товарищ. — Зачем ты рассказал мне всё это? — спросил наконец я. — Мы можем помочь друг другу, Антон Петров. Представь, сколько боли я испытал за эти десятилетия. Я чувствую её каждую секунду, а умереть никак не могу. И из-за моих страданий годами мучаются невинные люди. Освободи меня. В лесу до сих пор лежит моё тело. Похорони его, зажги свечи, окропи могилу кровью. Мой дух упокоится, звери исчезнут, а народ постепенно очистится. Мы долго молчали. Я припомнил ссоры родителей, кричащих от ярости, крушащих то, что попадётся под руку. Вообразил Олю, напуганную, а потом рассерженную, так похожую на маму. Семья висела на волоске. В памяти всплыло лицо Полины, её улыбка, и тут же — её истерика и страх перед этим местом, её беспокойство за дедушку, который, по её словам, стал очень странным. Она чувствовала опасность, исходящую от леса, пусть и не знала его главной тайны. Я подумал о Ромке и Бяше. Мы только-только наладили контакт… Да, может они и не лучшие ребята в посёлке, но они стали такими не по своей вине. Просто родителям было на них плевать. Они ведь не были отвязными гопниками с рождения. Какие-никакие, но они мои друзья. Вслед за ними на ум пришла Катька. Красивая, вредная и… несчастная. Да, у неё были подружки, но я не раз замечал, что посреди разговора с ними она замолкает и грустно глядит в пустоту. От Полины я знал, что год назад у неё умер отец. Может, поэтому она озлобилась на всех? Я поймал себя на мысли, что ни разу не разговаривал с ней нормально. Мы всегда были на ножах, орали друг на друга и оскорбляли. Может, я и с ней бы нашёл общий язык. В конце концов, она точно не заслуживала того, чтобы её живьём сожрали эти уроды. Мне вспомнились ссутулившаяся Лилия Павловна, плачущая над фотографией дочери, пьяный батя Ромки, бабушка Семёна, одиноко сидящая во дворе. Я представил маму Бяши. Вот она режет хлеб на доске, на которой её сын выжег тюльпан к её дню рождения. Обрезав палец, она тихо ругается и беспокойно смотрит в окно, не зная, что он не вернётся… — Завтра Гараж будет на том же месте? Хозяин Леса кивнул, и всё погрузилось во тьму.