Три мертвеца.

Дима перестал чувствовать в момент, когда его мир остался без Миши. Дима понял, чего боялся всё то время, что был рядом с Мишей. Ми-ха-эль. Мир сократился до Мишеньки. До его Мишеньки. До бездыханного ныне скелета, до скелета голого и непохожего на то, что раньше звалось Михаэлем. Дима никогда раньше не думал, что, склонившись к керамической посудине с останками в, поймет, что его Мишенька был внутри. Ныне не было ни рая, ни ада, был Миша, лежавший в глубинах комплекса, поглощённый полимером. Дима впервые пожалел, что забыл сказать сегодня три коротких слова. Паника подступала к горлу, перекрывала возможность здраво мыслить, и тогда Дима схватился за пиджак, оставшийся от Миши. Он не понимал, что делает, когда прижимал к своим щекам шёлковую чёрную рубашку, влажную от контакта с полимером. Ему теперь никогда не спросить на ломанном русском о чём-то, он никогда не попросит того, чего забыт был вкус. Он даже не сможет сказать, что мертвец готов, и Дима был к смерти готов. И Миша не сможет прокричать, как Дима называл его, с ним играя. После-военные репродукторы заливались в просьбе покинуть опасную зону, но Дима готов был остаться. Наплевать был готов на всё, что происходит вокруг. Дима потерялся, стоя над трупом Миши. Дима готов был вытащить из кармана револьвер системы Нагана седьмого калибра, и тогда вышибить мозги себе, оставаясь с Мишей навсегда теперь уже в вечном сне. Дима сам не заметил, когда начал рыдать. Но Дима рыдал, не останавливаясь, сливаясь со стоящим воем в помещении. Дима не верил в Господа Бога, но Дима молил вслух, криком, Господа Бога, чтобы Мишенька вернулся к нему. Его добрый Мишенька, его правая рука, так забавно картавящая Димино имя.

— Я, — запнулся Дима, — тебя люблю.